Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность



ВРОДЕ  СЧАСТЛИВЫЙ


* За отца отвагу или душу...
* Мембрана тронула висок...
* Плыли шляпки плащи и газеты...
* Она идет себя даря...
* Чужая юность и любовь...
 
* Когда деревья...
* Ее спросил сын, в каком веке это было...
* Ночною порой на Жовтневый Палац...
* В губах ее дремлет жажда...


    * * *

    За отца отвагу или душу
    за надежд отчаянных расстрел
    мне осталась только побрякушка -
    детский танк на светлом серебре

    Переврали в темных ямах скрыли
    страшный код их хриплых позывных
    вещмешки
    как сломанные крылья
    за плечами горбились у них

    _^_




    * * *

    Мембрана тронула висок -
    запутавшись в наборе сложном
    ошибся детский голосок
    спросив его - а Лену можно

    Он жил у жизни на отшибе
    и время медленно текло
    в то утро и весна ошиблась
    и медлила звонить в стекло

    И он не заподозрил знак
    хоть был давно душой не полон
    а это робкий ангел так
    о чем-то захотел напомнить

    Он бормотал - не повезло
    предчувствие спустило шину
    но знал что чувство в нем ошиблось
    в наборе сложном дел и слов

    И знак остался не прочитан
    и в трубке замер шорох крыл
    когда он
    детскою ошибкой
    себя нахмурясь ощутил

    _^_




    * * *

    Плыли шляпки плащи и газеты
    эскалатором сонною ранью
    и встречал их портрет неизвестной
    застекленный в казенную раму

    Мастер выписал краскою чистой
    робкий взгляд и девчоночий лоб
    под пилоткой ее хохолок
    полутенью сквозил беззащитной

    Отходя от канона и нормы
    и о том не жалея ничуть
    он прикрыл ее нежную грудь
    темно-синим мазком униформы

    Он нашел влажный тот полутон
    теплый дождь в полусвете рассеянном
    чтоб держал шеи тоненький стебель
    лика юной мадонны бутон

    Но потом он закрыл ее в ящик
    и позволил - слепой от любви -
    многоглазому скользкому ящеру
    ее тонкое тело обвить

    Ангел мимо летел - тихо глянул
    дунул в теплую прядь у виска -
    но глаза ее стали стеклянными
    и в себя перестали пускать

    _^_




    * * *

    Она идет себя даря
    играя платья переливом
    и смотрит прямо в дальний ряд
    открыто но неуловимо

    Небрежный локон разовьет
    нечаянно бретельку сбросит
    проскальзывая по помосту
    движением текучих вод

    Свободная
    она не дразнит
    а вольно тело отпустив
    легко струит улыбки праздник
    в скользящей хищной гибкости

    Поймав летучий взор ее
    теряясь в ослепленьи сладком
    ты как навозный жук пронзен
    коллекционною булавкой

    Как хорошо ей как во сне
    в хмельном движеньи раствориться
    ступни вонзая по струне
    в упругом танцевальном ритме

    Как хорошо смотреть мой бог
    как в юной грации
    небрежно
    сквозь светотени ткани нежной
    струится длинное бедро

    Что так в тебе отозвалось
    когда на миг прервав дыханье
    она уходит
    колыхая
    тяжелою волной волос

    И там где подиума лед
    мерцает у прибрежной кручи
    она помедлит -
    и сойдет
    сойдет движеньем вод текучих

    _^_




    * * *

    Чужая юность и любовь
    весны забытой воздух талый
    замшелой сморщенной губой
    шептала что-то и жевала

    Уйти в себя не замечать
    как прорванный платок уродлив
    как обветшали на плечах
    надкрылья допотопной моды
    в постыдной слабости дрожа
    терять все больше слух и зренье
    медлительностью раздражать
    смиреньем отвечать презренью
    свистящим клекотом в груди
    лиц окликать немые блики
    гримасой жалобной улыбки
    глазами глаз не находить
    мучительно припоминать
    смысл старых дат значенье денег
    терять как бусы имена
    людей предметов побуждений
    испуганно родным стараться
    в зрачки чужие заглянуть
    вину признать и неопрятно
    заляпывать едою грудь
    взлетать совой на голоса
    брезгливую встречая жалость
    в позорном смраде недержанья
    в отчаянии угасать
    слепым остатком чувства страстно
    припоминать как жизнь прекрасна
    хоть комнатный цветок убог
    и лишь в беспамятстве отрада -

    подумалось - не дай мне бог
    а следом - ну и бога ради

    _^_




* * *

Когда деревья полностью развертывают липкие листья, еще прозрачные на просвет, и в сквере начинается неспешный стук городков, теплыми вечерами в город приходит время жуков. Ни одного его мига нельзя упустить, когда солнце плавится багровым жаром и быстро оседает за реку, и воздух только начинает темнеть и замирать в ожидании, тут бросаешь все на столе и под гневный возглас матери мчишься вскачь по ступенькам не забыв ухватить шерстяной свитер не затем для чего она надеется а для чего убила бы если б увидела. Духом метнувшись в одно касание через железную ограду в восторге от избытка силы и ловкости несешься туда на лужайку среди юных кленов где уже топчутся другие пацаны разных калибров в сложной борьбе ритуальных поз и междометий.

Он появляется первый жук всегда со стороны заката и идет быстро и прямо или с плавным виражом к невидимой цели с машинным низким гудением, и ты бросаешься ему наперехват и швыряешь с опережением свитер смятый в комок и он разворачивается и хватает своими шерстинами его шипы и суставы и прочий рыцарский доспех как галактика вольную комету. Ловишь летучую шерсть в воздухе и торопливо выхватив его, оглушенного, кричишь "черный" и зажимаешь в левой потной ладони, где он вскоре начинает возиться и больно колоться изнутри, бодаясь с неожиданной силой. В наших местах они водятся больше с черными головками и изредка с красными, и совсем уже редко попадаются вишневые с крутым лбом и легким пухом, и они-то, понятно, и считаются особо ценными. Набиваешь их полный кулак, а они упорно работают колючими лапами в зеленой жиже и больно лезут бронированными лбами сквозь пальцы. Вытащишь, наконец, самого упорного и выкинешь с облегчением, если черный, а потом и остальных незаметно одного за другим.

Единственного красного принесешь домой и посадишь в спичечную коробку, и он громко скребется с пистолетными звуками и шуршит всю ночь. А наутро, когда он там совсем устанет и потеряет надежду, и славы от него больше никакой, вдруг раздобришься и вынешь его, усталого и покорного, и посадишь на палец. Придвинув близко нос, пристально разглядываешь его боковые вороненые пластины в серебряной филиграни и волоски на крыльях, сочувственно следя, как он неуверенно вползает на самый кончик и начинает тыкать мордочкой воздух, взбадривая себя, собирая силы и распуская ветвистые усы, но вдруг останавливается, сникает и тяжко задумывается о чем-то. Тут можно разглядеть еще пристальней даже глянцевые глаза под прочным хитиновым козырьком, и подбодрить его разными ласковыми звуками и словами неважно какого смысла, или даже легким пинком под зад. И тут, наконец, он с трудом выпутывается из забытья, и начинает кивать головкой и распускать усы, и вдруг медленно поднимает просвечивающие корытца надкрылий, разворачивая мятый волшебный целлофан и - фрррр - торжественно взлетает с густым гудением и, чудом минуя стекло, уходит в балконную дверь и все дальше и дальше, одурев от света и воздуха и косо забирая все выше и выше, подхваченный теплым ветром над крышами, и постепенно превращается в точку и исчезает совсем. И ты сидишь, опустошенный и вроде счастливый, и думаешь ни о чем, глядя в небо.


_^_




* * *

Ее спросил сын, в каком веке это было, и она не вспомнила, что в докембрии. Это было слишком давно и верить этому не следует, потому что многое изменило время, и от него бумага пожелтела, рисунки соцветий и останки незнакомых слов поблекли, а вложенные в страницы цветы стали прозрачными и хрупкими. Она осталась в любимом городе и ждала с тех пор много лет - его, как хотелось верить во спасение души.

Она почти забыла огромные пустые пространства докембрия в холмах и сухих руслах древних трухлявых гнейсов и сланцев, рассыпавшихся брызгами кварца и слюдяным конфетти под ногами, где они слушали вой волков, безжалостный как стихия, сидя ночью прямо на голом щебне под огромными звездами незнакомых галактик, и она была застенчивой и откровенной одновременно, зачесывала светлые волосы набок, и оттого держала голову слегка наклонно, и стеснялась фотографироваться, и негативы все равно вздулись из-за жары и пошли оспенной рябью, и фотографии словно бы покрылись патиной древности уже тогда - лиц почти не разобрать, но все равно видно ошеломительное и родное что-то, не замечавшееся прежде, и голос был самого любимого тембра, и смотрела прямо и серьезно зеленоватыми глазами, и вроде еще не успела освоиться с длинными ногами, и потому движения были порывистые и угловатые.

Логово волков было немного восточнее лагеря по сухому, заросшему ивняком руслу, и они все еще держались за свою территорию, хотя молодые уже подросли. В первый же вечер, заслышав надрывные стоны подъезжающего грузовичка, они, горбясь, неторопливо зарысили из зарослей на том берегу сая один за другим, и когда он слетел с борта и метнулся ближе, последний из них, огромный и бурый, кургузо вымахнул все же далековато и неторопливо затрусил, пригнув неповоротливую голову, и он, еще через силу целясь в живое существо вроде себя, грохнул мелкой заячьей дробью и почувствовал, что попал, и зверь дернулся и резко наддал, и еще долго было видно, как он идет махами по степи, не сбавляя хода.

Она оставалась одна, когда разгоралось утро и спугивало с воды стайки осторожных чирков, и из теплеющей духовки степи начинал тянуть упорный плотный ветер, и грузовичок увозил остальных картировать древние толщи. Она сходила с ума от скуки и часто сразу покидала лагерь вечером, после возвращения пропыленной горячей машины, чтобы пройтись и развеяться, и в первый же вечер столкнулась с волками нос к носу, когда они направлялись в логово с охоты по промоине в высоком берегу и не могли ее учуять. Никто из них не успел испугаться, и звери только ошеломленно косились не нее, по одному соскальзывая в заросли, и молодые даже не поняли, что заставило стариков оставить это тонконогое и нежное, как сайга, существо, и там, куда они нырнули, он потом нашел в зарослях плотно убитую и усыпанную костями площадку.

На следующий вечер он, оставив ужин, чтобы успеть до темноты, пошел в ту сторону неудобным низким берегом, чтобы остаться за ветром и хоть каким-то прикрытием, вглядываясь и вслушиваясь, и ружье оттягивало плечо стволом вперед, а когда закатное солнце выкрасило воздух розовым и потянуло холодком, на том берегу вдруг вымахнула из-за уступа стайка одинаковых светло-пепельных молодых зверей вне выстрела, и ему оставалось только присесть на виду и замереть. Но иные все же уловили движение и настороженно стали, а другие еще протрусили несколько шагов, беззаботно болтая языками и свесив уши по-собачьи, но все же не набежали на выстрел. На несколько долгих мгновений все замерло, и он медленно прикрыл веки, стараясь притупить острие взгляда и скрыть такие заметные белки, и когда дальние один за другим стали вжиматься в землю и уходить, а ближние, еще не понимая, повернулись боками, он поднял мушку повыше и ахнул оглушительным дуплетом, и приклад больно дал в плечо, и картечь широко хлестнула песок и выбила красную пыль из девонского уступа, но волки унеслись размашистым скоком, прижав уши. Походив по следам в поисках шерсти и крови, он прошел еще дальше по руслу. Там нашлась заброшенная стоянка чабанов с остатками очага, с кругом светлой сухой травы на месте юрты, плотно убитой и усыпанной овечьим пометом почвой, потрескавшимися рогами, обрывками шкур и изгрызенными костями. Потом сай повернул за низкую гряду, заросли почти исчезли, стало быстро темнеть, и в последнем красном свете солнца низко над головой по невидимой прямой струне пролетел по-военному стройный сокол, редко и точно взмахивая узкими лезвиями крыл.


_^_




* * *

Ночною порой на Жовтневый Палац
лавина полночного снега лилась
и было светло на лиловом дворе
с прямыми подсвечниками фонарей

Лилась тишина и колонны лились
в бездонной свободе струящейся вниз
и пиршество щедрое вышло нечаянно
на скатерти хрусткой мне
гостю случайному

Неповторима неповторима
каждая кроха летящая мимо
чем заслужила она или я
таянье на острие бытия

Атом за атомом выросла женская
непостижимого совершенства
шестилучевая тишина
как ты нашла исчезая меня

И умирая устами перстами ли
мокрую мету в реснице оставила
сказочный знак
отмечающий сызнова
что для тебя я единственный избранный

_^_




* * *

В губах ее дремлет жажда
что входит едва касаясь
чтоб вырасти и нахлынуть
и вымучить допьяна
когда ей посмотришь вслед
походка похожа на танец
или глоток вина

Когда разучился верить -
ладони ее целебны
и детские сны приходят
уткнуться в тепло колен
едва обернется звать -
спускаясь со скал и неба
ты вновь выбираешь плен

_^_



© Сергей Игнатов, 2003-2018.
© Сетевая Словесность, 2003-2018.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Владимир Гржонко: Три рассказа [После, уже сидя в покачивающемся вагоне метро, Майла почувствовала, что никак не может избавиться от назойливого видения: на нее несется огромный зверь...] Алексей Вакуленко: Очарование разочарования [О Поэтических чтениях на острове Новая Голландия, Санкт-Петербург, май 2017 г.] Владимир Кисаров. "Бегемота" посетила "Муза" [Областное музейно-литературное объединение из Тулы в гостях у литературного клуба "Стихотворный бегемот".] Татьяна Разумовская: "В лесу родилась ёлочка..." [Я попробовала написать "В лесу родилась ёлочка..." в стиле разных поэтов...] Виктор Каган: А они окликают с небес [С пустотой говорит тишина / в галерее забытых имён. / Только память темна и смурна / среди выцветших бродит знамён...] Михаил Метс: Повесть о безмятежном детстве [Ученик девятого класса, если честно, не может представить тему своего будущего сочинения, но ясно видит его темно-малиновый переплет и золоченые буквы...] Екатерина Ливи-Монастырская. На разрыве двух миров [Репортаж с Пятых Литературных чтений "Они ушли. Они остались", посвящённых памяти безвременно погибших поэтов XX века (Москва, 30 ноября и 1-2 декабря)...] Михаил Рабинович: Бабочки и коровы, птицы и собаки, коты и поэты... [У кошки нет национальности - / в иной тональности она, / полна наивной музыкальности, / открыта и обнажена...] Максим Жуков: Другим наука [Если доживу до декабря, / Буду делать выводы зимой: / Те ли повстречались мне друзья? / Те ли были женщины со мной?]
Словесность