Повести и романы:

Александр Титов

НЕВОЗМОЖНЫЙ  ЧЕЛОВЕК

сельская  феерия

ФУРАЖКА ВОЖДЯ

Мы с Пал Иванычем опять куда-то брели по выщербленному асфальту районного значения. Всё вокруг качалось от ветра, гудели запашистые струи. На поле миллионы колосьев наливались непонятным томлением, которое наступает после трудов и мучений.

Старик ширкал по разбитому асфальту гвоздиком палки, что-то рассказывал.

Я видел времена Пал Иванычевой жизни - забавные картинки потускневшей памяти, клочки вспыхивающих образов, подвешенных на нитке поперек поля, слушал сердитое, с визгливинкой, бормотанье.

Ветеран двигался чуть впереди, кренясь навстречу ветру, будто кол, вбитый для прочности в плотину. Белые, словно мука, пылинки, клубились змейками в выщерблинах асфальта, иголками тыркались в глаза, заставляя жмуриться, таяли радугами, склеивая веки, попискивали, словно "мелкокалиберные психованные существа" - так выразился Пал Иваныч. Опять, небось, мешок с наркотой вывалился из машины, ветер носит порошок кругами. Обычное дело. Говорят, во всем мире перепроизводство этой гадости. Пылят белые обочины, спит рыба в прудах. Люди кашляют, чихают, пытаясь вырваться из жутких сладких видений.

- Надо сделать подворный обход России, чтобы узнать, отчего так всё произошло! - ставил задачу неутомимый ветеран, шагавший впереди по непоколебимой привычке вождизма. - Долой сонную расслабленность! Вернем страну к исполнительному началу! Сфинкса, просыпавшего антинародный порошок - к стенке!..

- При чем здесь Сфинкс? - устало возразил я.

- Антинародное животное как саранча летает над полями, пожирая людские души... Да здравствует материализьм колхозных полей! - Ветеран взмахнул костылем. - Долой дурман неопознанных пространств!..

И начал падать с откоса в лопухи, я успел поддержать его под острый локоть.

По обе стороны дороги волновалось серебристое овсяное поле, лохмато ворочалось, как огромные насупленные брови. Старик наклонился, прислушался: остроусые колоски мертвенно-ласкающе шелестели в разгар дня. По асфальту тянулись белые змейки, словно поземка. Наркотическая пыль превращалась в громадные, до неба, фиолетовые мешки, корчащие разнообразные рожи. Я смотрел на них, раздирая пальцами склеившиеся ресницы, На губах высыхающая сладость, словно лизнул патоки. Надо спускаться на грунтовой проселок - там воздух чище. Вместе с тучей проплыл герб нашего края: золотые лемеха на зеленом поле.

- Шагай ровнее, селькор! - Пал Иваныч грозил кому-то жилистым кулаком, сшибал костылем головки репейника. Он поставил на сегодняшний день две задачи: поймать Сфинкса, повадившегося в наши края с неизвестной целью, а также побывать в качестве почетного гостя на деревенской свадьбе, на которую он, по его словам, получил "категорическое приглашение". Лексика "старой" гражданской войны всегда приводила старика в умиление. Меня он взял с собой в качестве корреспондента районной газеты для описания его очередных подвигов. Старик любил, когда о нем упоминают в печати, и снисходительно относился к любым о себе привираниям.

- Проклятый Сфинкс! Всю природу отравил окаянной химией, - ворчал старик. - Хрена два теперь поедим овсяной каши...

Возмущенно месил ладонью плотный вихрящийся воздух, придерживал кепку-сталинку, винтом вертевшуюся на удлиненной, словно кабачок, лысине. Фуражка маловата, зато голова намного больше, чем у прежнего владельца.

В середине двадцатых Пал Иваныч ездил по вызову в Москву - отрекаться от наркомства. В ту пору он занимал должность наркома самостийно организовавшейся черноземной республики, которая по размерам была меньше современного колхоза. Республика имела контору в реквизированном поповском доме, десяток писарей, "аглицкие" телефоны системы Румкорфа, тяжелые дореволюционные сейфы, набитые дензнаками, отпечатанными на папиросной бумаге - в народе их прозвали "палванками".

В Москве вопрос относительно республики был решен за две минуты. Республика объявлялась распущенной, а все имущество передавалось волостному совету.

Выскочив в огорчении в кремлевский коридор, Пал Иваныч, потерявший в один миг свою маленькую страну, затерявшуюся среди холмов, схватил с хромированной вешалки картуз и побрел на вокзал. И только по приезде домой обнаружил, что данный головной убор принадлежит не ему. Во-первых, на картузе совсем не было жирных пятен. Дорогой материал верха прямо-таки сиял. Изнутри, на шелковой подкладке, обнаружились три аккуратные буковки - ИВС. Привыкший к тогдашним ухищрениям слов, прямодушный нарком расшифровал аббревиатуру так: "Идея Высшего Сознания". Но быстро сообразил, что такого отдела в высших структурах нет. И пока не предвидится ввиду первоплановости материализма.

На всякий случай спрятал картуз в сундук и молчал о нем аж до 56 года, пока Пал Иваныча не выпустили из Чадлага. Про эту фуражку даже самые хитроумные следователи не могли допытаться, откуда она взялась. Ведь в тридцатые годы у всех мало-мальских начальников были именно такие картузы. Вспороли подкладку на предмет нахождения под ней шифрованного послания, но ничего не обнаружили, что и было отмечено в протоколе. Однако Пал Иваныч все равно был арестован в качестве врага народа, потому что однажды по неосторожности произнес фразу о том, что его, народ, надо "водить искусным вождением вождизма".

На допросах применяли разные способы, помимо ограничения сна и голода. Хотел рассказать своим мучителям про три синие буковки на подкладке головного убора, но благоразумно промолчал, опасаясь, что расстреляют из-за обычного, пусть даже принадлежащего великому человеку картуза.

Спустя двадцать лет, пройдя испытания Чадлага (лагеря, расположенного неподалеку от рудника имени П.Чаадаева), вновь поселился в старой покосившейся хате. В сундуке кто-то поворошил, но картуз, вышедший к тому времени из моды, уцелел! Старик Иваныч уверен, что воры побоялись его взять. Реабилитированный ветеран рассказал соседям, кому на самом деле принадлежит картуз - и те поначалу сторонились беспокойного активиста: как бы опять чего не вышло!.. Пал Иваныч не любил начальство шестидесятых за хорошие костюмы в мелкую полосочку, галстуки и шляпы. А ведь еще недавно все начальники, подражая товарищу Сталину, носили военные френчи, галифе, сапоги, а на головах у них в ту пору были военные, хотя и без кокард, фуражки.

Страх перед буковками ИВС поутих. Зачастили коллекционеры. Большие областные тузы также выпрашивали картуз на память. Неизвестные злоумышленники пытались подобрать ключи к старинному замку сундука. Другие, прикинувшись знатоками биографии вождя, крепко подпоили старика, но тот сумел вовремя проснуться. Отстоял реликвию с помощью костыля и отборных ругательств. После этого случая и подержать картуз никому не давал, даже работникам музеев, которые пытались подъехать к старику со стороны сознательности.

В разгар перестройки интерес к фуражке вождя резко упал. Старик, забыв о ценности голубора, донашивал его по всем погодам без всякой жалости. Не один раз картуз падал у него в лужи и просто на грязную дорогу. Верх, тронутый дырочками моли, пестрел разнообразными пятнами, а весь общий дух фуражки стал селедочно-луковым. Синие буковки на подкладке потускнели, приходится подправлять их чернилами, чтобы сохраняли свои жутковатые очертания. Летними вечерами Пал Иваныч собирал в картуз спелые огурцы и помидоры, забредая по прежней ревсмелости на соседские огороды. Собственный участок задичал. Яблони остарели, опустили ветки. Плоды на них кислые, как у дикарок. Молодая поросль чернослива, как ни вырубай, заполнила весь палисадник. Сад неухоженный с первых дней революции, когда молодой Пал Иваныч ушел сражаться за справедливую идею. Участок превратился в подобие джунглей. здесь темно даже днем. Старик не однажды различал среди ветвей сверкающие волчьи глаза, лис, устроивших норы, некоторым диким животным дал клички: одну лису назвал Желтой Оппортунисткой, вторую - Оранжевой Смелостью. Лисий мех пламенем сверкает среди замшелых стволов. Один волк, подходящий к окну и выпивающий по предложению Пал Иваныча сто грамм, как человек, знающий несколько слов - Серебристый Туман, второй, ворующий у соседей овец и коз - Седой Реквизитор. Старик уверял, что хаотический природный мир его не волнует - куда интересней идеи, погубляющие и вновь оживляющие человечество.

Случайному гостю, появившемуся у него в доме, Пал Иваныч протягивает картуз, доверху наполненный свежесорванными соседскими помидорами. И гость по простоте душевной никак не может догадаться, что данный головной убор принадлежал когда-то великому человеку.

РАССТРЕЛ

- Бери, селькор, меня на спину, и тащи наверх - это мой ревзавет.

Я поднял его, с трудом потащил в гору. Ветеран выкрикивал лозунги, взмахивал рукой, задевая меня по уху.

- Идет гул времен, восшествие обратного Меня!.. - Я поставил крикуна на сухое место, чтобы перевести дух. - Где Свинкс? Что за контра объявилась?

В самом существовании "Свинкса" Пал Иваныч усматривал унижение "здраворевматистчеловечества". Не надо нам оппортунистических сюрпризов!

- Следует произносить "Сфинкс!" - сказал я. - Как назову, так и отзовется, скотина. Я хотел сына Октябрем назвать, только он у меня не родился. Следователь во время допроса наступил на мои детозачинательные органы, да так ловко, подлец, на них крутнулся каблуком, словно лезгинку станцевал. Все мои детские живчики так и разлетелись с писком в стороны...

Старик чертенел от порошка, развеянного в воздухе, указывал пальцем вперед: придорожная лозина виделась ему в образе птицы, разевающей клюв над бормочущими колосьями.

- Вырвусь из кольцевого ума травы! - хрипел ветеран обезголосевшим горлом. - Спрессую слово из колхозных ветров.

Снова дохнуло приторно-конфетным, мы опять брякнулись на землю. Я различал ярко-зеленые травинки, пробившиеся сквозь землю, жучков, алую засохшую ягоду, придорожный гравий, покрытый пленкой мазута. Мой наставник, отплевываясь, полз впереди, словно разведчик. На подметках сапог сияли звездочки гвоздей, загораживающих полнеба. Ветерану мерещились розовые, "революционного" оттенка мухи, мельтешащие перед глазами.

- Да, я расстрелял мою Степную Розу! - Он опять фантазировал на темы гражданской войны. - Ружье аглицкое, трофейное, не хотело стрелять, ствол протестующе изгибался то в одну, то в другую сторону. В сталь оружия проник дрожательный смысл любви. Ревнеобходимость... Диалектически непроизносимое слово. Степная Роза меня тоже нечаянно любила...

Первым выстрелом нарком промазал. Вторая пуля разбила окно комиссариата, где за столом сидел помощник по кличке Упырь, сочинявший очередной донос на своего шефа. Зазвенели стекла. Побледневший Упырь выскочил во двор, озираясь испуганной, в пятнах, физиономией - пуля угодила в чернильницу.

Третья пуля попала в сердце. Степная Роза упала с открытыми глазами. Исторически облегчительный выстрел!

- Врете вы все, Пал Иваныч! - воскликнул я.

- Не вру! - тяжко выдохнул старик. По лицу его, смешиваясь с мучнистой пылью, текли настоящие слезы. - Прощай, незабвенная Степная Роза! Ты была моим единственным контрреволюционным цветком!

Скреб ногтями морщинистый, будто из веревок, лоб. Вспоминал нагретый солнцем плетень, карий глаз, сверкающий "кулацкой" слезой. "Ввиду всеобщего негодования масс, ты, моя красавица, сегодня подлежишь!" Заодно пристрелил ничейную корову, владелец которой боялся признаваться. Из кустов слышалось рыдание - несознательный деревенский гражданин жалел собственность. Корова присела на передние ноги, затем упала набок, колыхнув переполненным выменем, вытекли струйки молока. Тощие несознательные собаки лизали дармовую белую жидкость.

СТАРАЯ КИНОХРОНИКА

Никакого начальства, а тем более авторитета старик не признавал ни в какие времена. Да и то! - как-никак в конце девятнадцатого века родился, а уже на заре двадцатого здоровался за руку с Ильичем, другими легендарными личностями. Привирает, небось, но теперь уж никто не станет проверять мемуары. Гневное лицо, крикливый рот, словно бы сошедшие с кадров кинохроники. Еще в перестроечные годы эти кадры рассекретили, начали показывать по телевизору. Увижу, бывало, на экране гражданскую войну, и бегом по хрустким лопухам к Пал Иванычу - врубай, дед, телик!

Старик всякий раз недоверчиво оглядывал меня, опасаясь розыгрыша, втыкал штепсель в розетку. Аппарат гудел, прогревался, начинал мерцать. Со второго прищура ветеран узнавал ободранные временем лица соратников и подельников - тех, кто его предал, не выдержав пыток. Такие же как он, бывшие (будущие!) репрессированные, расстрелянные, чьи имена забыты навсегда. Черные лица - то ли по историческому смыслу, то ли от нехватки хорошей пленки. Странные, будто марсианские физиономии, вспыхивающие изнутри светом идеи, напряженные, с надутыми шевелящимися губами, на которых вдруг возникает улыбка; все фигуры в чуть согнутой настороженной позе, в том числе и молодой Павел, сверкали выпученными, как у рыб, глазами, размахивали руками, вылепляя из воздуха несомненное счастливое будущее, и, как виделось им тогда, скорое и достойное настоящее. Дергались, семенили начищенными сапогами, кривились в непрестанных улыбках, ослепленные, будто из картона вырезанным солнцем, переглядывались омертвелыми лицами, лихо брали под козырек перед окошком кинокамеры.

Заплетаясь в длинных, до пят, шинелях, суетливые фигурки устремлялись вдоль вагонов обклеенных плакатами, тряпочными, в складках, транспарантами. Проплывали, подергиваясь, убогие вокзальчики времен расцвета железнодорожной империи: дощатая завитушчатость, узорные карнизы, шелушащаяся краска казенных стен, станционный, начищенный до блеска колокол... Вместе с теми, давно уже исчезнувшими людьми, Павел, как пророк, увидевший исполнение предсказаний, шагал по дощатому перрону, не соответствующему всем своим провинциальным обликом величию сложившейся ситуации. Быстро ковыляли тогдашние новые: кто в шинели, кто в кожаной, согласно моде, куртке, все в портупеях. Из тех времен старик сохранил поговорку: "Как надену портупею, всё тупею и тупею".

Из сегодняшнего дня он ненавидел этих неудачников также сильно, как и самого себя: "ужасное ошибочное прошлое.... Не так надо было!.." Слезы сверкали на слепящем экране кинескопа. Ветеран сморкался, всхлипывал, вытирал трясущиеся ладони о нетоковедущие части аппарата. Тыкал ногтем в экран, отзывавшейся стеклянной пустотой:

"Вот он, гад!.. А ведь я дважды увел его из-под расстрела... - И давил на экран с таким усилием, что щелкали суставы, стекло пищало, словно раздавливался всамделишный клоп, сосущий кровь из неодушевленной идеи будущего. - А вот он, другой, бежит - я! Это же я!.."

Себя пытался раздавить с еще большим усердием, чем остальных сотрудников агитпоезда. Удивлялся: почему торжество побед обратилось в черный прах кинохроники?

Плевал на экран, скреб его уродливыми от пыток ногтями, ненавидя этих предателей и оппортунистов. Замахивался сам на себя палкой, на собственное молодое, но будто старое, старше, чем сейчас, лицо в буденовском шлеме с изуродованным сабельным ударом, уже тогда закорючивающимся носом, под которым пушистились маленькие, как у Ворошилова, усики, презрительно топорщащиеся над верхней губой. Молодой человек в длиннополой шинели с забавной стремительностью перемещался в кадре, спешил вслед за начальством, по-утиному переваливался с боку на бок, суетливо кренделил кавалерийскими ногами, спотыкаясь, то и дело поправляя неуклюжую саблю, бьющую по пяткам, и гневно, как собственное будущее, оглядывал дымящийся завоеванный плацдарм.

РАДИОАКТИВНАЯ СТАРУХА

Раздался резкий дребезжащий голос:

- Не спи, селькор! Эка тебя развезло химически... Колхоз накрыт чернобыльским облаком, но и в данных условиях люди вполне существуют... Кажись, деревня близко. Бабка тут у меня знакомая есть - самогонку турит во все времена. Ей радиация нипочем... Старик помог мне встать, повел к крайней избе, бедной и убогой, словно с музейного фото. Единственная в районе хата, крытая соломой столетней давности, торчащей во все стороны вихрами. Мимо хаты езживал когда-то в рессорной бричке барин Тужилов - тут его бывшие владения.... Из-под соломы, словно ребра дохлой собаки, торчали иссохшие кривые стропила. - А вот и старуха! - воскликнул ветеран.

- Где? - удивился я. Возле хаты никого не было, даже куры не бегали.

- В таких домах непременно одинокие старухи свой век доживают. - Старость, дружок, завсегда видится издалека. Под тяжестью бревен, набухших земляной влагой, окна стали ромбическими, словно надстройка океанского лайнера. В жарком воздухе приглушенный писк: шебуршат мыши. В слежавшейся массе соломы мышиные ходы. Я потрогал одну такую дырку - твердая, шершавая, словно высверленная. Красношерстная мышь, высунув мордочку, цапнула меня за палец, четырьмя точками выступила кровь, и тут же засохла, припеченная солнцем.

Воздух желтый, киселеобразный. Огромные, похожие на чумазых пацанов, вороны, сидя на ветках, взмахивают облезлыми крыльями, стонут человеческими голосами.

- Кто живой, выходи! - потребовал старик.

В сенях шевельнулось, грохнул ржавый таз, послышался кашель, затем шарканье. Пискнула щелястая дверь. Ручка деревянная, со следами давнего топора, отполированная прикосновениями. Над стертым камнем порога завис валенок в пыльной, мучнистого оттенка, калоше. С валенка, прыгали тараканы. Пал Иваныч кинулся мимо старухи в сени, раздавил двух насекомых - брызнула зеленая кашица.

- Ты чего тут затараканилась, бабка? - спросил он строгим всегдашним голосом. И, повернувшись ко мне, выразил искреннее удивление: в России, в чистейшей умом и сердцем стране, водится мерзость вроде клопов, тараканов, жаб.

- Тараканы сами к человеку льнут, батюшка, - зундела старуха. Голос ее напоминал стрекот кузнечика. - Куды от них деваться? Советской власти некогда было тараканов гонять - она колхозы строила, а мы привычные. С тех пор, как объявили тута радивацию, большие аспиды урождаютца. Как собаки туды-сюды шныряют, спотыкаюся на них. Народ балакает, что такейных тараканов мериканцы сюды подбросили, вроде жуков кологадских...

Последний таракан, спрыгнувший с валенка, был размером с ладонь, фиолетового оттенка, с глазами-стекляшками. Пал Иваныч кинулся его давить, но не догнал.

- Эй, как тебя... Маланья! - сердито косился он на старуху. - Кто санкционировал тараканам неприличный для их класса рост?

- От мине разве чаво зависить? - Бабка с готовностью откликнулась на первое попавшееся имя, произнесенное чудным старинным начальником. Подобострастно взглянула на сердитое уполномоченное лицо.

Серым пространством запуганной жизни качалась перед ее глазами гимнастерка с крупными, неумело наложенными заплатами. В больших накладных карманах шуршали, копошились какие-то страшные документы. Сталинская фуражка с высоким верхом вздымалась до небес. Забрызганные грязью дырявые сапоги с подвязанными проволокой подошвами и вовсе внушали непонятный ужас. Жуткая неподкупная фигура, вернувшаяся из прошлых времен, могла снова ввергнуть в рабский труд на полях и фермах за "палочки-трудодни", заставить корчевать костлявые яблони на приусадебном участке, а то и вовсе может урезать пенсию и перевести на "подножный" корм. Кроме голодно-трудовых воспоминаний, навеваемых обликом Пал Иваныча, было в нем для бабки и что-то магическое, притягательное. Так деревенские люди до сих пор боятся упырей, леших и домовых из старинных сказок.

- Подай, Мавруша, самогоночки, а то мы с селькором что-то уморились.

Старуха неопределенно втянула голову в плечи, услужливо попятилась в сени.

- Колхоз целый век разворовывала, вот и согнулась дугой. Я хоть и старше тебя, бабка, однако по сей день на оргработе единым духом держусь.

Я присмотрелся к вороне, сидевшей на суку: клюв крючком, перья игольчатые. Старик взмахнул костылем: ворона по-стрекозьему перелетела на осину с розовым светящимся столом. Мерцал, переливаясь, плотный, лимонного оттенка воздух. Листья на деревьях огромные, мясистые, терпко пахнут, преют от избытка внутренней влаги. Старики, доживающие здесь свой век, получают добавку за вредность радиоактивной природы.

Бабка, позвякав посудой, вновь появилась на пороге. Поблекший, с расплывшимися узорами платок неряшливо покрывал голову. На плечах жилетка, смастеренная из ватника с оторванными рукавами. Из дыр клоками торчит вата.

- Заходитя, штоль, у хату... - пригласила бабка со вздохом. Я присмотрелся к морщинистому невыразительному лицу и вдруг заметил, что нет на нем ни бровей, ни ресниц. Под низко покрытым платком лысина, наподобие Пал Иванычевой. Кожа на лице шелушилась бляшками. На месте отслоившихся чешуек розовые пятна размером с фасолину.

Бравый старик ввалился в темноту сеней, согнувшись пополам, стараясь не задеть головой притолоку. Поддал сапогом ведро, улетевшее в угол. Запах ветхости, кислятины - то ли капустой прокисшей воняло, то ли брагой, то ли всей горечью прожитой жизни, шагнувшей из первобытных глубин в двадцать первый век.

Я споткнулся о мягкое урчащее существо - кот! Здоровый, толстый, с раздутой свиноподобной физиономией, погладил по круглой лысеющей голове, но животное тотчас унеслось прочь, поддетое сапогом ревнителя порядка.

- Какой же неучтенной пищей ты откормила такого кошачьего типа? - вскинулся ветеран на старуху. - Зачем увеличиваешь в массе бесполезное животное?

Бабка лепетала: прости, батюшка!

- Не смей называть меня "батюшкой"? - закричал революционер. - Я тебе не старорежимный поп.

Стол возле окна без клеенки, чисто выскобленный. Посреди него банка с покачивающейся жидкостью молочного оттенка. В гнутой алюминиевой миске синие пупырчатые огурцы. Пал Иваныч сел на табурет, положил на столешницу черные ладони с узловатыми пальцами? С кем, старая, живешь? Есть ли родня?

Бабка ответила, что близких родственников у нее осталось, одни троюродные. Зато есть сын, живет в городе, который прежде под цифирьками прятался, а сегодня обыкновенный Тундринск-7. Сын работает на военном заводе, изготовляет "пупочки для бонбав".

- Взрыватели, значит... - догадался ветеран. - Профессия стратегически полезная.

Хозяйка собиралась усадить Пал Иваныча под иконы, в "красный угол", но старый атеист не пожелал такой "почести": с богами разных сортов, как и с прочим дурманом, за исключением алкоголя, он в принципиальном разладе. Завидев новейший календарь с изображением двуглавого орла, невесть как очутившийся в этой хате, с яростью сорвал его, затоптал, не вставая с писклявого табурета. С потолка, через щель, бежала струйка мучнистой пыли.

- Орел, товарищи, вредная в идеологическом отношении птица! - Старый большевик выкрикивал отжившие столетние лозунги. - Орел тяжел на подъем, слаб в маневрах. Живет в горах, не знает реальной жизни. Я, сын русского крестьянина, дергавший за хвосты барских павлинов, давно понял, что всякая атрибутика - ветошь, остатки человеческого тщеславия. Я бы тоже хотел сесть на орла и полететь, однако перьевое существо меня уже не поднимет, не вознесет...

Старуха, глядя на него, испуганно крестилась: пронеси Господи!

Я пытался объяснить старику, что ничего "контрреволюционного" в изображении двуглавого орла нет: одна голова смотрит, как объясняют учебники, на Запад, вбирая науку, культуру и прочие достижения, другая оглядывается на восток, не в силах избавиться от истоков веры и духа.

На стене древняя икона - доска покоробилась, выгнулась желобком.

- От маменьки досталася иконка, - проверещала старуха, заметив мой взгляд. - От простуды хорошо помогает, ежели прикладывать.

- А телевизора в доме как не было, так и нет... - огляделся Пал Иваныч. - Что же сынок твой, "великопупчатый", не приобрел тебе какой-нибудь "Фуфай" или "Вам Лжи"?

- У всех деревенских иконки лупятся... - вздохнула бабка, сделав вид, что не расслышала упрек. Она была из тех родительниц, которые не обижаются на детей, разбежавшихся в послеколхозные 60-е по городам. Им нелегко было возводить номерные города и заводы, они сами теперь старенькие от трудов непомерных. - Сушь в нонешнем годе напала, у мужиков усы и бороды слиняли. У женчинов брови соскочили. А все радивация...

Выпили. Старик схватился за синий, серповидно взблеснувший огурец. Я тоже откусил ломтик - мякоть вялая, воняет горелым, хотя бабка уверяла, что огурчики свежие, с грядки.

- Не верю ни в какую хренацию! - воскликнул старик. - У меня ревзакалка, никакая чертовщина не берет!

- Слава Богу, всё в нонешнем годе уродилося...- Бабка вновь осенила себя крестным знамением. - Картошка так и пышить! Анадысь кусты подкапывала - во-о-т такейная!..

Показала темными трясущимися ладонями, какая громадная, раньше срока, выклубнивается картошка. Сложенные комком ладони напоминали головешки.

- У соседа два теленка вымахали, что твои лошади. Корова размером с трактор. Да вот жалость - молоко от ей плохая, тувалетом пахнет. Повздыхают люди, да и выльют молочькё на травку, а травка-то на энтом месте засыхаить, не растёть...

- Принеси-ка саблю, Фрося! - потребовал старик. - Помнишь, я тебе в двадцать втором на сохранению отдавал?

- Зачем мне твоя идолская сабля? - охнула бабка. - И не Фрося я вовсе, а саблю за мильён в руки не возьму.

Старик припоминаючи хмурил брови.

- Кажись, тебе отдавал, оппортунистка ты этакая. На нее прохвосты тыловые зарились, на саблю-то. Рукоятка золотая, с камушками алмазными. По лезвию узоры, надписи червлёные, помнишь?

Бабка испуганно разинула рот, отрицательно и осторожно качала головой - ничего, мол, такого не было. Не в силах перечить гостю, попятилась, согнувшись в поклоне, касаясь замшелым подбородком стертых пуговиц душегрейки. Бормотнула молитву, скрылась в сенях, вновь чем-то загремела.

Пал Иваныч вспоминал, как в сабельные времена у него была жена - "походная, совсем свободная!.." Забрал с поля красивую кулацкую девку, швырнув ее в "кочевую мощь революции". То были славные времена: он, простой деревенский парень, собирался привязать к копытам лошадей надутые бычьи пузыри вместо поплавков, чтобы скакать во весь опор через океан на штурм капитала. Но технические "спецы" признали идею неосуществимой. Называл Степную Розу не женой, а просто "товарищ". Какое жестокое и любезное слово было - "товарищ"! До сих пор не нашли ему замены. За то лишь, чтобы оно звучало, уйма людей погибла. Да здравствует революционная магия слова! И, облокотясь на столешницу, заплакал.

В двадцатые годы, когда Пал Иваныч числился наркомом крохотной черноземной республики, не превышающей по площади нынешний колхоз, незнакомый голос, раздавшийся в телефонной трубке, приказал расстрелять невенчанную жену как дочь сельского буржуя и врагиню собственного народа. Никто шутить таким образом в те годы не мог - телефоны стояли у серьезных людей, и голос был командный, вполне удостоверяющий.

Походив по комнатам своей бывшепоповской квартиры и похлебав щей с утятиной, Пал Иваныч приказал жене выйти на улицу, встать спиной к плетню. Со слезами на глазах вытащил из кобуры наган...

- А в прошлый раз вы рассказывали, что застрелили жену из трофейной винтовки с оптическим прицелом! - перебил я его.

- Совершенно верно... - вздохнул старый фантазер. - Я сказал: милая, закрой глаза и отвернись к забору. Ты теперь презренная в революционном отношении и фактически незаконная тварь. Но в скобках констатирую, что ты моя любовь и родная теплинка, на которую я всегда любовался. Так пусть же грозная пуля излетит из любящей руки! Придется кончать тебя, Авдотьюшка, по высшему диалектическому моменту. Бабахнул. Пуля поразила соседскую корову, пасшуюся на лугу, прострелив попутно чернильницу в канцелярии республики, забрызгав чернилами физиономию делопроизводителя по прозвищу Упырь. Кляксы испортили исходящий рапорт об исполнении высокой воли в отношении враждебности бывшей жены. (Задним умом старик соображал, что именно Упырь мог стать организатором звонка, потому как не один раз домогался Степной Розы в отсутствии начальства). Проклятый писарь! Выщелкал на машинке "подлежащая ревжена", затем написал "кулацкая девка". Коровье-чернильная чехарда, вопли Упыря были списаны на высший смысл революции.

...Вернулась старуха с обрубком ржавой косы, обмотанной с тупого конца веревкой, чтобы не порезать ладонь. Лезвие влажно-зеленое - старуха рубила этой штуковиной крапиву, добавляя в месиво поросенку.

Старик вцепился в "саблю" обеими руками, взмахнул над столом, вспушил мои волосы кислым крапивным ветерком.

- Тише идол, размахался тут! Парню голову отсодишь! - испугалась бабка.

- Он - газетчик, зачем ему голова, ежели авторучка сама за него думает. Таких много по Руси мыкаются в поисках пропитания.

Бабка пододвинула сухо звякнувшую горбушку хлеба.

- Кушай, паренек! - Жалостливо взглянула на меня. - Человека нигде не жалеют начальники. Я могу и каши принесть, да боюсь побрезгуете.

- Тащи сюда! - приказал старик. - У меня зубов нет, брезговать нечем.

Все душевные и трогательные стороны человека Пал Иваныч переводил в способ простого исполнения. Любая грусть в его толковании превращалась в яростную лозунговость и четкую направленность действия. Всякая затаенная несмазанная мысль, преодолевая мозговой бесшумный скрип, превращалась в цепочку громких, не терпящих возражения фраз. Будучи человеком нервическим, ветеран сто раз на дню негодовал, плакал, изредка смеялся. Яркая полусумасшедшая натура выражалась в точности застарелой схемы претворения умственного хрюканья в сталь приказов. Он напоминал живого робота - ржавого, неуклюжего, капризного, в которого вложили гневно-слезливую программу.

- Слухай, Аксинья, а куда ты дела мою настоящую саблю? - допытывался бывший кавалерист, скобля для пробы лезвием по смуглому, в белой щетине, подбородку. Морщился - острота "сабли" слаба. - Небось, цыганке отдала за теплую кофту, которую в плесневом сундуке моль сожрала?

- Коси, милок, коси, - не расслышала старуха его догадку. - Етой штукай хорошо крапиву да лопухи сшибать. Мне никто ничаво не давал - отбирали только.

- Знаю я вашего брата. Все вы тут черти недокулаченные. - Пал Иваныч схватил огурец, начал разрезать его на столе "саблей". Огурец пищал, хлюпал, как живой, истекая желтым соком, не желая раздваиваться под тупым лезвием. Пал Иваныч уморился, засунул саблю за ремень, перепоясывающий гимнастерку, чуть не до колен свешивающуюся бахромчатым краем. Серчал, что старая ведьма не знает о том, что была и продолжается Великая русская революция, перевернутая за последние годы с головы на ноги. Или наоборот - разница невелика. Социализм построили, а он оказался "ненадобственным", народ за него не заступился. Перестройка скользнула вдоль пустеющих деревень. Старик, выпив очередную порцию самогонки, всхлипнул. - Один я воистину русский, всё принимаю ближним сердцем. Разве теперь кого призовешь к ответу за незнание фактов истории?

Пожилая колхозница глядела на него с усмешкой, сообразив, что от Пал Иваныча большого вреда не будет - обычный пьяный дедок! Плеснула еще:

- Пей, сатана, и не бреши попусту. Моя сердца всю запомнившуюся горю распустила по сторонам. Опять живу. Памяти совсем нету - будто клубочек размоталси.... Один сын помер, второго на войне убили, третий в городе, анжинер, пупочки для бонбав много понаделал, награды имеет! Пишет, что бонбы из складов ворують, пропивають. Всем страшно от такова бардака. Ведь пупочка - она как живая, вперед выставляется, ждёть удара.... А ежели в руку бандиту попадёть, то совсем дела плохие - эти анчутки города взрывають, народ стращають... - Бабка вновь обрушилась на Пал Иваныча всем своим застоялым деревенским гневом. - Выпивай, старый черт, и не бреши понапрасну, а то шмандыкну сковородкой - будет тебе просвещения и агитация!

Пал Иваныч, в свою очередь, бранил старуху за деревенское простонародное косноязычие: "летить... зундить... просвещаить..."! - передразнил он ее, хотя сам тоже разговаривал весьма своеобразно. - Ты, подкулачница, бросай жаргон, и говори нормально. Почему "чаво"? Зачем "куды"? Зачем скругленье уклончивое?..

Бабка принесла закопченный чугун с кашей, две ложки - деревянную, с выщерблинкой, и алюминиевую, серую, в белесых пятнах и черных въевшихся точках. Пал Иваныч пододвинул мне металлическую, сам по привычке, словно к старой знакомой, потянулся к деревянной, подчеркивая тем самым свое крестьянское происхождение. Зажал черенок в кулак, и сходу, грубым властным движением поддел гущу овсянки.

- Кушайте на здоровье! - приговаривала старуха. - Поросеночку еду варю, сама питаюся. Овес - пища сильная, от него лошади пашуть, боками пышкають.

Ветеран кивал, торопливо глотал месиво, напоминающее клейстер. Каша кисельно стягивалась с ложки обратно в чугун - старик успевал слизнуть висюльки по ходу движения ложки.

- Духа стахая! - воскликнул с набитым хлюпающим ртом. - Хевохюция тебе ха польху хделана, хтобы ты, оххухала хебя хахтицей великаха будуххаха!

- Ты, батюшка, похлопотал бы лучше насчет пенсии, чтоб прибавили...

Старик прожевал, проглотил, уставился на бабку:

- Я вот тебе покажу "пензию"!.. При крепостном праве без всякой "пензии" существовала, в колхозах за трудодень работала... Поздняя советская власть разбаловала вас, "такейных" всяческими "пензиями"... Ты лучше скажи, старая, не пробегал ли здесь Сфинкс, лапами тяжелыми не протопывал, бронзовый?

- Теленка не держу, батюшка. Бывалоча усе прежние годы держала, пасла на холме, сено по оборушкам косила. Таперича на теленка силов нетути - трепя он мине за веревку, с ног сшибая наземь, на веревке за собой волоча... Остался у мине один толькя поросеночек: страшный вычухался, кубовый! Рыло лопухом, ухи пиками. У соседев растут такие же анчихристы. Анадысь зарезали суседи поросенка, сварили кусок для пробы, а мясо чудное - конмосом припахиваить...

- Чем припахивает? - Пал Иваныч приоткрыл измазанный кашей рот.

- Сатана его разберет - то ли наукой, то ли химией пахнет, то ли конмосом, в котором ракеты летають. Суседи думают, что от ракетов дым идеть, поросятков коптить наживую.

- Ты, оказывается, совсем глупая! - Ветеран стукнул кулаком по столу. - Не надо принюхиваться к философии мира. Как зачнешь думать, так и ухлюпаешься в оппортунистический бардак.

- Ты бы лучше церкву дозволил открыть, батюшка. Устала я молиться одинешенька. Соберемся иной раз при покойнике, старухи-то, и поем, славим Боженьку. Стоит в соседнем селе церква - загаженая, бехрёстная. С народа бы собрать копеечки, да подбелить, подкрасить, полы настелить. Без Бога люди чертенеть стали: заместо ушей носы растуть, заместо зубов - клыки кабаньи. У суседского младенца третий глаз во лбу.

- Вот и пусть он этим радиактивным глазом прямо в будущее смотрит, чтобы не впасть в анархию и уклонизм... И не забивай мне, бывшему наркому, голову. Я вашу церковь развалил семьдесят лет назад, и не мое дело ее теперь восстанавливать... Я, знаешь, кто такой? - вскочил с табурета, одернул гимнастерку, обкапанную овсянкой, выхватил из-за пояса саблю, едва не сшиб лампадку, качающуюся на закопченных цепочках.

Старушка испуганно глядела на него. Пыль и копоть свивались над головой старика черным круглым венчиком.

- Сейчас молодые начальники - их у соседяв в телевизыри показывают, а ты дюже старый, сердитый вдобавок. Ты, батюшка, из страшных годов явилси!..

Она еще раз перекрестилась, остановила раскачавшуюся лампадку. По стене ползла ниточка пролившегося масла.

- Я всю жизнь боролся с вашим Богом и победил Его! Теперь у меня другая задача - отыскать черта-Свинкса и обломать ему рога.

- Утишись, батюшка! - Старушка перекрестилась дрожащей рукой. - Уж я ради спокоя новой самогоночки принесу - хорошей, гостевой!

- А ты сейчас какую подавала? Вторую, что ли, непочтительная?.. Ладно, неси первач. - Ветеран подмигнул, сунул саблю за ремень. - Паровоза, чертовка, не видела, а хитрить с детства научилась.

Я хотел заплатить за самогонку, но Пал Иваныч велел спрятать деньги - и без того крестьянская масса разбалована выдачей им паспортов и пенсий. Выпив по паре стопок "гостевой", решили идти дальше. Пригибаясь в дверях, вышли на улицу.

Старушка ковыляла следом, не скрывая радости - уходит крикливый, вздорный гость!

Пал Иваныч покачивался, и выглядел добродушным. Старушка подпирала его в спину. Она боялась, что старик откинется навзничь, и повалит ведра с водой, стоящие на лавке. За водой-то ходить далече - колодец на краю деревни.

Очутившись на улице, старик ринулся в заросли крапивы, вымахавшей в два человеческих роста. Выхватил ржавую саблю, врубился в зеленую массу. На листьях грозно торчали длинные белые колючки, облитые прозрачным ядом, сверкали под солнцем, обжигали красное морщинистое лицо.

Старушка испуганно глядела на его взмокшую, костисто шевелящуюся спину. Плети крапивы падали, переваливаясь через костистый стариковский хребет, позванивали переродившимися листьями. На каждом листе затейливый красный узор.

- Когда-то она, красавица, от голода спасала! - вздохнула старушка и перекрестилась на крапиву. - А нонешняя, бедняжечка, с оглоблю выросла - не распаришь, не угрызешь...

Пал Иваныч спугнул ежика - облезлого с редким длинным иголками, словно его кипятком ошпарили. Тучи зеленых, величиной с кулак мух, пронзительно жужжали, клубились тучей, кусали до крови - бравый воин вынужден был отступить.

- Прощай, Дуня, на обратном пути зайду. Готовь первача - чтоб как слезинка играл!

Старушка в ответ испуганно кивнула.

...Шли тропинкой вдоль деревни, спустились в глубокий овраг, в прохладу, заполненную сгущённым желтым светом, источаемым из глиняных стен. Воздух кипенно-оранжевый, густой, хоть ножом режь.

- Чувствуете радиацию, Пал Иваныч!

- Никакого кляпа не чую, потому как выпивши. Я вот о чем думаю: что ни деревня, то пережитки кулачества. Нет мечты о прекрасном будущем для всех! У каждого заначки, мелкие заботы, скотина в хлевах.... Нет простора в душе!

Рубашка пузырчато лепилась к телу, шипела, трещала разрядами. Фигура, опирающаяся на палку, светилась оранжевым ореолом. Фиолетовые сгустки разрядов, словно шаровые молнии, возникали перед взорами, впивались в кожу, кусали злее комаров.

- Меня ни один черт не берет! - воскликнул ветеран. - Ни радиация ваша придуманная, в которую не верю, ни насекомые. Жарко, однако...

Расстегнул пуговицы гимнастерки. От острых ключиц с дзеньканьем, как от металла, отскакивали разряды. Возле черного, словно грязь, старческого соска, дышала, вздымаясь, синего оттенка шрамовидная звезда, оставшаяся от пыток белогвардейцев, перечеркнутая двумя темными рубцами: следователь, занимавшийся Пал Иванычем в тридцать седьмом, перечеркнул звездочку лезвием ножа в знак презрения к прошлому "врага народа", и заявил, что Пал Иваныч не нарком, а мразь, возомнившая себя пеной революции.

- Никого не боюсь! - Голос эхом раскатился средь расщелин и канавок. - Я - Адам революции, новая Истина, стерпевшая колючепроволочный двадцатый, и шагнувшая в пустоту двадцать первого... На мне история "чичичилетия" Руси кончается, с меня же она начнется заново. Народ забыл свое истинное лицо - пусть смотрит на меня и ужасается. Пусть его обуёт страх.... Как правильно, селькор, "обуёт" или "обуявит"?

Я пожал плечами. От крепкой самогонки, радиации, и белой пыли, вихрившейся над полями, я почти ничего не соображал.

СЛУЖУ!..

Я спросил старика, помнит ли он покойного учителя физики Ефима Маркелыча, который поставил отличнице Любе единственную в ее биографии четверку? Той самой Любе, которая лет пятнадцать назад была секретарем райкома по идеологии, а теперь, говорят, бизнесменша?

Ветеран кивнул - всех помню!

В эпоху мечтаний о коммунизме наш сельский Эдисон, Ефим Маркелыч, изобрел тяпку со складной телескопической рукояткой. Тяпка умещалась в специальном кармане, пришитом к подкладке пиджака. Рукоятка вытягивалась, колено за коленом, вроде телескопической антенны приемника.

В те годы Ефима Маркелыча каждое лето назначали руководителем школьной производственной практики, смысл которой заключался в том, что ребята тяпали свеклу на площади в двадцать гектаров. В любой деле пожилой учитель подавал личный пример, приговаривая: "Я вас не только учу, но и воспитываю!"

Каждый школьник, если он не был освобожден по состоянию здоровья, обязан был участвовать в прополке сахарной свеклы. Урожай сладких корней школа сдавала государству, на вырученные деньги приобретались парты, глобусы и т.д. Но когда директор купил себе в личное пользование новый "Москвич", это как-то бросилось в глаза. Вот вам и "трудовое воспитание"!

Наш педагог Маркелыч не обращал на такие пустяки внимания, потому что был, как говорится, человеком не от мира сего. Некоторые жители поселка называли его попросту "сумасходным".

С утра, по холодку, двадцать-тридцать подростков брели вслед за учителем на школьную ниву. Страшно было смотреть на грядки, уходящие к горизонту, сплошь заросшие сорняками.

Руководитель доставал из широкого кармана тяпку, точными движениями раскладывал ее, превращая в аккуратный, поблескивающий инструмент. Всякий раз мы наблюдали за ним с нескрываемым любопытством - очень хотелось, чтобы тяпка хоть однажды не раскрылась. Но такого, разумеется, не случалось.

- Вперед, юные мои друзья! - Поправив соломенную шляпу, он взмахивал тяпкой, блямцающей металлическими суставами. - Победим "зеленый пожар" совместными усилиями!

Учитель первым врубался в густой бурьян, освобождая ростки сахарной свеклы. Мы становились каждый на свою грядку, принимались ожесточенно рубить сорняки, а заодно и свеклу, которая осенью непостижимым образом превращалась в увесистые корнеплоды. В сентябре и октябре мы не сидели в классах - то на яблоки в совхоз, то на картошку, и "родная"свекла до белых мух в покое не оставляла...

Каждое лето в те времена почему-то выдавалось жарким, прополка была сущей каторгой. Если бы не строгий Ефим Маркелыч, зорко следивший за каждым школьником, мы бы давно разбежались по домам.

Однажды на плантацию забрел Пал Иваныч, недолюбливавший Ефима Маркелыча за трезвость и трудолюбие.

- Откуда здесь школьные "крепостные"? - удивился ветеран. - Ребята, почему вы не бунтуете против своих угнетателей?.. Долой эксплуатацию детей! Да здравствует отдых на водоемах!.. Глупые алчные педагоги! Называя адский труд "профориентацией", вы только прививаете детям отвращение к полям и фермам.

Мы перестали тяпать, и с надеждой смотрели на старого чудака, надеясь, что он освободит нас от свеклы, если уж не "навсегда", то хотя бы на сегодня.

Учитель, зная скандального ветерана, не спорил с ним, продолжая старательно блямцать тяпкой по сухим глудкам. Валились подкошенные полынь и сурепка.

- Кто тебе, "сухарю", доверил воспитание молодежи? Ты, Ефимка, старик технический, а я - диалектический... А вы, юные крестьяне, помните лозунг предков: "Барского управляющего - на вилы!"

Поворчал, и пошел в пивную - там прохладно, и всегда есть с кем поспорить по разным вопросам.

В два часа дня, когда зной становился невыносимым, Ефим Маркелыч давал отбой, складывая чудо-тяпку до прежнего карманного формата.

Кричали "ура", бежали, сломя голову, к пруду.

- Подождите, ребята! - запыхавшийся учитель не мог поспеть за нами. - Я должен наблюдать безопасность купания...

На ходу раздевались, прыгали в воду, швырялись донной грязью.

Ефим Маркелыч, подвернув штанины, заходил на мелководье, пересчитывал ныряющие и плавающие головы с помощью указательного пальца. Ойкал, переступая с ноги на ногу - пятки ему щекотали огольцы. В те годы они кишмя кишели, их можно было поймать руками.

- Эврика! - восклицал педагог, доставая из кармана блокнот с привязанным за нитку карандашом, торопливо записывал идею, а нам приказывал заканчивать купание: пора обедать!

Взрослое население крепко зауважало Ефима Маркелыча после того, как он своими руками собрал телевизор. Это был редкий по тем временам прибор. Разместили детали в виде наглядного пособия - на большом щите с подписями.

Я одним из первых записался в телекружок, помогал монтировать узлы. Чтобы установить антенну высотой в пятьдесят метров, пришлось звать отцов. Мало кто верил в затею - до Москвы пятьсот верст, сигнал не долетит!

Обжигая паяльником пальцы, сращивали сопротивления и конденсаторы, наматывали на картонные каркасы проволоку.

Наш телевизор был уникален тем, что у него не было кинескопа - его заменяла проекционная система. Ефим Маркелыч не без гордости называл наш телевизор народным. По вечерам школьный зал набивался до отказа людьми. Многие приносили табуретки, большинство взирало на полотняный экран стоя.

Программы из Москвы шли в черно-белом сигнале для всего Союза. Но только не для нас. С помощью зеркал, призм, светофильтров, а также механических деталей, выполненных колхозным токарем, учитель "подкрашивал" все передачи. Мы любовались золотыми полями пшеницы, синими реками, зелеными дубравами, ярко-красными звездами Кремля. Даже фильмы с участием Чарли Чаплина смотрели в цвете. Мы видели яркого живого Гагарина, румяного Хрущева, диковинные пейзажи Индонезии. Часто звучали аплодисменты в ходе того или иного сюжета. Учитель, никогда не улыбавшийся, как-то странно моргал, потирая бледное лицо тонкими, почти прозрачными ладонями.

Про "компьютер" тогда еще никто не знал, однако Ефим Маркелыч сумел смастерить "думающую" машину - громоздкий прибор, состоящий из ламп и механических реле. Вычислительная машина занимала весь каменный сарай. Заходить в него дозволялось лишь нескольким мальчикам, у которых по физике были пятерки. Я входил в число избранных! Электронный мозг учитель в шутку назвал "Митрофанушкой". Программы для него готовил на перфокартах, пробивая дырочки в картоне на специальной машинке. Проглотив похожие на кружево бумажки, "Митрофан" гудел всеми своими блоками, решал сложные задачи, вплоть до вычисления орбит планет. С помощью прибора Ефим Маркелыч вывел несколько формул, а в шахматы у "Митрофана" и вовсе никто не мог выиграть, даже местный перворазрядник.

Ламповое рычащее чудовище! С ним можно было беседовать с помощью клавиатуры от списанной пишущей машинки. Спрашивай что угодно - "Митрофан" обязательно напишет ответ на матовом экране с помощью светового луча.

Однажды я принес учителю горсть транзисторов, которые мой родственник привез из Москвы - миниатюрные приборы тогда только еще появлялись в продаже. Хотелось обрадовать учителя - эти малыши заменят капризные радиолампы!

Наставника я нашел возле вычислительного центра. Притворив дверь, я вдруг заметил, что учитель плачет, навалившись лицом на клавиатуру. Машина яростно гудела, как это бывало при перегрузках, блок памяти дымился.... Оказывается, "Митрофан" предсказал будущий распад СССР, и назвал точную дату! Такое в то время можно было произносить лишь шепотом...

Транзисторы, которые я принес, Ефим Маркелыч даже в руки побрезговал взять: выкинь в корзину!.. Старый чудак не верил в будущее полупроводников: часто выходят из строя. Зато лампа не подведет никогда! Лампы военных модификаций надежны долговечны, миниатюрны. Голос Юрия Гагарина разнесла по свету она, матушка-лампа!

На его морщинистом лице кипел такой восторг, с каким старый лакей говорит о доброй барыне.

Каждую зиму Ефим Маркелыч организовывал школьную военизированную игру под названием "Зарница". Мальчики с первого по восьмой класс пришивали к форменным курточкам алые погоны. Наш классный руководитель имел звание полковника - огромные, во все плечо погоны из фанеры, обшитой красным бархатом, крупные звезды, мастерски изготовленные из нержавеющих ложек.

Дисциплинированных ребят командующий повышал в звании. Я довольно быстро дослужился до сержанта. На пальто и куртках тоже были погончики, прохожие оборачивались вслед. "Штатские" хулиганы норовили поколотить.

Ефим Маркелыч утешал пострадавших "солдат": это, дескать, затаенная ненависть обычных людей к военному сословию.

По воскресеньям занимались строевой подготовкой. Разбившись на группы и вооружившись деревянными автоматами, штурмовали снежную крепость. По итогам учений я получил звание лейтенанта. Мне удалось смастерить из транзисторов переговорное устройство. Благодаря рации, наш отряд совершил удачный маневр, выиграв условный "бой". Посмотрев два моих примитивных прибора, собранных в пластмассовой мыльнице, учитель со вздохом признал, что у транзисторов, возможно, есть перспектива... Достал из кармана таблетку валидола, положил под язык - военная игра его утомила.

Дома я вырезал из консервной банки две маленькие звездочки, начистил их наждаком, проколол в каждой дырки, как в пуговицах, пришил аккуратно к своим алым, чуть поблекшим погончикам.

В пионерской комнате у нас был военный уголок. На шатком столике, рядом со знаменем полка стоял потускневший горн, в который мы дудели во время смотров. В столярной мастерской имелся станок, вырезавший из досок автоматы. Они, как настоящие, выползали из машины отполированные, пахнущие лаком...

Ефим Маркелыч обещал со временем вооружить преданных ему офицеров ручными лазерами, умещающимися в брезентовой рукавице. Несколько пар таких рукавиц он сшил для пробы на старинной машинке "Зингер".

... - Ох, уж эти прихотливые блуждания русской технической мысли! - бормочет на ходу Пал Иваныч. - Не тем путем шел ваш заумный педагог. Надо было искать пути ликвидации труда, как смысла, а он заставлял вас вкалывать, бегать, дудеть в горн...

Однажды в мае, когда просохли дороги, Ефим Маркелыч собрал офицерский состав, человек семь, и повел в балку, расположенную в километре от поселка. На лице учителя застыло загадочное выражение. На дне балки, оглядевшись по сторонам, он извлек из портфеля штуковину, спаянную из консервных банок с набором линз. Также молча достал коробку спичек, которые не хотели зажигаться на ветру. Пришлось снять с седой головы шляпу, загородить прибор от ветра. С четвертого раза вспыхнула таблетка. Лазер задымился, по-самоварному засипел. Звук такой, что уши заложило, некоторые пацаны отбежали в сторону.

Ефим Маркелыч захлопнул жестяную дверцу прибора, прицелился в заросли кустов. Консервная банка накалилась докрасна, из очковых, собранных этажеркой линз, вырвался синий, толщиной в спицу, луч. Кустарник, росший на бугре, будто ножом срезало. Вдалеке послышался странный рев... Прошлогодний бурьян вспыхнул огоньками, поперек зеленой озими, пролегла тонкая дымящая полоса.

Внутри лазера щелкнуло, луч погас.

Учитель огорчился: слабая температура, броню не возьмет.... Положил под язык валидол, вздохнул: надо улучшить фокусировку луча...

Это были его последние слова. Через два дня наш учитель скоропостижно умер в магазине, в очереди за молоком. Очевидцы рассказывали, что в помещении было душно, и очередь собралась большая. Давали по трехлитровой банке в одни руки. Некоторые наглые тетки по блату покупали по две-три нормы! Ефим Маркелыч с ними поругался, а когда подошла его очередь, не удержал скользкую банку в руках, уронил на бетонный пол. Вскрикнул, дернулся, глаза его подкатились. Начал падать, его подхватили, вытащили на воздух...

Некоторые думали, что наставник умер из-за неудачи с лазером. Всем бы такую "неудачу"! В день эксперимента в соседней деревне Цкнтроповке обнаружили корову с насквозь прожженными боками, которая забрела озимые...

Пал Иваныч был другого мнения: ваш физик скончался от осознания мертвости своего дела, слишком ничтожного по сравнению с проблемами справедливости. "Зарницу" какую-то придумал, в то время как ему, Пал Иванычу, некого было послать за пивом!..

Однажды зимой наш ветеран, будучи пьяным, сорвал с моего пальто самодельные погончики: я тебя демобилизую! Ефиму Маркелычу не понять "сердечного хода" войны, которая есть не техническое и дисциплинарное мероприятие, но взаимное и вечное счастье уничтожающих друг друга людей.

В словах Пал Иваныча звучала ревность: он всегда хотел, чтобы вокруг него крутилась молодежь, только привлечь ее было нечем.

- Кто он, ваш Ефим Маркелыч? Обыкновенный чудак в очках!.. Таких очкариков до революции мужики называли "сыцалистами", ловили в полях, отводили к становому...

Я возражал: в нашем отряде все было добровольным. И служба, и дополнительные занятия в кружке. Тихий голос, вовсе не командирский, плавные "педагогические" жесты: "Дорогие ребята! Я вас не только учу, но и воспитываю!.."

МАШИНКА ВЗБУНТОВАЛАСЬ

К полудню ветер усилился, горизонты подернулись мутью. Березы качали верхушками, распушая боковые ветви. Грунтовка уводила к остаткам забытых деревень. Голоса птиц заполняли паузы Пал Иванычева бормотанья. Вздувалась серая, с подмесом щебенки, пыль. Она была настоящая, без подмеса наркотика - не дурманила голову, мы от нее даже не чихали. Тучи плыли вдоль лесополосы, по земле мчались причудливые тени. Старик ткнул костылем в лопухи - ничего невозможно исправить в этом окостеневшем мире!

...Когда потребовалось документально оформить расстрел Степной Розы для отчета перед вышестоящей организацией, пишущая машинка зарубежного вредительского производства марки "Ремингтон" взбунтовалась, принялась щелкать писаря по толстым неуклюжим пальцам. Вела себя дерзко и уверенно, словно ее подкупила Антанта.

Пал Иваныч расхаживал взад-вперед по комнате, диктовал торжественные строчки приказа.

Машинка, без помощи писаря, анархическим манером выщелкивала строчку за строчкой:

СТЫД И ПОЗОР!

Писарь удерживал ее на столе, опасаясь, что машинка прыгнет в окно и ускачет к своим заокеанским хозяевам.

ДОЛОЙ ДИКТАТУРУ!

- напечатала новый контрреволюционный текст.

Нарком огрел глупую машинку нагайкой. Машинка вздрогнула и, вдавливая литеры в бумагу, сообщила:

САМ ТОГО ОТВЕДАЕШЬ...

Она как в воду смотрела. В тридцать седьмом Пал Иваныч в полной мере откушал допросных прелестей.

Пытался подъехать со стороны лести, назвав ее "уважаемая товарищ Машинка". В ответ плевок жеваной копиркой, на листе ровная строчка:

ТАМБОВСКИЙ ВОЛК ТЕБЕ ТОВАРИЩ!

Такое, впоследствии широко употребимое выражение придумала она своими механическими мозгами. Когда Пал Иваныч подавлял тамбовский мятеж, во время допросов крестьян, называвших его по нечаянности "товарищем", тут же выдавал фразу, придуманную умной железной тварью.

Жаль было кончать эту единственную на всю округу машинку. Однако факт вредительства был налицо. У буржуйского изделия проявился классовый инстинкт. Спрыгнула со стола, кинулась на ответственных товарищей с целью цапнуть за пальцы. Проскакав по замызганым половицам, вспрыгнула на подоконник, собираясь сигануть в заросли, но Пал Иваныч на лету подцепил ее пулей из трофейного карабина. Машинка лязгнула, застонала дребезжащим голосом, зашипела. Блямцнувшись с подоконника на пол, развалилась на пружинки и винтики.

До сих пор в сундуке ветерана, среди пожелтевших бумаг, хранится документ, сочиненный Упырем:

"По хвакту расстрела писцовой машины негодяйскава обрасца, забузотерившей по поводу ахвармления расстрела кулацкай девки, сообчаем..." И так далее. Внизу печать и большая, с наркомовским завитком, подпись Пал Иваныча, подтверждающая факт справедливого возмездия.

"АГЛИЦКОЕ" СЕРДЦЕ

Присел на бугорок, велел снять с него сапоги, а то ноги взопрели. Я помог ему разуться, повесил на куст черные, в дырках, портянки. Старик прилег под вишню, вздремнул. Торчали желтые покойницкие ступни, похожие на куриные лапы. Пожаловался: металлическое сердце в груди скрипит, замедляет свой ржавый ход. Не хочет жить в двадцать первом веке!

Я искал в траве сухие, терпкие на вкус ягоды.

Из груди ветерана, дважды в минуту, доносились скрежещущие звуки, словно всхрапывала больная птица.

- Богиня Революции мне его вставила! - бормотал сонным голосом старик. - Потому и живу долго, не болею, водку пью наравне с вами, сельскими журналистами.

Рассказывал про свою партизанскую республику, самостийно организовавшуюся в глубинах Черноземья. Был наркомом, и название для республики придумал соответствующее - Палвания. В ее состав входило село и шесть деревень.

Будучи человеком скромным, Пал Иваныч занимал каморку в кладовой поповского дома. Пахло крысами и лампадным маслом. Крысы не хотели покидать помещение, бегали поверх одеяла, пытались отгрызть уши начальнику. Деревянная кровать поповской дочки была коротка, невозможно вытянуться в длину.

- Дурак я был! - жалеет он задним числом. - Надо было взять под спальню лучшие комнаты, которые заняла республиканская знать. Особенно шиковали помощники по прозвищу Упырь и Сатана. Я был скромен, повторял идиотский девиз: "Я как все товарищи!"

Ночами Пал Иванычу снились атеистические сны, кровать и прилегающие стены кишели клопами. Ожидался набег мамонтовцев, в соседнем хуторе обосновались анархисты с пулеметами, женщинами и граммофоном. Нарком приспособился давить клопов во сне, воображая, что это обыкновенные, подлежащие расстрелу "элементы".

В разгар лунной ночи, когда под ногтем хрустнул большой клоп, в комнату вошла женщина в алых одеждах с подносом в руках. На подносе лежал механизм заграничной выделки, сверкающий трубочками и винтиками. Свет луны был таким ярким, что Пал Иваныч разглядел латинские буковки.

"Вот тебе новое сердце!" - сказала Богиня Революции, сокращенно БР.

"Зачем оно мне?" - Пал Иваныч не мог даже пошевелиться - такой вдруг гипноз напал. - На хрена мне буржуйские штуковины?"

"Закрой глаза..." - оголенные до плеч руки светились белизной мрамора.

На подносе позвякивало искусственное сердце революционера.

Пал Иваныч впал в беспамятство, и БР поменяла ему перекачивающий агрегат. Новое устройство тикало наподобие часов, а прежнее, крестьянское сердце было выброшено "на помойку бесполезных диспутов". С той поры наши сельские старики называют Пал Иваныча "Металлическим".

БР

- Не люблю баб за оголтелость... - продолжал старик свой рассказ. - Но БР была воистину фантастическая женщина!..

Согласно диалектике тех событий, БР пришлось срочно "материализоваться". Пал Иваныч видел БР еще в детстве, когда летал на гусях за границу. Там у нее личный дворец на берегу моря, надежные механические слуги. На военных заводах, которыми она распоряжалась, звенели кузнечные молоты, в топках разгорался огонь мирового пожара.

- Если бы не она, я до сих пор ходил бы в лаптях... - вздохнул старик. - А у вас в типографии вместо компьютера стоял бы ручной деревянный пресс времен Ивана Федорова. Что ни говори, БР принесла в Россию прогресс. Она приехала по фальшивому паспорту в 1905 году, выданному на имя "мамзель гувернантки". Подвизалась в дворянских и купеческих семьях, перевоспитывала детей в духе времени. Ее обожали студенты и разночинцы, все были поголовно в нее влюблены. В предреволюционные годы она призвала к станку миллионы черносошных крестьян - ей срочно требовался пролетариат. Россию деревенскую она сделала городской. В этом главная заслуга Великой Дамы Прогресса.

В 17-м БР возглавила совет прачсолов, то есть прачек и солдаток, хотя никогда не выстирала даже носового платка. Не было у нее ни мужа, ни детей, однако всегда состояла (и сейчас состоит) в многочисленных семейных и женских комитетах. Таким бабам до всего дело, во все они вникают. На линии жизни они опережают даже опытных активистов, вроде Пал Иваныча.

Во время гражданской в атаку не ходила, хотя пули от богинь отскакивают. Да и служила, в основном, в политотделах. А что такое политодел? Это, товарищи, великая суета, не связанная конкретно с боевыми действиями. Когда начиналось отступление, первым драпал политотдел. Аэропланы белых угадывали начало отступления по растянувшемуся в степях обозу политдела.

Припоминая давние обиды, старик ругает БР за неправильные приказы. Любила командовать, хотя в военном деле соображала не больше мраморной глыбы. Нельзя пускать конницу на "аглицкие" танки! БР, в свою очередь, исполняла приказы начальства, требовавшего победы к годовщине революции.

Старик считает, что на гражданскую баб допускать нельзя: они, как сказано в Библии, "зла злемше" - бросают дом, детей, отдавая их на попечение родственников, соседей, а то и попросту на волю судьбы. Дети голодают, страдают от вшей, в то время как ихние мамочки рвут тело врага на части во время допросов, ходят в разведку. Пал Иваныч по собственному опыту знает, что раз в сто лет на определенную категорию баб находит "убивательная страсть"...

БР утверждала, что публичные расстрелы полезны, разработала инструкцию по их проведению. На случай пленения БР имела при себе склянку с ядом.

Вернувшись в часть, предавалась любимым занятиям: агитационным смотрам, громким читкам, устраивала выступление хора в разгромленной графской усадьбе, "красные балы" для командиров.

В разведку наряжалась в цветастое крестьянское платье, повязав низко на лоб платок. Любому встречному понятно, что смазливая бабенка вовсе не крестьянка, а член ЦК с соответствующим мандатом, спрятанным под одеждой.

С огорчением вдыхала БР "воздух российского равнодушия". Город Ничтожск переименовала в Европейск, но аборигены так и не научились выговаривать это слово.

В тридцать седьмом БР была репрессирована. Условия Чадлага сильно ее состарили. С подругами по нарам почти не разговаривала, навсегда потеряв ораторский запал.

- Знаю, откуда берутся богини! - восклицает старик, ощупывая сухую портянку. - Они выводятся из слова "надо", как бабочки из коконов. Женщины веками носили длинные юбки, а эта сразу надела короткую, постриглась под мальчишку, на ноги натянула галифе командирского размаха с лампасами. Я уж не говорю про маузер на тонком ремешке - мода, мать ее разэтак!

Припоминает старые обиды: его черноземного партизана и самостийщика не допустили в высшие сферы власти! Неуважение к командиру истории, которую он делал своими руками.

- Наряды она очень любила! - усмехается ветеран. - Ворвемся в какой-нибудь город, вроде Ничтожска, и БР с отрядом охраны отправляется в местный театрик, ворошит реквизит. Нарядится черте во что: кожаная куртка поверх бального платья, бархатная полумаска на лице - думала, что ее не узнают во время экзекуций. Штабной автомобиль всегда к ее услугам. Меня называла "сумасшедшим революционером". Я, в свою очередь, величал ее "новой советской дамочкой". Ленин, затем Сталин быстро ее разочаровали. Она критиковала Брестский мир, раздел земли между крестьянами, не хотела строить социализм в отдельной взятой стране - даме ее размаха нужен был объединенный, идеально устроенный интернационал! У БР была голубая кровь. Таким цветом окрасились штабные бумаги, когда БР нечаянно укололась булавкой. В это же время в огне фронтов сгорали угольная рабочая и бурая крестьянская кровя.

РЕСПУБЛИКА

Пал Иваныч забыл побриться - поглаживает седую хрусткую щетину, выкрикивает лозунг: партия бреется! Любая партия должна выглядеть гладкой во всех отношениях. Наш друг, литсотрудник Лева, пытался отпустить в разгар 70-х бороду - его вызвали в райком, велели все лишнее сбрить с лица. Завотделом идеологии достал юбилейный рубль, вручил упрямому журналисту: побройся, чудак!

...Небритый старик похож на древнего пророка с потемневшей иконы.

В 19-м году начоперод по прозвищу Сатана послал в город Ничтожск рапорт о "партизанском" поведении Пал Иваныча, объявившего волость "республикой", а себя безвыборным и вечным "наркомом".

"В пьяном виде атаман Пашка гневлив и дерзок - срывает с себя награды, расшвыривает их по кабинету, обзывает советскую власть нехорошими словами..."

Пал Иваныч запоздало смеется: ленивые были у него помощники, тупые. Проходимцы, перекрасившиеся в красный цвет. Кстати, шутка в то время была в ходу: спроси у него какого цвета черное знамя анархии - не ответит!

Ветеран поглаживает лысину, удивляется: почему отменили слово "колхоз"? Оно-то чем провинилось? В республике под руководством Пал Иваныча был разработан свод законов, где статья "глупость" - была выделена жирным шрифтом. За нее полагался расстрел.

Для каждой деревни, входящей в состав республики, в конституции имелась "отсоединительная" статья с правом выхода из федерации. Однако все такие попытки Пал Иваныч подавлял своим отрядом. Две деревни - Тужиловка и Вешаловка выговорили себе право иметь на въезде и выезде "шлангбаумы" - так было записано в документах. За две банки самогону дозволялось вывозить продукцию за пределы республики и торговать на базаре в Ничтожске. На дорожных развилках установили полосатые будки, где сидели специальные люди, отрезавшие от шматов сала "пробные" куски, отливавшие из кринок по кружке молока и по стакану меда. Если продукция недоброкачественная, велят заворачивать оглобли, чтобы не отравить городской пролетариат. Солдаты подрезали ножницами лишние клоки сена, свисавшего с возов. "Срезательная" политика привела республику к умеренному процветанию. Документация о тех временах до сих пор хранятся в секретных архивах.

- Я знаю поблизости один архивчик! - сказал старик. - Там есть всё! Мы обязательно заглянем туда с ревизией.

Однажды наркома вызывают в Москву, и говорят: что же это получается? В Москве наркомат, и у вас наркомат. Не лучше ли вам называться просто "совдепом"?

Пришлось согласиться. На месте республики организовали колхоз имени Урицкого, Пал Иваныча избрали председателем, Сатану и Упыря - бригадирами. Первым удрали помощники, затем и Пал Иваныч подался в город - просить приличную должность.

СПЕКТАКЛЬ

Но это случилось позже. А пока приходилось отбиваться от анархистов и прочих степных разбойников.

Были и спокойные периоды. В целях продвижения красной культуры в массы, решили поставить в ДК, переделанного из местной церкви, спектакль. Среди уцелевших "буржуйских" книг отыскалась пьеса Шекспира "Гамлет". Долго спорили: поймет ли народ страдания принца? Пал Иваныча осенило: Гамлета надо перекрасить в красный цвет, сделать сочувствующим. Что ни говори, а Гамлет выступил против короля, то есть против монархии.

Нарком лично отредактировал текст пьесы, получившей название: "Гамлет - декабрист датский".

В главной роли выступил опять-таки Пал Иваныч, других артистов подходящего таланта в поселке не обнаружилось. Принц был, все-таки, нашим парнем, и сыграть его надо было соответствующим образом.

В разгар представления, когда Пал Иваныч, сверкая начищенными сапогами, выкрикивал роль при свете керосиновой лампы, на республику напал вооруженный отряд. Застрочили с тачанок пулеметы. На окраинах завязалась перестрелка.

Упырь, игравший роль Полония, сбежал при первых же выстрелах. Пули разбили разноцветные церковные стекла, народ закричал. Осколки витражей посыпались на Гамлета, одежда его заблестела. Спектакль продолжался.

"Бить или не бить - вот в чем загвоздка!.. - выкрикивал Гамлет, перекрывая командирским голосом и панику. Кричали раненые. На этом фоне трагический голос звучал как сама эпоха. - Неужто сдаться мне на милость капитала?.. Нет! Лучше умереть, коль дурость разрушенья вошла в меня, в тебя, во всех. Когда же человеком стану я нормальным, чтобы поверил мне несчастный мой народ?.."

Анархисты, опрокинув заставы и перебив охрану ДК, ворвались в зал. Зрители упали под скамейки. Гамлет был ранен в руку, упала на сцену тяжелая командирская сабля. За шелковым поясом торчал маузер. Пал Иваныча схватили прямо на сцене, сорвали с него одежду принца, вырезали на груди пятиконечную звезду. Красный шматок лишней кожи усатый пьяный палач бросил в лицо окаменевшему от страха почтмейстеру, исполнявшему обязанности суфлера.

"Дети мои, в атаку! - кричал нарком со сцены, чувствуя горячий поток, текущий по груди. - Не бойтесь! Отомстите за поруганную республику! Пусть темный степной ветер гудит в напряженных сверкающих штыках!.. Бабы с вилами - марш-марш на врага! Умрите, дети мои, иначе эпоха утонет во мгле минувшего христианства!"

Был уверен, что живет на свете последнюю минуту.

"Простите меня, любимые дети! - шептал он, поникнув головой. Сверкала во мгле сцены свежевырезанная, пузырящаяся алым, звезда. - Простите и прощайте..."

Пьяные бандиты вывели его во двор на расстрел, но стреляли некачественно, и Пал Иваныч в очередной раз остался живым.

- Гражданская настоящая война! Где ты? Почему ушла?... - всхлипывал мой наставник. Я помогал ему наматывать высохшие портянки. - Где бледная идея, мерцающая над сонными полями?

Над курганами вставала дымка полдня.

ГУСИ-ЛЕБЕДИ

Старика часто приглашают в школу. Учителя представляют его так:

"Дети! Это Пал Иваныч! Он побывал на империалистической войне, в красных партизанах. Организовал в наших краях самостоятельную республику, о которой в книжке писали. Его Ленин вызывал, с ним беседовал, пил чай. Наш ветеран работал председателем колхоза имени Урицкого, директором "Заготзерно"..."

О двадцати годах Чадлага учителя не упоминали по забывчивости.

После перестройки к ветерану перестали ходить тимуровцы. А то, бывало, и за хлебом сходят, и за пивом. Дарили старику разных зверюшек: котят, щенят, попугайчиков...

Дом Пал Иваныча выделяется из всей улицы своим "пролетарским" видом: крыша покосилась, из стен выпирают кривые бревна, под окнами высоченный бурьян, в саду и вовсе джунгли.

Среди хороших детей есть дрянные мальчишки, которые дразнят "вреднючего" старика, швыряют в него коровьими котяхами, стреляют из трубочки бузиной, а когда тощий как жердь ветеран залезет в пруд, чтобы выкупаться, завязывают оставшиеся на берегу кальсоны узлами, мочатся в его сапоги. А когда старик вылезет из пруда, смеются, показывают пальцами.

Ругается на пацанов гневными высокими словами, машет костылем, грозится расстрелять "юных оппортунистов".

В шестидесятые годы соломенную крышу на доме Пал Иваныча, по указанию тогдашнего предрика, заменили шиферной. Прошли десятилетия, крыша покрылась мхом, во многих местах прохудилась. В сезон дождей на пенсионера льются пресные холодные струи. Он отфыркивается пресной водой, перетаскивает топчан, состоящий из фруктовых ящиков, в другой угол. Но и там вода достает его, насквозь пропитывая шинель, которой он укрывается с головой. Отчаявшись, ветеран ставит на грудь корыто, на лицо тазик, пытается заснуть, придерживая посуду руками. Грохот дождевых капель по металлу напоминает дробные звуки войны.

"Гони по фронту!" - командует он. Таз и корыто летят на пол, разбрызгивая невидимую воду. Ржавые, с кислинкой, и в то же время свежие, пахнущие летней ночью капли щелкают по лицу. На полу блестят лужи, напоминая о великом, непреодоленном на скаку океане.

Школьники... Ветеран любит общаться с юным поколением. Для детей припасено множество историй. К примеру, о том, как Павлика в пятилетнем возрасте унесла за границу стая механических гусей.

Разговаривать Павлик научился с первых дней. Как-никак с зубами на свет появился. "Дёрзкай будя!" - говорили старухи.

Тот далекий "гусиный" день затерялся в глубинах истории. Собрались, значит, батюшка с матушкой, в город, на базар. Павлика посадили на траве, под окошками хаты, крытой соломой.

Скрип колес отъезжающей телеги, батюшка покрикивает на лошадь. Звуки постепенно замирают за околицей.

"Густота лозин была не такая, как нынче, - припоминает ветеран. - Сейчас растительность жидкая, радиацией причесанная, а тогда растительное месиво бушевало..."

Зелень чернотой отовсюду бьет, прохладой дышит. Нетронутая природная масса!

Присматривать за малышом поручили соседской девочке Зинке, которая тоже шустрая. Со временем эту "народную шустрость" Пал Иваныч крепко усмирил. Деревенский народ знал, что Зинкина мать ведьма, и летает по ночам на метле.

Лет десять Зинке - тощая, голенастая. Выцветшее платьишко шевелится на ветру, пятки блестят. Личико насмешливое, веснушчатое, врастопырку тонкие косички. Наклонясь, плевала на ладони, протирала мальчику щеки.

Он серчал: отойди, глупая! Не мешай думать...

"Ишь, какой задумчивый отыскался..." - смеялась Зинка, щелкая его по затылку. Бойкая, как старушка. Зато у Павлика с младенчества жесткость в голосе, четкий выговор букв. От Зинкиной слюны, сохнущей на щеках, у Павлика возникала искривленная улыбка. Торопливо тер лицо кулачком, разгоняя склизкость девчоночьего прикосновения - долой нежности!

Конопатое лицо, расстилавшееся перед взором Павлика, казалось ему пустыней выморочного крестьянского существования с коричневыми островками возможностей. Серые глаза девочки мерцали лаской, глубинной веселостью, неистребимой надеждой.

...Шагая по проселку, старик взмахивает костылем:

- Кто она была, эта Зинка? Девушка-Русь, готовая в себе самой революция.... В данный момент, среди сиротских полей, задаю себе вопрос: зачем я погубил ее? Ведь она любила меня, дышала судьбоносностью юного рта!

...Убежала Зинка, заигралась с подружками, забыла про ребенка. Бутылка с молоком опрокинулась. Кошка слизывала белую жидкость с подорожника. Павлику не было жаль молока как продукта, он с первых дней невзлюбил крестьянскую жизнь. Не было жаль мужиков, и того, что все пропадало зря. У них всегда что-то гибло, прело на корню. То засуха, то дождь. То понос, то золотуха. Из-за нехватки рабочих рук, оттого что мерин сдох. Барские ненавистные урожаи, как и колхозные, девались неизвестно куда. Если бы не заграничные устрицы, бариньям, вроде Тужилова, и вовсе кушать нечего. Плодородная, и все же скупая на урожай земля, знаменитый чернозем, пласты которого хранятся в европейском сельскохозяйственном музее... Холод, слякоть, бездорожье. Сто сорок пять теплых дней в году, в течение которых поспевают зерно, овощи, фрукты. Не успеешь вырасти в срок - аминь! Глинобитные мазанки, крытые соломой от Ивана Калиты до Иосифа Сталина. Лишь при Хрущеве появился в продаже шифер. Тогда же и паспорта колхозникам выдавать стали. Разве такая тысячелетняя судьба не является сама по себе оскорблением нации?

Бьет по воздуху костылем: вот уже почти сто лет живет он на этой проклятой земле, а его окружают все те же ухмыляющиеся, себе на уме Зинки, Акульки, Марфушки. Им не нужны революция и коммунизм. Голосовать не умеют, руку неправильно поднимают. Она, рука-то, сама заранее вверх тянется, на все согласная, хоть отруби ее. От одинаковости народных лиц невольно заскрипишь зубами, которых теперь уж нет! Растет вдоль дорог двухметровая крапива, потому как мороз в июне губит всю прочую растительность, вихрь с градом в августе добивают поля. Вот вам и наелись! Когда раскулачивали мужиков, у них и взять-то было нечего, кроме горшка пшенной каши.

...Сидит мальчик на травке, ерзает на мешковине голым задом, шлепает кошку по мягкой спине - вдруг, откуда ни возьмись, налетели из потемневшего неба гуси-лебеди, закрыли выгон бандитской тенью, подхватили будущего социалиста-революционера, понесли в западном направлении.

Павлик сидит на большом гусе, и с такой силой сдавливает ему шею, что бедняга хрипит, озирается выпученными глазами. И крыльями отчаянно машет.

- Только сейчас понимаю смысл похищения... - Старик останавливается в тени черемухи, чтобы высморкаться. - Я, ведь, неспроста родился зубастым... - Открывает рот, постукивает ногтем по сизым деснам, ороговевшим от долголетнего вынужденного жевания. - Хозяйка гусей, по-нынешнему "заказчица", сообразила, что из всего русского народа лишь я один смогу вгрызться в твердость деревенской души. Недаром повитуха вопила на всю деревню, когда я цапнул ее за палец, прокусив его до крови!

...Родители Павлика, ехавшие по большаку, тоже видели стаю гусей - небо кипело от взмахов крыльев. Маменька так и ахнула, вцепившись в узел платка: нашего мальчика украли!

Телега подпрыгивала на колдобинах. От воздуха, взбуровленного гусями, серебристыми волнами играла внизу пшеница. Из колосков летела пыльца цветения, маменька обчихалась, слезы льются с горькими причитаниями.

Отец прокашлялся, хлестнул кобылу, которая тоже расфыркалась, косится в небо - нечистую силу почуяла.

"Кажись, взаправду Павлушка гусем рулит! - удивился отец. - Пушшай полетает, ничего ему, бесенку, не сделается. Зато вечером гусятины отведаем..."

Батя уверен, что Павлик не упустит гуся, которого схватил за шею - свернет рано или поздно! По сегодняшним понятиям "крутой" пацан! Матом крыл всех подряд, несмотря на возраст и положение крестьянина в миру. Побаивались в Тужиловке дерзкого мальчугана, называли "бесовским отродьем". И в кого "такейный" уродился? Отец лупил хворостиной несколько раз в день, а толку мало. Павлик в отместку грозил, что свергнет его с отцовства и повесит на одном суку с кулаками-мироедами.

Ужасная сказка плывет в небесах своим чередом. Гуси летят, крыльями машут. Мальчик, надув губы, восседает на переднем гусе, поглядывает на черные соломенные крыши, глинобитные сараи, покосившиеся плетни, заросли крапивы, и думает: а ведь придется сносить этот несчастный мир к чертям собачьим!

Редкие стада на холмах, плохо ухоженные поля - барские и мужицкие, неразличимые по классовому принципу в желтизне разгорающегося дня, грязные после дождей дороги, сверкающие ниточками ручьев и зеркалами луж. А вот и телега с родителями, запряженная ленивой кобылой. Батюшка с матушкой везут на рынок горшок сметаны, узелок творогу, плетушку яиц. Лошадь застряла в низине, месит копытами грязь, папенька изо всех сил лупит ее хворостиной.

Все деревни сверху кажутся одинаковыми, сонными, но ковырни тут раскаленной кочергой - во все стороны искры пыхнут! Поднеси спичку к заплесневелым соломенным крышам, такой фейерверк затрещит, что и китайская бенгалия не годится! Динамит тысячелетнего гнева скопился в хлевах и сарайчиках.

- Такой я видел тогдашнюю Россию! - Ветеран срывает листок сирени, жует его, стараясь придать рассказу горчинку. - И воскликнул я звонким голосом (гусь подо мной вздрогнул): "Эй, народ русский! Где ты? Покажись!.."

Солнце огнем горит, жаркими завитками достигает, а я, будто ангел, зубами клацаю! Ужо вам, кровопийцы.... Долой урядника! Вот вернусь, расскажу всем сказку-приказку!

Гуси приближались к кровавому закату. Западное направление! Перед Павликом колыхалось зрелище промышленности. Малец обернулся в российскую мглу, где маменька сидит на телеге, а папенька лупит несчастную кобылу так усердно, что у нее свищет из-под хвоста, пена мыльная пырскает с хворостины.

Крикнул опомнившимся тонким голосом: родители мои дорогие! Улетаю от вас в непонятную жизнь, а вы на базаре не забудьте купить мне гостинца!

Гуси крыльями ширкают, и воздух от них освежающий. Мальчик доволен небесным дыханием, забыл навозные кучи, домашний порог, усеянный белыми пятнами куриного помета. Запах деревенской крапивы плыл рядом с ним: крапивной былинкой стегал гуся, вышибая из него химические пушинки.

Аккуратные города показались - Европа! Ухоженные квадратики полей, веселые ветряные мельницы.

С границы последние бедные крестьяне тянут вслед малышу руки, с мольбой кричат: "Аггел! Аггел лятить!.."

Павлик оборачивается, грозит твердым кулачком: вот вернусь, узнаете, какой я вам "аггел" - стану красным отчаянным пареньком!

Чужой воздух дышит грозой, что-то этакое обещает...

- Гусь мой сильный, будто из металла сделан. Перья прохладные, чуток скользкие... - припоминает старик с давним восхищением. - Шея крепкая, как из чугуна. Зрачок желтый, с внимательной дырочкой. Косится на меня с угрозой и удивлением - дескать, резвый мальчик попался! Тыкаю в глаз ногтем, и ни хрена - из стекла отлитый. Внутри гуся железная сила, технический пар движет механизмом. Заглянул в зрачок глаза, и увидел, как в микроскопе, крохотного лупоглазого кочегара, пролетария-лилипута, управлявшего машиной. Я крикнул ему: кто таков? Куда держим курс?

Гусь дернул шеей, запыхтел начальственно - из клюва дымком пахнуло. Вместо сердца птичьего - татакающий пулемет. Гусь оказался не настоящий, вроде робота посвистывающего, которого я видел на ВДНХ. Ребенку свалиться с гуся - дело плевое, но я, революционер-ребенок, взлетевший выше Герцена и Бакунина, держался.

Опускающееся солнце бьет в глаза. Вокруг сизый туман идей.

Гуси делают круг над поляной. Озеро, белый дворец, парк. Павлик тогда еще не знал, что ведьмы западного образца предпочитают жить в роскоши. И охота ему с этой ведьмой вступить поскорее в спор (точно также он, будучи стариком, спорил с секретарем по идеологии нашего райкома Любовью Ивановной).

...Появляется на крыльце аккуратная сказочная старушка. В красном чепце, изо рта лакированные клыки торчат.

Спрыгнул Павлик с гуся: чего тебе надо, ведьма?

Она: "Подойди ко мне, мальчик карюзлый".

Он ни с места, руки скрестил, словно оппозиционер.

Ведьма цоп его за шиворот, да и во дворец. Гуси, закончив свою работу, встали на движущуюся ленту, поехали в огненный цех для переделки.

Ведьма взяла мальчика за руку, привела во дворец. Под мраморным столом гнездо, сделанное из пластмассы - неведомый в ту пору материал. В гнезде десяток яиц. Каждое светилось изнутри, будто внутри свеча. Прыгнул Павлик в гнездо, перетоптал яйца ножонками крепкими.

Ведьма живым криком закричала:

"Что ты наделал, пролетарий бесштанный? Ты мое потомство загубил! В яйцах змееныши сидели, из них вожди должны были вывестись ..."

"Зачем мне гады-конкуренты? - отвечал Павлик. - Я сам красный царь!"

...Один журналист, пересказавший эту историю в газете, заметил: "Мальчик со скоростью гуся влетел в цепь мирового насилия, став наиболее ярким ее звеном".

Ветеран крепко осерчал: слово "цепь" он принципиально терпеть не мог, и уж тем более не мог смириться с ролью какого-то "звена".

Неожиданно ведьма на его глазах обратилась в юную красавицу с алым чепчиком на черных, как смоль, волосах.

"Ты знаешь, кто я?" - ласково склонилась она к малышу.

"Как не знать, - ответил тот, - Ты Богиня Революции, сокращенно БР".

Лицо белое, кипенное, будто мраморное.

"Пойди ко мне на ручки, хорошенький косолапчик!"

А Павлик уже большой. Ему пять лет, он революционер.

Взяла его за руку, вывела его к океану:

"Пусть водный простор наполнит тебя силой! - прошептала красавица. - Быстрее подрастай. Буду кормить тебя европейскими харчами, от которых материализм происходит".

Океан, по словам старика, был особенный: не вода, но страсть, бушующая тьма, жемчуг брызг.

Павлик на миг оробел, задумался: а надо ли мстить прошлому? Так ли сладко будущее, если за него необходимо мучиться?

Богиня гладила его по взлохмаченной голове: понятливое дитя! Придет время, вставлю тебе в грудь металлическое сердце. Щелкала пальцами вошек, ползающих в льняных волосиках.

Откуда ни возьмись, подлетает на метле Зинка. Как и вся ее ведьмячья родня, девчонка с метлой на "ты". Да и что ей оставалось делать, если Пашку, оставленного под ее ответственность, гуси украли? Волей-неволей полетишь на выручку.

"Пашка! Вот ты где, окаянный! - щелкнула его по носу. - Прыгай на метлу - домой пора!"

Хватает, сажает впереди себя. Метла пахнет березовыми листьями, деревенской вонью.

БР хотела схватить Павлика за подол рубашки, но Зинка скомандовала метле полный ход. Пообещала высечь Павлика за непослушание.

"Да пошла ты... - рассердился мальчик. - БР обещала сделать меня красным барином!"

"Баран ты, Пашка, а не барин..."

БР с усмешкой смотрела на них: странные русские дети!..

Летят они обратно, поглядывают с высоты на Европу.

"Почему другим путем возвращаемся?" - воскликнул Павлик, наблюдая сверху огненные цеха, дымы заводов.

"По кочану! - ответила юная ведьма. - Я знаю правильную дорогу, а ты помалкивай.... Ой, глянь, Павлух, огоньки! Как звездочки! Что же это такое?"

"Электричество, дура!"

"А ты откедова знаешь, малой?"

"Ты - ведьма, зато у меня от рождения революционно-техническое понятие. Свет электричества способствует пробуждению классового сознания".

Девочка щелкнула его по затылку:

- Ты, наверное, не из бабьего пуза появился, а еще откель нибудь.... Когда тебя тетя Фекла рожала, небо над деревней огнем полыхало. Все страсть как напугались - знамение!"

"Не знамение, а знамя! - поправил Павлик. - Твоя мамка Паучиха ведьма и дура".

"Ну и что ж... Такая наша порода Паучихинская. И все мои сестры - Паучихи! - Зинка больно дернула его за ухо. - Зато все наши летают на метлах дальше твоих гусей-лебедей!"

Внимание девочки опять привлек пейзаж:

"Ой, сколько много трубав! Зачем они торчать? От дыма я чихаю... Куды столько много дыма?"

"Чтобы рождался пролетариат! - с гордостью объяснил Павлик. - На заводах пролетариат пушки льет. Были трубы, будут трупы..."

"Экий ты мудреный змееныш! - вздохнула Зинка. - На месте твоей матушки удавила бы тебя своими руками..."

"Ты глупая, ненужная для будущего женщина".

Зинка зажала нос, чтобы не нюхать гарь.

"Адиёт ты, Пашка. Выдумал какой-то "класс"... Ежели мужики сытые, к чему им бунтовать? - Сарафанчик Зинкин хлопал на ветру, оголяя загорелые, в ципках, ноги. - Я, вот, поссала на твою "классовую общность"!..

Смеялась звонко, заливчато. Прислушалась чутким ухом ведьмы:

"Смешно эти чужеземцы лопочут. У барина Тужилова "хранцуз" есть - также "балакает"... Ой, Пашка, я нечаянно в дымы пукнула!.."

Павлик приказал ей замолчать: высеку я тебя когда-нибудь за издевательство над новым учением:

"Ты мне своим вонючим запахом диалектику мысли сбила".

Зинка обернулась и ахнула: БР за ними гонится, стая гусей в серебристые сани запряжена.

"Я гусей страсть как боюся! - шептала Зинка. - Догонють - защипають..."

Пришпорила метлу из последней мочи.

"Глупая ты, Зинка. И оттого чистая контра".

Девочка вздыхала - скорей бы деревня показалась - высадит Павлика возле хаты живого и здорового.

Так и вышло. Не догнала их БР - из гусей старый пар вышел, а новый разогреть не успели.

...Ковыляющий по дороге Пал Иваныч роняет на горячую пыль скупую слезу: вредная девчонка нарушила смысл путешествия!

Я спросил про Зинку: что с ней стало, жива ли?

- Умерла в тридцать третьем от голода вместе с семьей. Половина колхоза имени Урицкого вымерла, где я как раз председательствовал. Активной колхозницей считалась, восемь детей нарожала. Часто дразнила меня:

"Гусь длинношеяй! Ахтивист гусинай... - Конопатая, как в детстве. На метле уже не летала ввиду всеобщего искоренения предрассудков.

Однажды председатель рассердился, завел Зинку в амбар, задрал юбку, всыпал нагайкой, сколько следовало.

Она, вытерпев наказание, оборачивается:

"Надо бы тебя, Павлушка, с метлы-то сбросить в окиян-морю. Да разве вас всех, ахтивистов глупых, посбрасываешь?"

Когда семья Зинкина с голода пухла, и кору древесную в ступке толкла, чтобы лепешки делать с подмесом, Пал Иваныч "индивидуально сжалился", принес Зинке тушку конфискованного гуся.

"Здравствуй, товарищ несознательная Зинаида. Вот тебе..." - Гуся из рогожи торжественно разворачивает.

Зинка схватила тушку, и давай Пал Иваныча по тогдашним приличным мордасам охаживать. Вот и пойми народную диалектику!

Пал Иваныч прекрасно знает ихнюю ведьмячью породу. Зинка притворилась, что умерла вслед за детьми. Ведьмы не умирают. Каждую ночь Зинка подлетает к его окошку на метле, стучит в стекло рыжим кулачком: ужо тебе, ахтивист гусиный!

...Старик прислонился к стволу дерева, с безнадежным видом машет рукой, похожей на коричневую палку, торчащую из рукава выцветшей гимнастерки. К локтю, высунувшемуся из прорехи, налипла картофельная кожуринка - остаток завтрака. Летал когда-то на гусях за идеей, а глупая девчонка вернула его назад без всякой науки.

СМЕРЧ

Мать тащила Павлика за руку, а он упирался, хныкал, просился домой. Хотелось сидеть в тени березы, на мешковине, трогать ее ладонью.

... - Люди требовали благодати! - кричит старик в пустоту неба, напрягает морщины столетнего лица. Трудно поверить, что человек с таким лицом мог быть когда-то мальчиком. - В двадцать первом веке живем, но мстительный механизм природы по-прежнему для нас загадка.

Озирается: те же поля... Ничего не изменилось! На месте барской рощи бурьян. Грунтовая дорога грустна и скучна, как и во времена его детства.

А тогда заканчивался "живой и шевелительный" девятнадцатый, наэлектризовавший воистину новые времена. Прожита страшная жизнь с революциями, войнами, лагерями. Ощупывает под линялой гимнастеркой ребра, каждое из которых было сломано, в среднем, полтора раза...

Крестный ход. На картине, которую написал Репин, в толпе не сразу найдешь семилетнего пацана с завшивленной головой. Тощий ребенок, питаемый скудным харчем, растительной ерундой вроде сергибуса и щавеля. Вместе с зеленым калом из кишечника выходили длинные белые глисты - Павлик хватал каждого дрожащими от страха и отвращения пальцами, тащил поскорее вниз, из себя. Тянул с такой ненавистью, что глисты пищали, растягивались, как резиновые, рвались на куски...

... - Как цепи, сброшенные мировым пролетариатом! - Пал Иваныч расправляет плечи, задиристо взмахивает костылем. Он и есть ребенок - старый, тощий, весь какой-то дергающийся.

Всё та же дорога!.. Мать выгоняла из Павлика глистов тыквенными семечками, черемухой. В кишках мальчика временно наводился порядок, сам он оставался озлобленным существом, с личиком, искаженным "нигилистической" гримасой. Щеки в сухих колких прыщами. Постоянно расковыривал их - вслед за капелькой крови сочился "гнев гноя": старик готов одушевить всё на свете - лишь бы на пользу идее.

- Долой пустые щи! - выкрикивает старик, вскидывая костыль как ружье. Прошлое не расстреляешь. Он, как наяву, видит крестный утомленный  х о д. И себя самого, вцепившегося в маменькину ладонь. Отец в тот день напился пьяным, лег в амбаре на прошлогоднюю солому. Павлик очень ему завидовал. Уже тогда зарождался в нем "материалистический бесенок". Не нравились ему зловредные вши и клопы...

Старик пританцовывает на дороге, размахивает палкой, вновь чувствует себя мальчуганом. Глаза его подкатываются вверх, незряче видят небо.

...И в тогдашних детских глазенках, ярких от ненависти ко всему, отразилось небо без единой тучки. Солнце - горошина в сизой пустоте. Уже тогда в с ё было понятно Павлику: Бога нет, народу живется плохо, царь не нужен. К чему тут ходы и моленья?

Долой жару! Долой пыль, обжигающую босые ноги, погружающиеся в нее по щиколотку! Долой дураков, бредущих по растрескавшимся полям. Вслед за бормочущим попом в золотой ризе ковыляют мужики, бабы, гундосо подпевают молитвы, крестятся, подкатывают глаза к небу. Глупые тогдашние массы!.. Гражданскую войну кинет им сверху зундящее небо!

Дрожал раскаленный воздух, окружающие предметы казались удлиненными, как в кривом зеркале, которое Павлик видел в балагане на ярмарке. Вздымалась клубами пыль, люди кашляли.

Подходил свежий народ из деревень. Одеты во все лучшее, из сундуков. На мужиках сапоги, на женщинах домотканые юбки, доставшиеся по наследству от бабушек - "вечная" материя, шуршащая на ходу как металл.

Босым подошвам становилось все горячее. Павлик шел вприпрыжку, обгоняя мать, не отпуская ее прохладных пальцев. Ему хотелось, чтобы гудящая толпа побежала куда-нибудь. Однако священники, возглавлявшие колонну, двигались размеренно, махали кадилами. Запах ладана наполнил округу. В замедленных движениях священнослужителей чувствовалась исступленность и обреченность.

Мелькали нищие в драных лаптях. Подтягивал ноги калека на костылях. Хихикал юродивый, плевал на юбку принаряженной бабенке. Та сердито взмахивала ладонью, готовая нешуточно его треснуть.

Кто-то дернул Павлика за вихор. Обернулся - соседская Зинка! Всегда обижает его и дразнит!

Степенно шагал помещик Тужилов с женой и детьми. Барин задумчиво крестился на холм с торчащими пеньками - мужики самовольно вырубили его рощу. Барыня шла с поникшим бледным лицом - ей был вреден загар, она закрывалась вуалью. Подол розового платья серый от пыли. В народе шел слух, что барыня - немка, неправославной веры.

"Всех в молотилку новых времен!" - кричал в груди мальчика нарождающийся демон.

Мужики побогаче горделиво переставляли ноги в хромовых сапогах с голенищами в виде гармошки.

Господа и чиновники в диковинных ботиночках - переступают по дороге, словно призраки, в клубах пыли. Потрогать эти ботиночки Павлику нет никакой возможности, хотя и очень хочется. А у барышень туфельки и вовсе невероятные, из-под кисейных платьев промелькивают. Про такие туфельки и мечтать страшно, а не то, чтобы просто смотреть на них. Глаза щурились от мельканья множества лиц, в чем-то одинаковых. Народ, пользуясь крестным ходом, словно бы хотел взглянуть на самого себя, чтобы понять: кому, с кем, и за что придется драться в ближайшие грозовые времена?

Сегодняшний старый Пал Иваныч воображает историю в виде корявой неудобной лестницы, по которой, волей-неволей, приходится подниматься вверх. Обязательно сорвешься и упадешь. Жизнь русская, считает он, так долго прела в нищете и забвении, что рано или поздно должна была возгореться, изнутри пламенем, как сырое зерно в амбаре.

Толпа сдержанно гудела, ожидая чуда. Дорога расширялась, выводя народ в потрескавшуюся от жары степь. Павлик глядел на серость почв с детским бессмысленным раздражением: столько хлопот из-за комочков, которые не хотят рожать! Бормотание, угрожающая мольба. Из Тужиловки, Вешаловки, Телелюля, Аргамача, Куймани, Грязновки, Цкнтроповки подходили разные звания и сословия. Шелестела придорожная полынь.

С того дня Павлик начал относится к массам людей с презрением. Есть в толпе что-то гневное, торжественное, непредсказуемое. Народный гипноз! Землистая вязкость тел... Замшелые лица в нафталине сбереженных одежд. Пыль набивается в рот и глаза, словно дармовая мука.

Павлик принюхивался сухими ноздрями к дыму полей, изжаренных солнцем - будто сердце паука в них сгорело.

В небе вдруг появилась наволочь, змейкой промелькнула тучка. Молящиеся ободрились. Но пока еще весь горизонт от края и до края оставался ярко-желтым, сияющим, будто пленка жира. Сквозь нее, как через линзу, смотрел огромный, снисходительно прищуренный глаз, окруженный шевелящейся шерстью.

Павлику захотелось закричать, но горло забилось пылью. Выхаркнул на дорогу комок, засверкавший пузырьками. Комок заскакал, будто мышка, вдоль тропинок обочины, спрятался в кустах полыни. Дышать стало почти невозможно, людей охватил ужас. Рты сделались рыбьими, безумными, открытыми выше глаз. Веки Павлика цементно набрякли пылью, не давая ходу ресницам, поддерживая их в изумленном знаке. Дернул маменьку за юбку, собираясь захныкать, но мать шла, будто окаменелая, рот ее жадно ловил воздух, и был раскрыт не по-женски, а как-то выпячено. За такое плаксивое выражение материнского лица Павлику тотчас захотелось кому-нибудь отомстить, но мать крепко держала его, и сама наклонилась вперед, давя рукой на стену омертвелого воздуха. Ладонь, сжимающая пальцы сына, была почему-то холодной.

Воздух совсем пропал, толпа по инерции двигалась среди холмов и пеньков, оставшихся от срубленных рощ. Передние шеренги остановиться не могли - сзади давили полуобморочные толпы.

В небе показалось облачко, мечущееся из стороны в сторону, словно лисий хвостик.

"Знамение!" - гнусавил юродивый, гремя вытертыми до блеска цепями.

Калека, шедший рядом, огрел его костылем. Юродивый обернулся, чтобы дать сдачи, но калека мелко и сосредоточенно упрыгал вперед.

"Хвостик" небесный рисовал тяжкую материю, готовую рухнуть на степь. Солнце, похожее на расплавленный свинец, побледнело, дышало с прицелом вниз.

В середине небесной сферы с важным видом нарисовалась башня, начала опускаться на людей. Диск солнца перестал плавиться, скукожился, словно подгорелый блин. Пыль воздуха слипалась, падала вниз пушистыми комками. Некоторые люди топтались на месте, другие растекались в межкурганном пространстве. Все смотрели на башню. Каждая голова среди тысяч подобных казалась сиротой.

Один лишь горбун с невероятной быстротой бежал на костылях к ближайшему кабаку. Мотались грязные блестящие волосы. Неопрятный живой одуванчик - калека Витя. Шоркал костылями по наждачным обочинам, на горбатой спине подпрыгивал в такт скачкам замызганный узелок.

Толпа вдруг остановилась, пригвожденная к месту инстинктом. Павлик тоже смотрел в небо, заслонив глаза ладонью: туча-башня, туча-угроза, туча-война! Прижимался щекой к домотканой материнской юбке, чувствуя прочность единственного на все поколения наряда - от юбки пахло затхлой праздничностью, старинным женским потом.

Узор тучи менялся, темнел. Она шла величаво, как пирог, подаваемый на стол.

"Вавилон! - вскричал тонким голосом юродивый. Будто комар пропищал. Задрав подбородок, гремя цепями, жуткий старикашка таращился слёзными глазами на тучу.

Павлику хотелось дать пинка в отвисший тряпичный зад, чтоб не гнусавил, а пророчил фактически. Пал Иваныч во все времена терпеть не мог отчетливой глупости юродивых, но тот юродивый был могуч злобной надеждой уходящего века, моргал нетерпеливыми гнойными глазами, раздутыми видениями и краснотой болезни. Умыть его мог только дождь.

Мягкая винтовая лестница, состоящая из тумана, спустилась с небес, скрыв за собой курганы.

Лестница разворачивалась внутри тучи-башни в стволовом зале. Такой и за день не пройдешь короткими мальчуковыми шагами.

Средь полной тишины, нарушаемой дыханием толп, возник небесный шум, похожий на рычанье зверя. Сверкнули короткие молнии. Солнце сковырнулось за пеньки вырубленной рощи. Стало темно. Народ закричал, загомонил, как тысяча юродивых. Зашевелись хоругви, поддуваемые горячим воздухом. Павлик чувствовал, как небесная сила, ласково отрывает от материнской юбки, и поднимает вверх. В первую минуту сделалось радостно, и даже интересно.

Туча прикоснулась к его щекам влажным туманом. По сизым площадкам расхаживали тучные люди, наклонялись, хватали лохматыми руками зазевавшихся человечков - по одному и кучками. Народ мошкарой мельтешил над курганом. Серая клубящаяся цивилизация обрушилась на крестный ход, обратившийся в бегство.

Павлик видел растрескавшуюся степь, крошечных людей. Маменьку уволокло в сторону. Внизу появились квадратики огородов. Ветер рвал из земли яблони, прочие растения. Огородные пугала спрыгивали с жердей, устремлялись свечками в небо, махали тряпичными руками. Самое умное из них придерживало рукавом драную шапку.

Сердце мальчика от скорости подъема свинцом огрузло. Люди, всосанные в воронку смерча, тупо таращились друг на друга, головы не могли вертеться на задубелых шеях. Руки и ноги торчали в разные стороны, как у глиняных кукол.

Раздался хлопок: смерч ускорил тягу. Внутри гигантской сферы ворочались ленивые молнии, похожие на бабочек, каждая размером с деревню. Молнии лопались, раскатисто крякали.

Постояв над железнодорожной станцией, смерч всосал паровозики с вагонами. Водокачка медленно взлетала вверх наподобие баллистической ракеты, орошая окрестности долгожданной влагой.

Паровозики прикасались к внутренним жемчужным стенам вихревой воронки, отскакивали от них, словно резиновые. Один паровоз подплыл к Павлику, и он впервые увидел чудесную страшную машину с кроваво-красными, бешено вращающимися колесами. Бледный машинист держал пар, выглядывал озабоченно из будки, будто продолжал ехать по рельсам. При этом он беспрерывно давал тревожные гудки, почти беззвучные в разряженном воздухе.

Отдельным членом вихря крутился местный анархист, учитель по фамилии Отчаев, махал конопатыми руками, в одной зажата книжка с чудным названием "Вехи"

"Россия проснулась!" - весело восклицал он.

Плавали, покачиваясь, книги из церковной библиотеки: анархист брезгливо отталкивал их, но фолианты, словно замшелые льдины, теснили его со всех сторон.

"Прочь, глыбы уходящего тысячелетия! Истекло ваше "ветхое" время!"

Завис, покачиваясь, вагон с солдатами, столпившимися у открытых дверей. Солдаты с любопытством смотрели в бездну, швыряли в нее окурки, уносимые сквозняком вверх.

Болтались, будто в проруби, скирды соломы, клубился пух перин. Вертелись коровьи лепешки, гусиный помет, и все небо вмиг пропахло деревней. Вороны галдели внутри смерча как в огромном амбаре.

На пороге собственной хаты, то поднимающейся, то опускающейся, стоял сосед, дядька Евсей, грозил Павлику хворостиной: ужо я тебе, постреленок! Ты зачем воровал у меня в саду крыжовник?

Летала шалунья-Зинка, показывая Пашке язык. Девочка держалась за кофту матери, самогонщицы Паучихи, которая заграбистыми руками искала полезные вещи среди мусора.

Смерч поднял все хаты деревни Тужиловка. Улицы выстраивались зигзагами, исчезали в буревом тумане. Павлик увидел свой дом с взъерошенной соломенной крышей, замахал руками, пытаясь взойти на порог по воздушной тропинке. Хотелось забежать внутрь и схорониться за печкой.

Из почвы кладбища смерч повыдергал гробы. С хрустом отрывались крышки, лязгали челюсти скелетов. Черепа светились фосфорными венчиками праха, пахли душистой глиной. Свежие покойники подмигивали, открывали рты, болтали руками и ногами, чтобы сильнее быть похожими на живых. Ветер, насыщенный песком, шлифовал скелеты до зеркального блеска. В одной из лысин, мальчик увидел отражение своего испуганного лица.

Вот дедушка Сысой, умерший на прошлой неделе. Длинная, до пят, рубаха. Седая борода электрически вспушилась. Рот мертвеца попусту шамкал.

Павлик в ужасе протянул вперед руки, закричал: мамка, мамка!

Ножка стула с неожиданной силой проткнула железную бочку. Свистели, трещали, сталкивались предметы, бившие друг друга с яростью существ. Длинная рельса, вибрируя, зазвенела струной, завязалась в узел.

Мальчик поднял лицо: небо над трубой смерча, лишенное солнца, было темным, в звездах. Сияла луна, космос распахнут до погреба, ведущего в ад.

Снизу дохнуло гарью, показались заводские сараи. Ветер словно в холстину завернул мальчика, опустил его на лужайку меж цехов.

А паровозики еще раньше осыпались, упав на территорию завода, где были сложены штабели обожженного кирпича. Следом допадывали вагончики, поднимая красные фонтаны кирпичной пыли.

Павлик сидел на куче мусора, рассматривал свою кожу: сплошь кровяные точки. Руки и ноги вмиг усохли, стали похожими на плети - безвоздушное пространство высосало из них сок.

Маменька к вечеру тоже пришла домой. Веселая, будто выпивши. Она не пострадала, хотя вихрь, по ее выражению "усю истряпал, усполохнул".

Павлик боялся, что от смерча у маменьки родится вихрёнок. Но у маменьки больше дети не рождались, да и к чему им было рождаться?

РАЗНОЧИНЕЦ

Я помог старику обуться, и мы двинулись дальше, свернув с большака на проселок, заросший по обочинам древней полынью. От пыли она казалась белой, словно ее мукой посыпали. Горечь растительных кустов забивала слащавость химии, распыленной в воздухе.

Старик задумчиво спотыкался, озирался по сторонам, разговаривая с призраком своего первого учителя по фамилии Отчаев. Показывал костылем на курган: здесь проходили маёвки! Все наши в красных рубахах - цвет мая. Вместо пароля - черный шнурок на поясе. Гармошка для конспирации играет. На траве постелены скатерти, товарищи чай пьют! Вполголоса, сверкая глазами, вступительное слово держит Отчаев. Волосы всклокочены, рубашка испачкана землей.

Он учил отрицанию всего лишнего, что мешает борьбе за освобождение народа. До сих пор на окраине поселка целы остатки глинобитной хаты, в которой жил когда-то бунтарь-одиночка. Соломенная крыша провалилась, разметалась ветром. Саманные стены превратились в бугорки белесой глины, размытой дождями. Из земляного пола вымахали толстые, в два обхвата, осины.

"Антихрист!" - называли Отчаева бабы. Мужикам он казался дурачком - вечно взвинченный, крикливый, всклокоченный. Бывшего поповича сторонились даже либерально настроенные коллеги.

Ветхая кумачовая рубашка до сих пор хранится в Пал Иванычевом сундуке. В ней - запах пота Отчаева - майского пророка. В пасмурные дни, когда на улице дождь, старик вынимает рубаху, и вешает на гвоздь - глядит на нее, отпивает из чекушки, вспоминает молодость.

Отчаев страстно ненавидел два устоя царской России - трактир и церковь, хотя по происхождению был сыном священника. О его детстве, юности, и революционной жизни подробно говорится в многотомной эпопее под названием "Отчаяниана", сочиненной известной писательницей Гельтрудой Стоячей. Не забывала Гельтруда упомянуть и себя: "Я вошла в хлипкий саманный домик, присела на колченогий табурет, на котором сиживал когда-то пламенный пророк. В ту пору это был никому неизвестный деревенский учитель..."

Пал Иваныч был знаком и с Гельтрудой - бестолковая старуха замучила вопросами, затем все переврала в своих книжках. Отчаев, дескать, ждал наступления коммунизма в 1906 году! Но Пал Иваныч точно знает, что наставник называл совершенно другую дату - 1916 год!

Нищий педагог верил каждому своему слову. Он говорил, что у идеи должен быть пристойный вид и запах, даже если она - чертова смола. Рано или поздно должен состояться коммунизм - торжество поднявшихся из могил Авелей. Но коммунизм населен не только "товарищами мертвецами", но и поколениями новых людей.

Проблема оживления "положительных" покойников сильно его волновала. Позднее, будучи заключен в Петропавловскую крепость, он бился над этими неразрешимыми вопросами, оставив после себя всемирно известный "Справочник революционера".

Старушки, глядя на учителя, крестились, полагая, что молодого человека "снедает бес". Советовали вернуться к батюшке, авось простит!

Среди прочих документов в сундуке Пал Иваныча хранится амбарного вида книга - дневник Отчаева. Старик так и не показал его Гельтруде Стоячей, хотя та писала на него жалобы в ЦК. Зато мне он его просто навязывал - выбери кусочек, да и тисни в районной газете!.. Мне в ту пору гораздо чаще приходилось писать о надоях, привесах и вспаханных гектарах. К тому же личность знаменитого земляка вызывала довольно-таки противоречивые чувства у тогдашних вождей. Близилась перестройка, и фигура мрачного нигилиста вызывала раздражение.

Фрагменты отчаевского дневника я все же выписал в блокнот:

"Народ, подобно стае диких животных, подсознательно чувствует свою цель. Задача партии - направить его к этой цели. А цель всегда одна - перестройка общественного сознания. Главное - добиться перевеса критических настроений в массах...

А как изменить крестьянское самосознание? Тот, кто сумеет ответить на этот вопрос, перевернет смысл России. Необходимо внушить людям страх и трепет перед ослепительным идеалом.

Народ, впавший в идею, теряет чувство самосохранения. Моя задача - дать россиянам Знак Воли. Главное - уловить биение народного серд