Повести и романы: Александр Титов

НЕВОЗМОЖНЫЙ  ЧЕЛОВЕК

сельская  феерия

ФУРАЖКА ВОЖДЯ

Мы с Пал Иванычем опять куда-то брели по выщербленному асфальту районного значения. Всё вокруг качалось от ветра, гудели запашистые струи. На поле миллионы колосьев наливались непонятным томлением, которое наступает после трудов и мучений.

Старик ширкал по разбитому асфальту гвоздиком палки, что-то рассказывал.

Я видел времена Пал Иванычевой жизни - забавные картинки потускневшей памяти, клочки вспыхивающих образов, подвешенных на нитке поперек поля, слушал сердитое, с визгливинкой, бормотанье.

Ветеран двигался чуть впереди, кренясь навстречу ветру, будто кол, вбитый для прочности в плотину. Белые, словно мука, пылинки, клубились змейками в выщерблинах асфальта, иголками тыркались в глаза, заставляя жмуриться, таяли радугами, склеивая веки, попискивали, словно "мелкокалиберные психованные существа" - так выразился Пал Иваныч. Опять, небось, мешок с наркотой вывалился из машины, ветер носит порошок кругами. Обычное дело. Говорят, во всем мире перепроизводство этой гадости. Пылят белые обочины, спит рыба в прудах. Люди кашляют, чихают, пытаясь вырваться из жутких сладких видений.

- Надо сделать подворный обход России, чтобы узнать, отчего так всё произошло! - ставил задачу неутомимый ветеран, шагавший впереди по непоколебимой привычке вождизма. - Долой сонную расслабленность! Вернем страну к исполнительному началу! Сфинкса, просыпавшего антинародный порошок - к стенке!..

- При чем здесь Сфинкс? - устало возразил я.

- Антинародное животное как саранча летает над полями, пожирая людские души... Да здравствует материализьм колхозных полей! - Ветеран взмахнул костылем. - Долой дурман неопознанных пространств!..

И начал падать с откоса в лопухи, я успел поддержать его под острый локоть.

По обе стороны дороги волновалось серебристое овсяное поле, лохмато ворочалось, как огромные насупленные брови. Старик наклонился, прислушался: остроусые колоски мертвенно-ласкающе шелестели в разгар дня. По асфальту тянулись белые змейки, словно поземка. Наркотическая пыль превращалась в громадные, до неба, фиолетовые мешки, корчащие разнообразные рожи. Я смотрел на них, раздирая пальцами склеившиеся ресницы, На губах высыхающая сладость, словно лизнул патоки. Надо спускаться на грунтовой проселок - там воздух чище. Вместе с тучей проплыл герб нашего края: золотые лемеха на зеленом поле.

- Шагай ровнее, селькор! - Пал Иваныч грозил кому-то жилистым кулаком, сшибал костылем головки репейника. Он поставил на сегодняшний день две задачи: поймать Сфинкса, повадившегося в наши края с неизвестной целью, а также побывать в качестве почетного гостя на деревенской свадьбе, на которую он, по его словам, получил "категорическое приглашение". Лексика "старой" гражданской войны всегда приводила старика в умиление. Меня он взял с собой в качестве корреспондента районной газеты для описания его очередных подвигов. Старик любил, когда о нем упоминают в печати, и снисходительно относился к любым о себе привираниям.

- Проклятый Сфинкс! Всю природу отравил окаянной химией, - ворчал старик. - Хрена два теперь поедим овсяной каши...

Возмущенно месил ладонью плотный вихрящийся воздух, придерживал кепку-сталинку, винтом вертевшуюся на удлиненной, словно кабачок, лысине. Фуражка маловата, зато голова намного больше, чем у прежнего владельца.

В середине двадцатых Пал Иваныч ездил по вызову в Москву - отрекаться от наркомства. В ту пору он занимал должность наркома самостийно организовавшейся черноземной республики, которая по размерам была меньше современного колхоза. Республика имела контору в реквизированном поповском доме, десяток писарей, "аглицкие" телефоны системы Румкорфа, тяжелые дореволюционные сейфы, набитые дензнаками, отпечатанными на папиросной бумаге - в народе их прозвали "палванками".

В Москве вопрос относительно республики был решен за две минуты. Республика объявлялась распущенной, а все имущество передавалось волостному совету.

Выскочив в огорчении в кремлевский коридор, Пал Иваныч, потерявший в один миг свою маленькую страну, затерявшуюся среди холмов, схватил с хромированной вешалки картуз и побрел на вокзал. И только по приезде домой обнаружил, что данный головной убор принадлежит не ему. Во-первых, на картузе совсем не было жирных пятен. Дорогой материал верха прямо-таки сиял. Изнутри, на шелковой подкладке, обнаружились три аккуратные буковки - ИВС. Привыкший к тогдашним ухищрениям слов, прямодушный нарком расшифровал аббревиатуру так: "Идея Высшего Сознания". Но быстро сообразил, что такого отдела в высших структурах нет. И пока не предвидится ввиду первоплановости материализма.

На всякий случай спрятал картуз в сундук и молчал о нем аж до 56 года, пока Пал Иваныча не выпустили из Чадлага. Про эту фуражку даже самые хитроумные следователи не могли допытаться, откуда она взялась. Ведь в тридцатые годы у всех мало-мальских начальников были именно такие картузы. Вспороли подкладку на предмет нахождения под ней шифрованного послания, но ничего не обнаружили, что и было отмечено в протоколе. Однако Пал Иваныч все равно был арестован в качестве врага народа, потому что однажды по неосторожности произнес фразу о том, что его, народ, надо "водить искусным вождением вождизма".

На допросах применяли разные способы, помимо ограничения сна и голода. Хотел рассказать своим мучителям про три синие буковки на подкладке головного убора, но благоразумно промолчал, опасаясь, что расстреляют из-за обычного, пусть даже принадлежащего великому человеку картуза.

Спустя двадцать лет, пройдя испытания Чадлага (лагеря, расположенного неподалеку от рудника имени П.Чаадаева), вновь поселился в старой покосившейся хате. В сундуке кто-то поворошил, но картуз, вышедший к тому времени из моды, уцелел! Старик Иваныч уверен, что воры побоялись его взять. Реабилитированный ветеран рассказал соседям, кому на самом деле принадлежит картуз - и те поначалу сторонились беспокойного активиста: как бы опять чего не вышло!.. Пал Иваныч не любил начальство шестидесятых за хорошие костюмы в мелкую полосочку, галстуки и шляпы. А ведь еще недавно все начальники, подражая товарищу Сталину, носили военные френчи, галифе, сапоги, а на головах у них в ту пору были военные, хотя и без кокард, фуражки.

Страх перед буковками ИВС поутих. Зачастили коллекционеры. Большие областные тузы также выпрашивали картуз на память. Неизвестные злоумышленники пытались подобрать ключи к старинному замку сундука. Другие, прикинувшись знатоками биографии вождя, крепко подпоили старика, но тот сумел вовремя проснуться. Отстоял реликвию с помощью костыля и отборных ругательств. После этого случая и подержать картуз никому не давал, даже работникам музеев, которые пытались подъехать к старику со стороны сознательности.

В разгар перестройки интерес к фуражке вождя резко упал. Старик, забыв о ценности голубора, донашивал его по всем погодам без всякой жалости. Не один раз картуз падал у него в лужи и просто на грязную дорогу. Верх, тронутый дырочками моли, пестрел разнообразными пятнами, а весь общий дух фуражки стал селедочно-луковым. Синие буковки на подкладке потускнели, приходится подправлять их чернилами, чтобы сохраняли свои жутковатые очертания. Летними вечерами Пал Иваныч собирал в картуз спелые огурцы и помидоры, забредая по прежней ревсмелости на соседские огороды. Собственный участок задичал. Яблони остарели, опустили ветки. Плоды на них кислые, как у дикарок. Молодая поросль чернослива, как ни вырубай, заполнила весь палисадник. Сад неухоженный с первых дней революции, когда молодой Пал Иваныч ушел сражаться за справедливую идею. Участок превратился в подобие джунглей. здесь темно даже днем. Старик не однажды различал среди ветвей сверкающие волчьи глаза, лис, устроивших норы, некоторым диким животным дал клички: одну лису назвал Желтой Оппортунисткой, вторую - Оранжевой Смелостью. Лисий мех пламенем сверкает среди замшелых стволов. Один волк, подходящий к окну и выпивающий по предложению Пал Иваныча сто грамм, как человек, знающий несколько слов - Серебристый Туман, второй, ворующий у соседей овец и коз - Седой Реквизитор. Старик уверял, что хаотический природный мир его не волнует - куда интересней идеи, погубляющие и вновь оживляющие человечество.

Случайному гостю, появившемуся у него в доме, Пал Иваныч протягивает картуз, доверху наполненный свежесорванными соседскими помидорами. И гость по простоте душевной никак не может догадаться, что данный головной убор принадлежал когда-то великому человеку.

РАССТРЕЛ

- Бери, селькор, меня на спину, и тащи наверх - это мой ревзавет.

Я поднял его, с трудом потащил в гору. Ветеран выкрикивал лозунги, взмахивал рукой, задевая меня по уху.

- Идет гул времен, восшествие обратного Меня!.. - Я поставил крикуна на сухое место, чтобы перевести дух. - Где Свинкс? Что за контра объявилась?

В самом существовании "Свинкса" Пал Иваныч усматривал унижение "здраворевматистчеловечества". Не надо нам оппортунистических сюрпризов!

- Следует произносить "Сфинкс!" - сказал я. - Как назову, так и отзовется, скотина. Я хотел сына Октябрем назвать, только он у меня не родился. Следователь во время допроса наступил на мои детозачинательные органы, да так ловко, подлец, на них крутнулся каблуком, словно лезгинку станцевал. Все мои детские живчики так и разлетелись с писком в стороны...

Старик чертенел от порошка, развеянного в воздухе, указывал пальцем вперед: придорожная лозина виделась ему в образе птицы, разевающей клюв над бормочущими колосьями.

- Вырвусь из кольцевого ума травы! - хрипел ветеран обезголосевшим горлом. - Спрессую слово из колхозных ветров.

Снова дохнуло приторно-конфетным, мы опять брякнулись на землю. Я различал ярко-зеленые травинки, пробившиеся сквозь землю, жучков, алую засохшую ягоду, придорожный гравий, покрытый пленкой мазута. Мой наставник, отплевываясь, полз впереди, словно разведчик. На подметках сапог сияли звездочки гвоздей, загораживающих полнеба. Ветерану мерещились розовые, "революционного" оттенка мухи, мельтешащие перед глазами.

- Да, я расстрелял мою Степную Розу! - Он опять фантазировал на темы гражданской войны. - Ружье аглицкое, трофейное, не хотело стрелять, ствол протестующе изгибался то в одну, то в другую сторону. В сталь оружия проник дрожательный смысл любви. Ревнеобходимость... Диалектически непроизносимое слово. Степная Роза меня тоже нечаянно любила...

Первым выстрелом нарком промазал. Вторая пуля разбила окно комиссариата, где за столом сидел помощник по кличке Упырь, сочинявший очередной донос на своего шефа. Зазвенели стекла. Побледневший Упырь выскочил во двор, озираясь испуганной, в пятнах, физиономией - пуля угодила в чернильницу.

Третья пуля попала в сердце. Степная Роза упала с открытыми глазами. Исторически облегчительный выстрел!

- Врете вы все, Пал Иваныч! - воскликнул я.

- Не вру! - тяжко выдохнул старик. По лицу его, смешиваясь с мучнистой пылью, текли настоящие слезы. - Прощай, незабвенная Степная Роза! Ты была моим единственным контрреволюционным цветком!

Скреб ногтями морщинистый, будто из веревок, лоб. Вспоминал нагретый солнцем плетень, карий глаз, сверкающий "кулацкой" слезой. "Ввиду всеобщего негодования масс, ты, моя красавица, сегодня подлежишь!" Заодно пристрелил ничейную корову, владелец которой боялся признаваться. Из кустов слышалось рыдание - несознательный деревенский гражданин жалел собственность. Корова присела на передние ноги, затем упала набок, колыхнув переполненным выменем, вытекли струйки молока. Тощие несознательные собаки лизали дармовую белую жидкость.

СТАРАЯ КИНОХРОНИКА

Никакого начальства, а тем более авторитета старик не признавал ни в какие времена. Да и то! - как-никак в конце девятнадцатого века родился, а уже на заре двадцатого здоровался за руку с Ильичем, другими легендарными личностями. Привирает, небось, но теперь уж никто не станет проверять мемуары. Гневное лицо, крикливый рот, словно бы сошедшие с кадров кинохроники. Еще в перестроечные годы эти кадры рассекретили, начали показывать по телевизору. Увижу, бывало, на экране гражданскую войну, и бегом по хрустким лопухам к Пал Иванычу - врубай, дед, телик!

Старик всякий раз недоверчиво оглядывал меня, опасаясь розыгрыша, втыкал штепсель в розетку. Аппарат гудел, прогревался, начинал мерцать. Со второго прищура ветеран узнавал ободранные временем лица соратников и подельников - тех, кто его предал, не выдержав пыток. Такие же как он, бывшие (будущие!) репрессированные, расстрелянные, чьи имена забыты навсегда. Черные лица - то ли по историческому смыслу, то ли от нехватки хорошей пленки. Странные, будто марсианские физиономии, вспыхивающие изнутри светом идеи, напряженные, с надутыми шевелящимися губами, на которых вдруг возникает улыбка; все фигуры в чуть согнутой настороженной позе, в том числе и молодой Павел, сверкали выпученными, как у рыб, глазами, размахивали руками, вылепляя из воздуха несомненное счастливое будущее, и, как виделось им тогда, скорое и достойное настоящее. Дергались, семенили начищенными сапогами, кривились в непрестанных улыбках, ослепленные, будто из картона вырезанным солнцем, переглядывались омертвелыми лицами, лихо брали под козырек перед окошком кинокамеры.

Заплетаясь в длинных, до пят, шинелях, суетливые фигурки устремлялись вдоль вагонов обклеенных плакатами, тряпочными, в складках, транспарантами. Проплывали, подергиваясь, убогие вокзальчики времен расцвета железнодорожной империи: дощатая завитушчатость, узорные карнизы, шелушащаяся краска казенных стен, станционный, начищенный до блеска колокол... Вместе с теми, давно уже исчезнувшими людьми, Павел, как пророк, увидевший исполнение предсказаний, шагал по дощатому перрону, не соответствующему всем своим провинциальным обликом величию сложившейся ситуации. Быстро ковыляли тогдашние новые: кто в шинели, кто в кожаной, согласно моде, куртке, все в портупеях. Из тех времен старик сохранил поговорку: "Как надену портупею, всё тупею и тупею".

Из сегодняшнего дня он ненавидел этих неудачников также сильно, как и самого себя: "ужасное ошибочное прошлое.... Не так надо было!.." Слезы сверкали на слепящем экране кинескопа. Ветеран сморкался, всхлипывал, вытирал трясущиеся ладони о нетоковедущие части аппарата. Тыкал ногтем в экран, отзывавшейся стеклянной пустотой:

"Вот он, гад!.. А ведь я дважды увел его из-под расстрела... - И давил на экран с таким усилием, что щелкали суставы, стекло пищало, словно раздавливался всамделишный клоп, сосущий кровь из неодушевленной идеи будущего. - А вот он, другой, бежит - я! Это же я!.."

Себя пытался раздавить с еще большим усердием, чем остальных сотрудников агитпоезда. Удивлялся: почему торжество побед обратилось в черный прах кинохроники?

Плевал на экран, скреб его уродливыми от пыток ногтями, ненавидя этих предателей и оппортунистов. Замахивался сам на себя палкой, на собственное молодое, но будто старое, старше, чем сейчас, лицо в буденовском шлеме с изуродованным сабельным ударом, уже тогда закорючивающимся носом, под которым пушистились маленькие, как у Ворошилова, усики, презрительно топорщащиеся над верхней губой. Молодой человек в длиннополой шинели с забавной стремительностью перемещался в кадре, спешил вслед за начальством, по-утиному переваливался с боку на бок, суетливо кренделил кавалерийскими ногами, спотыкаясь, то и дело поправляя неуклюжую саблю, бьющую по пяткам, и гневно, как собственное будущее, оглядывал дымящийся завоеванный плацдарм.

РАДИОАКТИВНАЯ СТАРУХА

Раздался резкий дребезжащий голос:

- Не спи, селькор! Эка тебя развезло химически... Колхоз накрыт чернобыльским облаком, но и в данных условиях люди вполне существуют... Кажись, деревня близко. Бабка тут у меня знакомая есть - самогонку турит во все времена. Ей радиация нипочем... Старик помог мне встать, повел к крайней избе, бедной и убогой, словно с музейного фото. Единственная в районе хата, крытая соломой столетней давности, торчащей во все стороны вихрами. Мимо хаты езживал когда-то в рессорной бричке барин Тужилов - тут его бывшие владения.... Из-под соломы, словно ребра дохлой собаки, торчали иссохшие кривые стропила. - А вот и старуха! - воскликнул ветеран.

- Где? - удивился я. Возле хаты никого не было, даже куры не бегали.

- В таких домах непременно одинокие старухи свой век доживают. - Старость, дружок, завсегда видится издалека. Под тяжестью бревен, набухших земляной влагой, окна стали ромбическими, словно надстройка океанского лайнера. В жарком воздухе приглушенный писк: шебуршат мыши. В слежавшейся массе соломы мышиные ходы. Я потрогал одну такую дырку - твердая, шершавая, словно высверленная. Красношерстная мышь, высунув мордочку, цапнула меня за палец, четырьмя точками выступила кровь, и тут же засохла, припеченная солнцем.

Воздух желтый, киселеобразный. Огромные, похожие на чумазых пацанов, вороны, сидя на ветках, взмахивают облезлыми крыльями, стонут человеческими голосами.

- Кто живой, выходи! - потребовал старик.

В сенях шевельнулось, грохнул ржавый таз, послышался кашель, затем шарканье. Пискнула щелястая дверь. Ручка деревянная, со следами давнего топора, отполированная прикосновениями. Над стертым камнем порога завис валенок в пыльной, мучнистого оттенка, калоше. С валенка, прыгали тараканы. Пал Иваныч кинулся мимо старухи в сени, раздавил двух насекомых - брызнула зеленая кашица.

- Ты чего тут затараканилась, бабка? - спросил он строгим всегдашним голосом. И, повернувшись ко мне, выразил искреннее удивление: в России, в чистейшей умом и сердцем стране, водится мерзость вроде клопов, тараканов, жаб.

- Тараканы сами к человеку льнут, батюшка, - зундела старуха. Голос ее напоминал стрекот кузнечика. - Куды от них деваться? Советской власти некогда было тараканов гонять - она колхозы строила, а мы привычные. С тех пор, как объявили тута радивацию, большие аспиды урождаютца. Как собаки туды-сюды шныряют, спотыкаюся на них. Народ балакает, что такейных тараканов мериканцы сюды подбросили, вроде жуков кологадских...

Последний таракан, спрыгнувший с валенка, был размером с ладонь, фиолетового оттенка, с глазами-стекляшками. Пал Иваныч кинулся его давить, но не догнал.

- Эй, как тебя... Маланья! - сердито косился он на старуху. - Кто санкционировал тараканам неприличный для их класса рост?

- От мине разве чаво зависить? - Бабка с готовностью откликнулась на первое попавшееся имя, произнесенное чудным старинным начальником. Подобострастно взглянула на сердитое уполномоченное лицо.

Серым пространством запуганной жизни качалась перед ее глазами гимнастерка с крупными, неумело наложенными заплатами. В больших накладных карманах шуршали, копошились какие-то страшные документы. Сталинская фуражка с высоким верхом вздымалась до небес. Забрызганные грязью дырявые сапоги с подвязанными проволокой подошвами и вовсе внушали непонятный ужас. Жуткая неподкупная фигура, вернувшаяся из прошлых времен, могла снова ввергнуть в рабский труд на полях и фермах за "палочки-трудодни", заставить корчевать костлявые яблони на приусадебном участке, а то и вовсе может урезать пенсию и перевести на "подножный" корм. Кроме голодно-трудовых воспоминаний, навеваемых обликом Пал Иваныча, было в нем для бабки и что-то магическое, притягательное. Так деревенские люди до сих пор боятся упырей, леших и домовых из старинных сказок.

- Подай, Мавруша, самогоночки, а то мы с селькором что-то уморились.

Старуха неопределенно втянула голову в плечи, услужливо попятилась в сени.

- Колхоз целый век разворовывала, вот и согнулась дугой. Я хоть и старше тебя, бабка, однако по сей день на оргработе единым духом держусь.

Я присмотрелся к вороне, сидевшей на суку: клюв крючком, перья игольчатые. Старик взмахнул костылем: ворона по-стрекозьему перелетела на осину с розовым светящимся столом. Мерцал, переливаясь, плотный, лимонного оттенка воздух. Листья на деревьях огромные, мясистые, терпко пахнут, преют от избытка внутренней влаги. Старики, доживающие здесь свой век, получают добавку за вредность радиоактивной природы.

Бабка, позвякав посудой, вновь появилась на пороге. Поблекший, с расплывшимися узорами платок неряшливо покрывал голову. На плечах жилетка, смастеренная из ватника с оторванными рукавами. Из дыр клоками торчит вата.

- Заходитя, штоль, у хату... - пригласила бабка со вздохом. Я присмотрелся к морщинистому невыразительному лицу и вдруг заметил, что нет на нем ни бровей, ни ресниц. Под низко покрытым платком лысина, наподобие Пал Иванычевой. Кожа на лице шелушилась бляшками. На месте отслоившихся чешуек розовые пятна размером с фасолину.

Бравый старик ввалился в темноту сеней, согнувшись пополам, стараясь не задеть головой притолоку. Поддал сапогом ведро, улетевшее в угол. Запах ветхости, кислятины - то ли капустой прокисшей воняло, то ли брагой, то ли всей горечью прожитой жизни, шагнувшей из первобытных глубин в двадцать первый век.

Я споткнулся о мягкое урчащее существо - кот! Здоровый, толстый, с раздутой свиноподобной физиономией, погладил по круглой лысеющей голове, но животное тотчас унеслось прочь, поддетое сапогом ревнителя порядка.

- Какой же неучтенной пищей ты откормила такого кошачьего типа? - вскинулся ветеран на старуху. - Зачем увеличиваешь в массе бесполезное животное?

Бабка лепетала: прости, батюшка!

- Не смей называть меня "батюшкой"? - закричал революционер. - Я тебе не старорежимный поп.

Стол возле окна без клеенки, чисто выскобленный. Посреди него банка с покачивающейся жидкостью молочного оттенка. В гнутой алюминиевой миске синие пупырчатые огурцы. Пал Иваныч сел на табурет, положил на столешницу черные ладони с узловатыми пальцами? С кем, старая, живешь? Есть ли родня?

Бабка ответила, что близких родственников у нее осталось, одни троюродные. Зато есть сын, живет в городе, который прежде под цифирьками прятался, а сегодня обыкновенный Тундринск-7. Сын работает на военном заводе, изготовляет "пупочки для бонбав".

- Взрыватели, значит... - догадался ветеран. - Профессия стратегически полезная.

Хозяйка собиралась усадить Пал Иваныча под иконы, в "красный угол", но старый атеист не пожелал такой "почести": с богами разных сортов, как и с прочим дурманом, за исключением алкоголя, он в принципиальном разладе. Завидев новейший календарь с изображением двуглавого орла, невесть как очутившийся в этой хате, с яростью сорвал его, затоптал, не вставая с писклявого табурета. С потолка, через щель, бежала струйка мучнистой пыли.

- Орел, товарищи, вредная в идеологическом отношении птица! - Старый большевик выкрикивал отжившие столетние лозунги. - Орел тяжел на подъем, слаб в маневрах. Живет в горах, не знает реальной жизни. Я, сын русского крестьянина, дергавший за хвосты барских павлинов, давно понял, что всякая атрибутика - ветошь, остатки человеческого тщеславия. Я бы тоже хотел сесть на орла и полететь, однако перьевое существо меня уже не поднимет, не вознесет...

Старуха, глядя на него, испуганно крестилась: пронеси Господи!

Я пытался объяснить старику, что ничего "контрреволюционного" в изображении двуглавого орла нет: одна голова смотрит, как объясняют учебники, на Запад, вбирая науку, культуру и прочие достижения, другая оглядывается на восток, не в силах избавиться от истоков веры и духа.

На стене древняя икона - доска покоробилась, выгнулась желобком.

- От маменьки досталася иконка, - проверещала старуха, заметив мой взгляд. - От простуды хорошо помогает, ежели прикладывать.

- А телевизора в доме как не было, так и нет... - огляделся Пал Иваныч. - Что же сынок твой, "великопупчатый", не приобрел тебе какой-нибудь "Фуфай" или "Вам Лжи"?

- У всех деревенских иконки лупятся... - вздохнула бабка, сделав вид, что не расслышала упрек. Она была из тех родительниц, которые не обижаются на детей, разбежавшихся в послеколхозные 60-е по городам. Им нелегко было возводить номерные города и заводы, они сами теперь старенькие от трудов непомерных. - Сушь в нонешнем годе напала, у мужиков усы и бороды слиняли. У женчинов брови соскочили. А все радивация...

Выпили. Старик схватился за синий, серповидно взблеснувший огурец. Я тоже откусил ломтик - мякоть вялая, воняет горелым, хотя бабка уверяла, что огурчики свежие, с грядки.

- Не верю ни в какую хренацию! - воскликнул старик. - У меня ревзакалка, никакая чертовщина не берет!

- Слава Богу, всё в нонешнем годе уродилося...- Бабка вновь осенила себя крестным знамением. - Картошка так и пышить! Анадысь кусты подкапывала - во-о-т такейная!..

Показала темными трясущимися ладонями, какая громадная, раньше срока, выклубнивается картошка. Сложенные комком ладони напоминали головешки.

- У соседа два теленка вымахали, что твои лошади. Корова размером с трактор. Да вот жалость - молоко от ей плохая, тувалетом пахнет. Повздыхают люди, да и выльют молочькё на травку, а травка-то на энтом месте засыхаить, не растёть...

- Принеси-ка саблю, Фрося! - потребовал старик. - Помнишь, я тебе в двадцать втором на сохранению отдавал?

- Зачем мне твоя идолская сабля? - охнула бабка. - И не Фрося я вовсе, а саблю за мильён в руки не возьму.

Старик припоминаючи хмурил брови.

- Кажись, тебе отдавал, оппортунистка ты этакая. На нее прохвосты тыловые зарились, на саблю-то. Рукоятка золотая, с камушками алмазными. По лезвию узоры, надписи червлёные, помнишь?

Бабка испуганно разинула рот, отрицательно и осторожно качала головой - ничего, мол, такого не было. Не в силах перечить гостю, попятилась, согнувшись в поклоне, касаясь замшелым подбородком стертых пуговиц душегрейки. Бормотнула молитву, скрылась в сенях, вновь чем-то загремела.

Пал Иваныч вспоминал, как в сабельные времена у него была жена - "походная, совсем свободная!.." Забрал с поля красивую кулацкую девку, швырнув ее в "кочевую мощь революции". То были славные времена: он, простой деревенский парень, собирался привязать к копытам лошадей надутые бычьи пузыри вместо поплавков, чтобы скакать во весь опор через океан на штурм капитала. Но технические "спецы" признали идею неосуществимой. Называл Степную Розу не женой, а просто "товарищ". Какое жестокое и любезное слово было - "товарищ"! До сих пор не нашли ему замены. За то лишь, чтобы оно звучало, уйма людей погибла. Да здравствует революционная магия слова! И, облокотясь на столешницу, заплакал.

В двадцатые годы, когда Пал Иваныч числился наркомом крохотной черноземной республики, не превышающей по площади нынешний колхоз, незнакомый голос, раздавшийся в телефонной трубке, приказал расстрелять невенчанную жену как дочь сельского буржуя и врагиню собственного народа. Никто шутить таким образом в те годы не мог - телефоны стояли у серьезных людей, и голос был командный, вполне удостоверяющий.

Походив по комнатам своей бывшепоповской квартиры и похлебав щей с утятиной, Пал Иваныч приказал жене выйти на улицу, встать спиной к плетню. Со слезами на глазах вытащил из кобуры наган...

- А в прошлый раз вы рассказывали, что застрелили жену из трофейной винтовки с оптическим прицелом! - перебил я его.

- Совершенно верно... - вздохнул старый фантазер. - Я сказал: милая, закрой глаза и отвернись к забору. Ты теперь презренная в революционном отношении и фактически незаконная тварь. Но в скобках констатирую, что ты моя любовь и родная теплинка, на которую я всегда любовался. Так пусть же грозная пуля излетит из любящей руки! Придется кончать тебя, Авдотьюшка, по высшему диалектическому моменту. Бабахнул. Пуля поразила соседскую корову, пасшуюся на лугу, прострелив попутно чернильницу в канцелярии республики, забрызгав чернилами физиономию делопроизводителя по прозвищу Упырь. Кляксы испортили исходящий рапорт об исполнении высокой воли в отношении враждебности бывшей жены. (Задним умом старик соображал, что именно Упырь мог стать организатором звонка, потому как не один раз домогался Степной Розы в отсутствии начальства). Проклятый писарь! Выщелкал на машинке "подлежащая ревжена", затем написал "кулацкая девка". Коровье-чернильная чехарда, вопли Упыря были списаны на высший смысл революции.

...Вернулась старуха с обрубком ржавой косы, обмотанной с тупого конца веревкой, чтобы не порезать ладонь. Лезвие влажно-зеленое - старуха рубила этой штуковиной крапиву, добавляя в месиво поросенку.

Старик вцепился в "саблю" обеими руками, взмахнул над столом, вспушил мои волосы кислым крапивным ветерком.

- Тише идол, размахался тут! Парню голову отсодишь! - испугалась бабка.

- Он - газетчик, зачем ему голова, ежели авторучка сама за него думает. Таких много по Руси мыкаются в поисках пропитания.

Бабка пододвинула сухо звякнувшую горбушку хлеба.

- Кушай, паренек! - Жалостливо взглянула на меня. - Человека нигде не жалеют начальники. Я могу и каши принесть, да боюсь побрезгуете.

- Тащи сюда! - приказал старик. - У меня зубов нет, брезговать нечем.

Все душевные и трогательные стороны человека Пал Иваныч переводил в способ простого исполнения. Любая грусть в его толковании превращалась в яростную лозунговость и четкую направленность действия. Всякая затаенная несмазанная мысль, преодолевая мозговой бесшумный скрип, превращалась в цепочку громких, не терпящих возражения фраз. Будучи человеком нервическим, ветеран сто раз на дню негодовал, плакал, изредка смеялся. Яркая полусумасшедшая натура выражалась в точности застарелой схемы претворения умственного хрюканья в сталь приказов. Он напоминал живого робота - ржавого, неуклюжего, капризного, в которого вложили гневно-слезливую программу.

- Слухай, Аксинья, а куда ты дела мою настоящую саблю? - допытывался бывший кавалерист, скобля для пробы лезвием по смуглому, в белой щетине, подбородку. Морщился - острота "сабли" слаба. - Небось, цыганке отдала за теплую кофту, которую в плесневом сундуке моль сожрала?

- Коси, милок, коси, - не расслышала старуха его догадку. - Етой штукай хорошо крапиву да лопухи сшибать. Мне никто ничаво не давал - отбирали только.

- Знаю я вашего брата. Все вы тут черти недокулаченные. - Пал Иваныч схватил огурец, начал разрезать его на столе "саблей". Огурец пищал, хлюпал, как живой, истекая желтым соком, не желая раздваиваться под тупым лезвием. Пал Иваныч уморился, засунул саблю за ремень, перепоясывающий гимнастерку, чуть не до колен свешивающуюся бахромчатым краем. Серчал, что старая ведьма не знает о том, что была и продолжается Великая русская революция, перевернутая за последние годы с головы на ноги. Или наоборот - разница невелика. Социализм построили, а он оказался "ненадобственным", народ за него не заступился. Перестройка скользнула вдоль пустеющих деревень. Старик, выпив очередную порцию самогонки, всхлипнул. - Один я воистину русский, всё принимаю ближним сердцем. Разве теперь кого призовешь к ответу за незнание фактов истории?

Пожилая колхозница глядела на него с усмешкой, сообразив, что от Пал Иваныча большого вреда не будет - обычный пьяный дедок! Плеснула еще:

- Пей, сатана, и не бреши попусту. Моя сердца всю запомнившуюся горю распустила по сторонам. Опять живу. Памяти совсем нету - будто клубочек размоталси.... Один сын помер, второго на войне убили, третий в городе, анжинер, пупочки для бонбав много понаделал, награды имеет! Пишет, что бонбы из складов ворують, пропивають. Всем страшно от такова бардака. Ведь пупочка - она как живая, вперед выставляется, ждёть удара.... А ежели в руку бандиту попадёть, то совсем дела плохие - эти анчутки города взрывають, народ стращають... - Бабка вновь обрушилась на Пал Иваныча всем своим застоялым деревенским гневом. - Выпивай, старый черт, и не бреши понапрасну, а то шмандыкну сковородкой - будет тебе просвещения и агитация!

Пал Иваныч, в свою очередь, бранил старуху за деревенское простонародное косноязычие: "летить... зундить... просвещаить..."! - передразнил он ее, хотя сам тоже разговаривал весьма своеобразно. - Ты, подкулачница, бросай жаргон, и говори нормально. Почему "чаво"? Зачем "куды"? Зачем скругленье уклончивое?..

Бабка принесла закопченный чугун с кашей, две ложки - деревянную, с выщерблинкой, и алюминиевую, серую, в белесых пятнах и черных въевшихся точках. Пал Иваныч пододвинул мне металлическую, сам по привычке, словно к старой знакомой, потянулся к деревянной, подчеркивая тем самым свое крестьянское происхождение. Зажал черенок в кулак, и сходу, грубым властным движением поддел гущу овсянки.

- Кушайте на здоровье! - приговаривала старуха. - Поросеночку еду варю, сама питаюся. Овес - пища сильная, от него лошади пашуть, боками пышкають.

Ветеран кивал, торопливо глотал месиво, напоминающее клейстер. Каша кисельно стягивалась с ложки обратно в чугун - старик успевал слизнуть висюльки по ходу движения ложки.

- Духа стахая! - воскликнул с набитым хлюпающим ртом. - Хевохюция тебе ха польху хделана, хтобы ты, оххухала хебя хахтицей великаха будуххаха!

- Ты, батюшка, похлопотал бы лучше насчет пенсии, чтоб прибавили...

Старик прожевал, проглотил, уставился на бабку:

- Я вот тебе покажу "пензию"!.. При крепостном праве без всякой "пензии" существовала, в колхозах за трудодень работала... Поздняя советская власть разбаловала вас, "такейных" всяческими "пензиями"... Ты лучше скажи, старая, не пробегал ли здесь Сфинкс, лапами тяжелыми не протопывал, бронзовый?

- Теленка не держу, батюшка. Бывалоча усе прежние годы держала, пасла на холме, сено по оборушкам косила. Таперича на теленка силов нетути - трепя он мине за веревку, с ног сшибая наземь, на веревке за собой волоча... Остался у мине один толькя поросеночек: страшный вычухался, кубовый! Рыло лопухом, ухи пиками. У соседев растут такие же анчихристы. Анадысь зарезали суседи поросенка, сварили кусок для пробы, а мясо чудное - конмосом припахиваить...

- Чем припахивает? - Пал Иваныч приоткрыл измазанный кашей рот.

- Сатана его разберет - то ли наукой, то ли химией пахнет, то ли конмосом, в котором ракеты летають. Суседи думают, что от ракетов дым идеть, поросятков коптить наживую.

- Ты, оказывается, совсем глупая! - Ветеран стукнул кулаком по столу. - Не надо принюхиваться к философии мира. Как зачнешь думать, так и ухлюпаешься в оппортунистический бардак.

- Ты бы лучше церкву дозволил открыть, батюшка. Устала я молиться одинешенька. Соберемся иной раз при покойнике, старухи-то, и поем, славим Боженьку. Стоит в соседнем селе церква - загаженая, бехрёстная. С народа бы собрать копеечки, да подбелить, подкрасить, полы настелить. Без Бога люди чертенеть стали: заместо ушей носы растуть, заместо зубов - клыки кабаньи. У суседского младенца третий глаз во лбу.

- Вот и пусть он этим радиактивным глазом прямо в будущее смотрит, чтобы не впасть в анархию и уклонизм... И не забивай мне, бывшему наркому, голову. Я вашу церковь развалил семьдесят лет назад, и не мое дело ее теперь восстанавливать... Я, знаешь, кто такой? - вскочил с табурета, одернул гимнастерку, обкапанную овсянкой, выхватил из-за пояса саблю, едва не сшиб лампадку, качающуюся на закопченных цепочках.

Старушка испуганно глядела на него. Пыль и копоть свивались над головой старика черным круглым венчиком.

- Сейчас молодые начальники - их у соседяв в телевизыри показывают, а ты дюже старый, сердитый вдобавок. Ты, батюшка, из страшных годов явилси!..

Она еще раз перекрестилась, остановила раскачавшуюся лампадку. По стене ползла ниточка пролившегося масла.

- Я всю жизнь боролся с вашим Богом и победил Его! Теперь у меня другая задача - отыскать черта-Свинкса и обломать ему рога.

- Утишись, батюшка! - Старушка перекрестилась дрожащей рукой. - Уж я ради спокоя новой самогоночки принесу - хорошей, гостевой!

- А ты сейчас какую подавала? Вторую, что ли, непочтительная?.. Ладно, неси первач. - Ветеран подмигнул, сунул саблю за ремень. - Паровоза, чертовка, не видела, а хитрить с детства научилась.

Я хотел заплатить за самогонку, но Пал Иваныч велел спрятать деньги - и без того крестьянская масса разбалована выдачей им паспортов и пенсий. Выпив по паре стопок "гостевой", решили идти дальше. Пригибаясь в дверях, вышли на улицу.

Старушка ковыляла следом, не скрывая радости - уходит крикливый, вздорный гость!

Пал Иваныч покачивался, и выглядел добродушным. Старушка подпирала его в спину. Она боялась, что старик откинется навзничь, и повалит ведра с водой, стоящие на лавке. За водой-то ходить далече - колодец на краю деревни.

Очутившись на улице, старик ринулся в заросли крапивы, вымахавшей в два человеческих роста. Выхватил ржавую саблю, врубился в зеленую массу. На листьях грозно торчали длинные белые колючки, облитые прозрачным ядом, сверкали под солнцем, обжигали красное морщинистое лицо.

Старушка испуганно глядела на его взмокшую, костисто шевелящуюся спину. Плети крапивы падали, переваливаясь через костистый стариковский хребет, позванивали переродившимися листьями. На каждом листе затейливый красный узор.

- Когда-то она, красавица, от голода спасала! - вздохнула старушка и перекрестилась на крапиву. - А нонешняя, бедняжечка, с оглоблю выросла - не распаришь, не угрызешь...

Пал Иваныч спугнул ежика - облезлого с редким длинным иголками, словно его кипятком ошпарили. Тучи зеленых, величиной с кулак мух, пронзительно жужжали, клубились тучей, кусали до крови - бравый воин вынужден был отступить.

- Прощай, Дуня, на обратном пути зайду. Готовь первача - чтоб как слезинка играл!

Старушка в ответ испуганно кивнула.

...Шли тропинкой вдоль деревни, спустились в глубокий овраг, в прохладу, заполненную сгущённым желтым светом, источаемым из глиняных стен. Воздух кипенно-оранжевый, густой, хоть ножом режь.

- Чувствуете радиацию, Пал Иваныч!

- Никакого кляпа не чую, потому как выпивши. Я вот о чем думаю: что ни деревня, то пережитки кулачества. Нет мечты о прекрасном будущем для всех! У каждого заначки, мелкие заботы, скотина в хлевах.... Нет простора в душе!

Рубашка пузырчато лепилась к телу, шипела, трещала разрядами. Фигура, опирающаяся на палку, светилась оранжевым ореолом. Фиолетовые сгустки разрядов, словно шаровые молнии, возникали перед взорами, впивались в кожу, кусали злее комаров.

- Меня ни один черт не берет! - воскликнул ветеран. - Ни радиация ваша придуманная, в которую не верю, ни насекомые. Жарко, однако...

Расстегнул пуговицы гимнастерки. От острых ключиц с дзеньканьем, как от металла, отскакивали разряды. Возле черного, словно грязь, старческого соска, дышала, вздымаясь, синего оттенка шрамовидная звезда, оставшаяся от пыток белогвардейцев, перечеркнутая двумя темными рубцами: следователь, занимавшийся Пал Иванычем в тридцать седьмом, перечеркнул звездочку лезвием ножа в знак презрения к прошлому "врага народа", и заявил, что Пал Иваныч не нарком, а мразь, возомнившая себя пеной революции.

- Никого не боюсь! - Голос эхом раскатился средь расщелин и канавок. - Я - Адам революции, новая Истина, стерпевшая колючепроволочный двадцатый, и шагнувшая в пустоту двадцать первого... На мне история "чичичилетия" Руси кончается, с меня же она начнется заново. Народ забыл свое истинное лицо - пусть смотрит на меня и ужасается. Пусть его обуёт страх.... Как правильно, селькор, "обуёт" или "обуявит"?

Я пожал плечами. От крепкой самогонки, радиации, и белой пыли, вихрившейся над полями, я почти ничего не соображал.

СЛУЖУ!..

Я спросил старика, помнит ли он покойного учителя физики Ефима Маркелыча, который поставил отличнице Любе единственную в ее биографии четверку? Той самой Любе, которая лет пятнадцать назад была секретарем райкома по идеологии, а теперь, говорят, бизнесменша?

Ветеран кивнул - всех помню!

В эпоху мечтаний о коммунизме наш сельский Эдисон, Ефим Маркелыч, изобрел тяпку со складной телескопической рукояткой. Тяпка умещалась в специальном кармане, пришитом к подкладке пиджака. Рукоятка вытягивалась, колено за коленом, вроде телескопической антенны приемника.

В те годы Ефима Маркелыча каждое лето назначали руководителем школьной производственной практики, смысл которой заключался в том, что ребята тяпали свеклу на площади в двадцать гектаров. В любой деле пожилой учитель подавал личный пример, приговаривая: "Я вас не только учу, но и воспитываю!"

Каждый школьник, если он не был освобожден по состоянию здоровья, обязан был участвовать в прополке сахарной свеклы. Урожай сладких корней школа сдавала государству, на вырученные деньги приобретались парты, глобусы и т.д. Но когда директор купил себе в личное пользование новый "Москвич", это как-то бросилось в глаза. Вот вам и "трудовое воспитание"!

Наш педагог Маркелыч не обращал на такие пустяки внимания, потому что был, как говорится, человеком не от мира сего. Некоторые жители поселка называли его попросту "сумасходным".

С утра, по холодку, двадцать-тридцать подростков брели вслед за учителем на школьную ниву. Страшно было смотреть на грядки, уходящие к горизонту, сплошь заросшие сорняками.

Руководитель доставал из широкого кармана тяпку, точными движениями раскладывал ее, превращая в аккуратный, поблескивающий инструмент. Всякий раз мы наблюдали за ним с нескрываемым любопытством - очень хотелось, чтобы тяпка хоть однажды не раскрылась. Но такого, разумеется, не случалось.

- Вперед, юные мои друзья! - Поправив соломенную шляпу, он взмахивал тяпкой, блямцающей металлическими суставами. - Победим "зеленый пожар" совместными усилиями!

Учитель первым врубался в густой бурьян, освобождая ростки сахарной свеклы. Мы становились каждый на свою грядку, принимались ожесточенно рубить сорняки, а заодно и свеклу, которая осенью непостижимым образом превращалась в увесистые корнеплоды. В сентябре и октябре мы не сидели в классах - то на яблоки в совхоз, то на картошку, и "родная"свекла до белых мух в покое не оставляла...

Каждое лето в те времена почему-то выдавалось жарким, прополка была сущей каторгой. Если бы не строгий Ефим Маркелыч, зорко следивший за каждым школьником, мы бы давно разбежались по домам.

Однажды на плантацию забрел Пал Иваныч, недолюбливавший Ефима Маркелыча за трезвость и трудолюбие.

- Откуда здесь школьные "крепостные"? - удивился ветеран. - Ребята, почему вы не бунтуете против своих угнетателей?.. Долой эксплуатацию детей! Да здравствует отдых на водоемах!.. Глупые алчные педагоги! Называя адский труд "профориентацией", вы только прививаете детям отвращение к полям и фермам.

Мы перестали тяпать, и с надеждой смотрели на старого чудака, надеясь, что он освободит нас от свеклы, если уж не "навсегда", то хотя бы на сегодня.

Учитель, зная скандального ветерана, не спорил с ним, продолжая старательно блямцать тяпкой по сухим глудкам. Валились подкошенные полынь и сурепка.

- Кто тебе, "сухарю", доверил воспитание молодежи? Ты, Ефимка, старик технический, а я - диалектический... А вы, юные крестьяне, помните лозунг предков: "Барского управляющего - на вилы!"

Поворчал, и пошел в пивную - там прохладно, и всегда есть с кем поспорить по разным вопросам.

В два часа дня, когда зной становился невыносимым, Ефим Маркелыч давал отбой, складывая чудо-тяпку до прежнего карманного формата.

Кричали "ура", бежали, сломя голову, к пруду.

- Подождите, ребята! - запыхавшийся учитель не мог поспеть за нами. - Я должен наблюдать безопасность купания...

На ходу раздевались, прыгали в воду, швырялись донной грязью.

Ефим Маркелыч, подвернув штанины, заходил на мелководье, пересчитывал ныряющие и плавающие головы с помощью указательного пальца. Ойкал, переступая с ноги на ногу - пятки ему щекотали огольцы. В те годы они кишмя кишели, их можно было поймать руками.

- Эврика! - восклицал педагог, доставая из кармана блокнот с привязанным за нитку карандашом, торопливо записывал идею, а нам приказывал заканчивать купание: пора обедать!

Взрослое население крепко зауважало Ефима Маркелыча после того, как он своими руками собрал телевизор. Это был редкий по тем временам прибор. Разместили детали в виде наглядного пособия - на большом щите с подписями.

Я одним из первых записался в телекружок, помогал монтировать узлы. Чтобы установить антенну высотой в пятьдесят метров, пришлось звать отцов. Мало кто верил в затею - до Москвы пятьсот верст, сигнал не долетит!

Обжигая паяльником пальцы, сращивали сопротивления и конденсаторы, наматывали на картонные каркасы проволоку.

Наш телевизор был уникален тем, что у него не было кинескопа - его заменяла проекционная система. Ефим Маркелыч не без гордости называл наш телевизор народным. По вечерам школьный зал набивался до отказа людьми. Многие приносили табуретки, большинство взирало на полотняный экран стоя.

Программы из Москвы шли в черно-белом сигнале для всего Союза. Но только не для нас. С помощью зеркал, призм, светофильтров, а также механических деталей, выполненных колхозным токарем, учитель "подкрашивал" все передачи. Мы любовались золотыми полями пшеницы, синими реками, зелеными дубравами, ярко-красными звездами Кремля. Даже фильмы с участием Чарли Чаплина смотрели в цвете. Мы видели яркого живого Гагарина, румяного Хрущева, диковинные пейзажи Индонезии. Часто звучали аплодисменты в ходе того или иного сюжета. Учитель, никогда не улыбавшийся, как-то странно моргал, потирая бледное лицо тонкими, почти прозрачными ладонями.

Про "компьютер" тогда еще никто не знал, однако Ефим Маркелыч сумел смастерить "думающую" машину - громоздкий прибор, состоящий из ламп и механических реле. Вычислительная машина занимала весь каменный сарай. Заходить в него дозволялось лишь нескольким мальчикам, у которых по физике были пятерки. Я входил в число избранных! Электронный мозг учитель в шутку назвал "Митрофанушкой". Программы для него готовил на перфокартах, пробивая дырочки в картоне на специальной машинке. Проглотив похожие на кружево бумажки, "Митрофан" гудел всеми своими блоками, решал сложные задачи, вплоть до вычисления орбит планет. С помощью прибора Ефим Маркелыч вывел несколько формул, а в шахматы у "Митрофана" и вовсе никто не мог выиграть, даже местный перворазрядник.

Ламповое рычащее чудовище! С ним можно было беседовать с помощью клавиатуры от списанной пишущей машинки. Спрашивай что угодно - "Митрофан" обязательно напишет ответ на матовом экране с помощью светового луча.

Однажды я принес учителю горсть транзисторов, которые мой родственник привез из Москвы - миниатюрные приборы тогда только еще появлялись в продаже. Хотелось обрадовать учителя - эти малыши заменят капризные радиолампы!

Наставника я нашел возле вычислительного центра. Притворив дверь, я вдруг заметил, что учитель плачет, навалившись лицом на клавиатуру. Машина яростно гудела, как это бывало при перегрузках, блок памяти дымился.... Оказывается, "Митрофан" предсказал будущий распад СССР, и назвал точную дату! Такое в то время можно было произносить лишь шепотом...

Транзисторы, которые я принес, Ефим Маркелыч даже в руки побрезговал взять: выкинь в корзину!.. Старый чудак не верил в будущее полупроводников: часто выходят из строя. Зато лампа не подведет никогда! Лампы военных модификаций надежны долговечны, миниатюрны. Голос Юрия Гагарина разнесла по свету она, матушка-лампа!

На его морщинистом лице кипел такой восторг, с каким старый лакей говорит о доброй барыне.

Каждую зиму Ефим Маркелыч организовывал школьную военизированную игру под названием "Зарница". Мальчики с первого по восьмой класс пришивали к форменным курточкам алые погоны. Наш классный руководитель имел звание полковника - огромные, во все плечо погоны из фанеры, обшитой красным бархатом, крупные звезды, мастерски изготовленные из нержавеющих ложек.

Дисциплинированных ребят командующий повышал в звании. Я довольно быстро дослужился до сержанта. На пальто и куртках тоже были погончики, прохожие оборачивались вслед. "Штатские" хулиганы норовили поколотить.

Ефим Маркелыч утешал пострадавших "солдат": это, дескать, затаенная ненависть обычных людей к военному сословию.

По воскресеньям занимались строевой подготовкой. Разбившись на группы и вооружившись деревянными автоматами, штурмовали снежную крепость. По итогам учений я получил звание лейтенанта. Мне удалось смастерить из транзисторов переговорное устройство. Благодаря рации, наш отряд совершил удачный маневр, выиграв условный "бой". Посмотрев два моих примитивных прибора, собранных в пластмассовой мыльнице, учитель со вздохом признал, что у транзисторов, возможно, есть перспектива... Достал из кармана таблетку валидола, положил под язык - военная игра его утомила.

Дома я вырезал из консервной банки две маленькие звездочки, начистил их наждаком, проколол в каждой дырки, как в пуговицах, пришил аккуратно к своим алым, чуть поблекшим погончикам.

В пионерской комнате у нас был военный уголок. На шатком столике, рядом со знаменем полка стоял потускневший горн, в который мы дудели во время смотров. В столярной мастерской имелся станок, вырезавший из досок автоматы. Они, как настоящие, выползали из машины отполированные, пахнущие лаком...

Ефим Маркелыч обещал со временем вооружить преданных ему офицеров ручными лазерами, умещающимися в брезентовой рукавице. Несколько пар таких рукавиц он сшил для пробы на старинной машинке "Зингер".

... - Ох, уж эти прихотливые блуждания русской технической мысли! - бормочет на ходу Пал Иваныч. - Не тем путем шел ваш заумный педагог. Надо было искать пути ликвидации труда, как смысла, а он заставлял вас вкалывать, бегать, дудеть в горн...

Однажды в мае, когда просохли дороги, Ефим Маркелыч собрал офицерский состав, человек семь, и повел в балку, расположенную в километре от поселка. На лице учителя застыло загадочное выражение. На дне балки, оглядевшись по сторонам, он извлек из портфеля штуковину, спаянную из консервных банок с набором линз. Также молча достал коробку спичек, которые не хотели зажигаться на ветру. Пришлось снять с седой головы шляпу, загородить прибор от ветра. С четвертого раза вспыхнула таблетка. Лазер задымился, по-самоварному засипел. Звук такой, что уши заложило, некоторые пацаны отбежали в сторону.

Ефим Маркелыч захлопнул жестяную дверцу прибора, прицелился в заросли кустов. Консервная банка накалилась докрасна, из очковых, собранных этажеркой линз, вырвался синий, толщиной в спицу, луч. Кустарник, росший на бугре, будто ножом срезало. Вдалеке послышался странный рев... Прошлогодний бурьян вспыхнул огоньками, поперек зеленой озими, пролегла тонкая дымящая полоса.

Внутри лазера щелкнуло, луч погас.

Учитель огорчился: слабая температура, броню не возьмет.... Положил под язык валидол, вздохнул: надо улучшить фокусировку луча...

Это были его последние слова. Через два дня наш учитель скоропостижно умер в магазине, в очереди за молоком. Очевидцы рассказывали, что в помещении было душно, и очередь собралась большая. Давали по трехлитровой банке в одни руки. Некоторые наглые тетки по блату покупали по две-три нормы! Ефим Маркелыч с ними поругался, а когда подошла его очередь, не удержал скользкую банку в руках, уронил на бетонный пол. Вскрикнул, дернулся, глаза его подкатились. Начал падать, его подхватили, вытащили на воздух...

Некоторые думали, что наставник умер из-за неудачи с лазером. Всем бы такую "неудачу"! В день эксперимента в соседней деревне Цкнтроповке обнаружили корову с насквозь прожженными боками, которая забрела озимые...

Пал Иваныч был другого мнения: ваш физик скончался от осознания мертвости своего дела, слишком ничтожного по сравнению с проблемами справедливости. "Зарницу" какую-то придумал, в то время как ему, Пал Иванычу, некого было послать за пивом!..

Однажды зимой наш ветеран, будучи пьяным, сорвал с моего пальто самодельные погончики: я тебя демобилизую! Ефиму Маркелычу не понять "сердечного хода" войны, которая есть не техническое и дисциплинарное мероприятие, но взаимное и вечное счастье уничтожающих друг друга людей.

В словах Пал Иваныча звучала ревность: он всегда хотел, чтобы вокруг него крутилась молодежь, только привлечь ее было нечем.

- Кто он, ваш Ефим Маркелыч? Обыкновенный чудак в очках!.. Таких очкариков до революции мужики называли "сыцалистами", ловили в полях, отводили к становому...

Я возражал: в нашем отряде все было добровольным. И служба, и дополнительные занятия в кружке. Тихий голос, вовсе не командирский, плавные "педагогические" жесты: "Дорогие ребята! Я вас не только учу, но и воспитываю!.."

МАШИНКА ВЗБУНТОВАЛАСЬ

К полудню ветер усилился, горизонты подернулись мутью. Березы качали верхушками, распушая боковые ветви. Грунтовка уводила к остаткам забытых деревень. Голоса птиц заполняли паузы Пал Иванычева бормотанья. Вздувалась серая, с подмесом щебенки, пыль. Она была настоящая, без подмеса наркотика - не дурманила голову, мы от нее даже не чихали. Тучи плыли вдоль лесополосы, по земле мчались причудливые тени. Старик ткнул костылем в лопухи - ничего невозможно исправить в этом окостеневшем мире!

...Когда потребовалось документально оформить расстрел Степной Розы для отчета перед вышестоящей организацией, пишущая машинка зарубежного вредительского производства марки "Ремингтон" взбунтовалась, принялась щелкать писаря по толстым неуклюжим пальцам. Вела себя дерзко и уверенно, словно ее подкупила Антанта.

Пал Иваныч расхаживал взад-вперед по комнате, диктовал торжественные строчки приказа.

Машинка, без помощи писаря, анархическим манером выщелкивала строчку за строчкой:

СТЫД И ПОЗОР!

Писарь удерживал ее на столе, опасаясь, что машинка прыгнет в окно и ускачет к своим заокеанским хозяевам.

ДОЛОЙ ДИКТАТУРУ!

- напечатала новый контрреволюционный текст.

Нарком огрел глупую машинку нагайкой. Машинка вздрогнула и, вдавливая литеры в бумагу, сообщила:

САМ ТОГО ОТВЕДАЕШЬ...

Она как в воду смотрела. В тридцать седьмом Пал Иваныч в полной мере откушал допросных прелестей.

Пытался подъехать со стороны лести, назвав ее "уважаемая товарищ Машинка". В ответ плевок жеваной копиркой, на листе ровная строчка:

ТАМБОВСКИЙ ВОЛК ТЕБЕ ТОВАРИЩ!

Такое, впоследствии широко употребимое выражение придумала она своими механическими мозгами. Когда Пал Иваныч подавлял тамбовский мятеж, во время допросов крестьян, называвших его по нечаянности "товарищем", тут же выдавал фразу, придуманную умной железной тварью.

Жаль было кончать эту единственную на всю округу машинку. Однако факт вредительства был налицо. У буржуйского изделия проявился классовый инстинкт. Спрыгнула со стола, кинулась на ответственных товарищей с целью цапнуть за пальцы. Проскакав по замызганым половицам, вспрыгнула на подоконник, собираясь сигануть в заросли, но Пал Иваныч на лету подцепил ее пулей из трофейного карабина. Машинка лязгнула, застонала дребезжащим голосом, зашипела. Блямцнувшись с подоконника на пол, развалилась на пружинки и винтики.

До сих пор в сундуке ветерана, среди пожелтевших бумаг, хранится документ, сочиненный Упырем:

"По хвакту расстрела писцовой машины негодяйскава обрасца, забузотерившей по поводу ахвармления расстрела кулацкай девки, сообчаем..." И так далее. Внизу печать и большая, с наркомовским завитком, подпись Пал Иваныча, подтверждающая факт справедливого возмездия.

"АГЛИЦКОЕ" СЕРДЦЕ

Присел на бугорок, велел снять с него сапоги, а то ноги взопрели. Я помог ему разуться, повесил на куст черные, в дырках, портянки. Старик прилег под вишню, вздремнул. Торчали желтые покойницкие ступни, похожие на куриные лапы. Пожаловался: металлическое сердце в груди скрипит, замедляет свой ржавый ход. Не хочет жить в двадцать первом веке!

Я искал в траве сухие, терпкие на вкус ягоды.

Из груди ветерана, дважды в минуту, доносились скрежещущие звуки, словно всхрапывала больная птица.

- Богиня Революции мне его вставила! - бормотал сонным голосом старик. - Потому и живу долго, не болею, водку пью наравне с вами, сельскими журналистами.

Рассказывал про свою партизанскую республику, самостийно организовавшуюся в глубинах Черноземья. Был наркомом, и название для республики придумал соответствующее - Палвания. В ее состав входило село и шесть деревень.

Будучи человеком скромным, Пал Иваныч занимал каморку в кладовой поповского дома. Пахло крысами и лампадным маслом. Крысы не хотели покидать помещение, бегали поверх одеяла, пытались отгрызть уши начальнику. Деревянная кровать поповской дочки была коротка, невозможно вытянуться в длину.

- Дурак я был! - жалеет он задним числом. - Надо было взять под спальню лучшие комнаты, которые заняла республиканская знать. Особенно шиковали помощники по прозвищу Упырь и Сатана. Я был скромен, повторял идиотский девиз: "Я как все товарищи!"

Ночами Пал Иванычу снились атеистические сны, кровать и прилегающие стены кишели клопами. Ожидался набег мамонтовцев, в соседнем хуторе обосновались анархисты с пулеметами, женщинами и граммофоном. Нарком приспособился давить клопов во сне, воображая, что это обыкновенные, подлежащие расстрелу "элементы".

В разгар лунной ночи, когда под ногтем хрустнул большой клоп, в комнату вошла женщина в алых одеждах с подносом в руках. На подносе лежал механизм заграничной выделки, сверкающий трубочками и винтиками. Свет луны был таким ярким, что Пал Иваныч разглядел латинские буковки.

"Вот тебе новое сердце!" - сказала Богиня Революции, сокращенно БР.

"Зачем оно мне?" - Пал Иваныч не мог даже пошевелиться - такой вдруг гипноз напал. - На хрена мне буржуйские штуковины?"

"Закрой глаза..." - оголенные до плеч руки светились белизной мрамора.

На подносе позвякивало искусственное сердце революционера.

Пал Иваныч впал в беспамятство, и БР поменяла ему перекачивающий агрегат. Новое устройство тикало наподобие часов, а прежнее, крестьянское сердце было выброшено "на помойку бесполезных диспутов". С той поры наши сельские старики называют Пал Иваныча "Металлическим".

БР

- Не люблю баб за оголтелость... - продолжал старик свой рассказ. - Но БР была воистину фантастическая женщина!..

Согласно диалектике тех событий, БР пришлось срочно "материализоваться". Пал Иваныч видел БР еще в детстве, когда летал на гусях за границу. Там у нее личный дворец на берегу моря, надежные механические слуги. На военных заводах, которыми она распоряжалась, звенели кузнечные молоты, в топках разгорался огонь мирового пожара.

- Если бы не она, я до сих пор ходил бы в лаптях... - вздохнул старик. - А у вас в типографии вместо компьютера стоял бы ручной деревянный пресс времен Ивана Федорова. Что ни говори, БР принесла в Россию прогресс. Она приехала по фальшивому паспорту в 1905 году, выданному на имя "мамзель гувернантки". Подвизалась в дворянских и купеческих семьях, перевоспитывала детей в духе времени. Ее обожали студенты и разночинцы, все были поголовно в нее влюблены. В предреволюционные годы она призвала к станку миллионы черносошных крестьян - ей срочно требовался пролетариат. Россию деревенскую она сделала городской. В этом главная заслуга Великой Дамы Прогресса.

В 17-м БР возглавила совет прачсолов, то есть прачек и солдаток, хотя никогда не выстирала даже носового платка. Не было у нее ни мужа, ни детей, однако всегда состояла (и сейчас состоит) в многочисленных семейных и женских комитетах. Таким бабам до всего дело, во все они вникают. На линии жизни они опережают даже опытных активистов, вроде Пал Иваныча.

Во время гражданской в атаку не ходила, хотя пули от богинь отскакивают. Да и служила, в основном, в политотделах. А что такое политодел? Это, товарищи, великая суета, не связанная конкретно с боевыми действиями. Когда начиналось отступление, первым драпал политотдел. Аэропланы белых угадывали начало отступления по растянувшемуся в степях обозу политдела.

Припоминая давние обиды, старик ругает БР за неправильные приказы. Любила командовать, хотя в военном деле соображала не больше мраморной глыбы. Нельзя пускать конницу на "аглицкие" танки! БР, в свою очередь, исполняла приказы начальства, требовавшего победы к годовщине революции.

Старик считает, что на гражданскую баб допускать нельзя: они, как сказано в Библии, "зла злемше" - бросают дом, детей, отдавая их на попечение родственников, соседей, а то и попросту на волю судьбы. Дети голодают, страдают от вшей, в то время как ихние мамочки рвут тело врага на части во время допросов, ходят в разведку. Пал Иваныч по собственному опыту знает, что раз в сто лет на определенную категорию баб находит "убивательная страсть"...

БР утверждала, что публичные расстрелы полезны, разработала инструкцию по их проведению. На случай пленения БР имела при себе склянку с ядом.

Вернувшись в часть, предавалась любимым занятиям: агитационным смотрам, громким читкам, устраивала выступление хора в разгромленной графской усадьбе, "красные балы" для командиров.

В разведку наряжалась в цветастое крестьянское платье, повязав низко на лоб платок. Любому встречному понятно, что смазливая бабенка вовсе не крестьянка, а член ЦК с соответствующим мандатом, спрятанным под одеждой.

С огорчением вдыхала БР "воздух российского равнодушия". Город Ничтожск переименовала в Европейск, но аборигены так и не научились выговаривать это слово.

В тридцать седьмом БР была репрессирована. Условия Чадлага сильно ее состарили. С подругами по нарам почти не разговаривала, навсегда потеряв ораторский запал.

- Знаю, откуда берутся богини! - восклицает старик, ощупывая сухую портянку. - Они выводятся из слова "надо", как бабочки из коконов. Женщины веками носили длинные юбки, а эта сразу надела короткую, постриглась под мальчишку, на ноги натянула галифе командирского размаха с лампасами. Я уж не говорю про маузер на тонком ремешке - мода, мать ее разэтак!

Припоминает старые обиды: его черноземного партизана и самостийщика не допустили в высшие сферы власти! Неуважение к командиру истории, которую он делал своими руками.

- Наряды она очень любила! - усмехается ветеран. - Ворвемся в какой-нибудь город, вроде Ничтожска, и БР с отрядом охраны отправляется в местный театрик, ворошит реквизит. Нарядится черте во что: кожаная куртка поверх бального платья, бархатная полумаска на лице - думала, что ее не узнают во время экзекуций. Штабной автомобиль всегда к ее услугам. Меня называла "сумасшедшим революционером". Я, в свою очередь, величал ее "новой советской дамочкой". Ленин, затем Сталин быстро ее разочаровали. Она критиковала Брестский мир, раздел земли между крестьянами, не хотела строить социализм в отдельной взятой стране - даме ее размаха нужен был объединенный, идеально устроенный интернационал! У БР была голубая кровь. Таким цветом окрасились штабные бумаги, когда БР нечаянно укололась булавкой. В это же время в огне фронтов сгорали угольная рабочая и бурая крестьянская кровя.

РЕСПУБЛИКА

Пал Иваныч забыл побриться - поглаживает седую хрусткую щетину, выкрикивает лозунг: партия бреется! Любая партия должна выглядеть гладкой во всех отношениях. Наш друг, литсотрудник Лева, пытался отпустить в разгар 70-х бороду - его вызвали в райком, велели все лишнее сбрить с лица. Завотделом идеологии достал юбилейный рубль, вручил упрямому журналисту: побройся, чудак!

...Небритый старик похож на древнего пророка с потемневшей иконы.

В 19-м году начоперод по прозвищу Сатана послал в город Ничтожск рапорт о "партизанском" поведении Пал Иваныча, объявившего волость "республикой", а себя безвыборным и вечным "наркомом".

"В пьяном виде атаман Пашка гневлив и дерзок - срывает с себя награды, расшвыривает их по кабинету, обзывает советскую власть нехорошими словами..."

Пал Иваныч запоздало смеется: ленивые были у него помощники, тупые. Проходимцы, перекрасившиеся в красный цвет. Кстати, шутка в то время была в ходу: спроси у него какого цвета черное знамя анархии - не ответит!

Ветеран поглаживает лысину, удивляется: почему отменили слово "колхоз"? Оно-то чем провинилось? В республике под руководством Пал Иваныча был разработан свод законов, где статья "глупость" - была выделена жирным шрифтом. За нее полагался расстрел.

Для каждой деревни, входящей в состав республики, в конституции имелась "отсоединительная" статья с правом выхода из федерации. Однако все такие попытки Пал Иваныч подавлял своим отрядом. Две деревни - Тужиловка и Вешаловка выговорили себе право иметь на въезде и выезде "шлангбаумы" - так было записано в документах. За две банки самогону дозволялось вывозить продукцию за пределы республики и торговать на базаре в Ничтожске. На дорожных развилках установили полосатые будки, где сидели специальные люди, отрезавшие от шматов сала "пробные" куски, отливавшие из кринок по кружке молока и по стакану меда. Если продукция недоброкачественная, велят заворачивать оглобли, чтобы не отравить городской пролетариат. Солдаты подрезали ножницами лишние клоки сена, свисавшего с возов. "Срезательная" политика привела республику к умеренному процветанию. Документация о тех временах до сих пор хранятся в секретных архивах.

- Я знаю поблизости один архивчик! - сказал старик. - Там есть всё! Мы обязательно заглянем туда с ревизией.

Однажды наркома вызывают в Москву, и говорят: что же это получается? В Москве наркомат, и у вас наркомат. Не лучше ли вам называться просто "совдепом"?

Пришлось согласиться. На месте республики организовали колхоз имени Урицкого, Пал Иваныча избрали председателем, Сатану и Упыря - бригадирами. Первым удрали помощники, затем и Пал Иваныч подался в город - просить приличную должность.

СПЕКТАКЛЬ

Но это случилось позже. А пока приходилось отбиваться от анархистов и прочих степных разбойников.

Были и спокойные периоды. В целях продвижения красной культуры в массы, решили поставить в ДК, переделанного из местной церкви, спектакль. Среди уцелевших "буржуйских" книг отыскалась пьеса Шекспира "Гамлет". Долго спорили: поймет ли народ страдания принца? Пал Иваныча осенило: Гамлета надо перекрасить в красный цвет, сделать сочувствующим. Что ни говори, а Гамлет выступил против короля, то есть против монархии.

Нарком лично отредактировал текст пьесы, получившей название: "Гамлет - декабрист датский".

В главной роли выступил опять-таки Пал Иваныч, других артистов подходящего таланта в поселке не обнаружилось. Принц был, все-таки, нашим парнем, и сыграть его надо было соответствующим образом.

В разгар представления, когда Пал Иваныч, сверкая начищенными сапогами, выкрикивал роль при свете керосиновой лампы, на республику напал вооруженный отряд. Застрочили с тачанок пулеметы. На окраинах завязалась перестрелка.

Упырь, игравший роль Полония, сбежал при первых же выстрелах. Пули разбили разноцветные церковные стекла, народ закричал. Осколки витражей посыпались на Гамлета, одежда его заблестела. Спектакль продолжался.

"Бить или не бить - вот в чем загвоздка!.. - выкрикивал Гамлет, перекрывая командирским голосом и панику. Кричали раненые. На этом фоне трагический голос звучал как сама эпоха. - Неужто сдаться мне на милость капитала?.. Нет! Лучше умереть, коль дурость разрушенья вошла в меня, в тебя, во всех. Когда же человеком стану я нормальным, чтобы поверил мне несчастный мой народ?.."

Анархисты, опрокинув заставы и перебив охрану ДК, ворвались в зал. Зрители упали под скамейки. Гамлет был ранен в руку, упала на сцену тяжелая командирская сабля. За шелковым поясом торчал маузер. Пал Иваныча схватили прямо на сцене, сорвали с него одежду принца, вырезали на груди пятиконечную звезду. Красный шматок лишней кожи усатый пьяный палач бросил в лицо окаменевшему от страха почтмейстеру, исполнявшему обязанности суфлера.

"Дети мои, в атаку! - кричал нарком со сцены, чувствуя горячий поток, текущий по груди. - Не бойтесь! Отомстите за поруганную республику! Пусть темный степной ветер гудит в напряженных сверкающих штыках!.. Бабы с вилами - марш-марш на врага! Умрите, дети мои, иначе эпоха утонет во мгле минувшего христианства!"

Был уверен, что живет на свете последнюю минуту.

"Простите меня, любимые дети! - шептал он, поникнув головой. Сверкала во мгле сцены свежевырезанная, пузырящаяся алым, звезда. - Простите и прощайте..."

Пьяные бандиты вывели его во двор на расстрел, но стреляли некачественно, и Пал Иваныч в очередной раз остался живым.

- Гражданская настоящая война! Где ты? Почему ушла?... - всхлипывал мой наставник. Я помогал ему наматывать высохшие портянки. - Где бледная идея, мерцающая над сонными полями?

Над курганами вставала дымка полдня.

ГУСИ-ЛЕБЕДИ

Старика часто приглашают в школу. Учителя представляют его так:

"Дети! Это Пал Иваныч! Он побывал на империалистической войне, в красных партизанах. Организовал в наших краях самостоятельную республику, о которой в книжке писали. Его Ленин вызывал, с ним беседовал, пил чай. Наш ветеран работал председателем колхоза имени Урицкого, директором "Заготзерно"..."

О двадцати годах Чадлага учителя не упоминали по забывчивости.

После перестройки к ветерану перестали ходить тимуровцы. А то, бывало, и за хлебом сходят, и за пивом. Дарили старику разных зверюшек: котят, щенят, попугайчиков...

Дом Пал Иваныча выделяется из всей улицы своим "пролетарским" видом: крыша покосилась, из стен выпирают кривые бревна, под окнами высоченный бурьян, в саду и вовсе джунгли.

Среди хороших детей есть дрянные мальчишки, которые дразнят "вреднючего" старика, швыряют в него коровьими котяхами, стреляют из трубочки бузиной, а когда тощий как жердь ветеран залезет в пруд, чтобы выкупаться, завязывают оставшиеся на берегу кальсоны узлами, мочатся в его сапоги. А когда старик вылезет из пруда, смеются, показывают пальцами.

Ругается на пацанов гневными высокими словами, машет костылем, грозится расстрелять "юных оппортунистов".

В шестидесятые годы соломенную крышу на доме Пал Иваныча, по указанию тогдашнего предрика, заменили шиферной. Прошли десятилетия, крыша покрылась мхом, во многих местах прохудилась. В сезон дождей на пенсионера льются пресные холодные струи. Он отфыркивается пресной водой, перетаскивает топчан, состоящий из фруктовых ящиков, в другой угол. Но и там вода достает его, насквозь пропитывая шинель, которой он укрывается с головой. Отчаявшись, ветеран ставит на грудь корыто, на лицо тазик, пытается заснуть, придерживая посуду руками. Грохот дождевых капель по металлу напоминает дробные звуки войны.

"Гони по фронту!" - командует он. Таз и корыто летят на пол, разбрызгивая невидимую воду. Ржавые, с кислинкой, и в то же время свежие, пахнущие летней ночью капли щелкают по лицу. На полу блестят лужи, напоминая о великом, непреодоленном на скаку океане.

Школьники... Ветеран любит общаться с юным поколением. Для детей припасено множество историй. К примеру, о том, как Павлика в пятилетнем возрасте унесла за границу стая механических гусей.

Разговаривать Павлик научился с первых дней. Как-никак с зубами на свет появился. "Дёрзкай будя!" - говорили старухи.

Тот далекий "гусиный" день затерялся в глубинах истории. Собрались, значит, батюшка с матушкой, в город, на базар. Павлика посадили на траве, под окошками хаты, крытой соломой.

Скрип колес отъезжающей телеги, батюшка покрикивает на лошадь. Звуки постепенно замирают за околицей.

"Густота лозин была не такая, как нынче, - припоминает ветеран. - Сейчас растительность жидкая, радиацией причесанная, а тогда растительное месиво бушевало..."

Зелень чернотой отовсюду бьет, прохладой дышит. Нетронутая природная масса!

Присматривать за малышом поручили соседской девочке Зинке, которая тоже шустрая. Со временем эту "народную шустрость" Пал Иваныч крепко усмирил. Деревенский народ знал, что Зинкина мать ведьма, и летает по ночам на метле.

Лет десять Зинке - тощая, голенастая. Выцветшее платьишко шевелится на ветру, пятки блестят. Личико насмешливое, веснушчатое, врастопырку тонкие косички. Наклонясь, плевала на ладони, протирала мальчику щеки.

Он серчал: отойди, глупая! Не мешай думать...

"Ишь, какой задумчивый отыскался..." - смеялась Зинка, щелкая его по затылку. Бойкая, как старушка. Зато у Павлика с младенчества жесткость в голосе, четкий выговор букв. От Зинкиной слюны, сохнущей на щеках, у Павлика возникала искривленная улыбка. Торопливо тер лицо кулачком, разгоняя склизкость девчоночьего прикосновения - долой нежности!

Конопатое лицо, расстилавшееся перед взором Павлика, казалось ему пустыней выморочного крестьянского существования с коричневыми островками возможностей. Серые глаза девочки мерцали лаской, глубинной веселостью, неистребимой надеждой.

...Шагая по проселку, старик взмахивает костылем:

- Кто она была, эта Зинка? Девушка-Русь, готовая в себе самой революция.... В данный момент, среди сиротских полей, задаю себе вопрос: зачем я погубил ее? Ведь она любила меня, дышала судьбоносностью юного рта!

...Убежала Зинка, заигралась с подружками, забыла про ребенка. Бутылка с молоком опрокинулась. Кошка слизывала белую жидкость с подорожника. Павлику не было жаль молока как продукта, он с первых дней невзлюбил крестьянскую жизнь. Не было жаль мужиков, и того, что все пропадало зря. У них всегда что-то гибло, прело на корню. То засуха, то дождь. То понос, то золотуха. Из-за нехватки рабочих рук, оттого что мерин сдох. Барские ненавистные урожаи, как и колхозные, девались неизвестно куда. Если бы не заграничные устрицы, бариньям, вроде Тужилова, и вовсе кушать нечего. Плодородная, и все же скупая на урожай земля, знаменитый чернозем, пласты которого хранятся в европейском сельскохозяйственном музее... Холод, слякоть, бездорожье. Сто сорок пять теплых дней в году, в течение которых поспевают зерно, овощи, фрукты. Не успеешь вырасти в срок - аминь! Глинобитные мазанки, крытые соломой от Ивана Калиты до Иосифа Сталина. Лишь при Хрущеве появился в продаже шифер. Тогда же и паспорта колхозникам выдавать стали. Разве такая тысячелетняя судьба не является сама по себе оскорблением нации?

Бьет по воздуху костылем: вот уже почти сто лет живет он на этой проклятой земле, а его окружают все те же ухмыляющиеся, себе на уме Зинки, Акульки, Марфушки. Им не нужны революция и коммунизм. Голосовать не умеют, руку неправильно поднимают. Она, рука-то, сама заранее вверх тянется, на все согласная, хоть отруби ее. От одинаковости народных лиц невольно заскрипишь зубами, которых теперь уж нет! Растет вдоль дорог двухметровая крапива, потому как мороз в июне губит всю прочую растительность, вихрь с градом в августе добивают поля. Вот вам и наелись! Когда раскулачивали мужиков, у них и взять-то было нечего, кроме горшка пшенной каши.

...Сидит мальчик на травке, ерзает на мешковине голым задом, шлепает кошку по мягкой спине - вдруг, откуда ни возьмись, налетели из потемневшего неба гуси-лебеди, закрыли выгон бандитской тенью, подхватили будущего социалиста-революционера, понесли в западном направлении.

Павлик сидит на большом гусе, и с такой силой сдавливает ему шею, что бедняга хрипит, озирается выпученными глазами. И крыльями отчаянно машет.

- Только сейчас понимаю смысл похищения... - Старик останавливается в тени черемухи, чтобы высморкаться. - Я, ведь, неспроста родился зубастым... - Открывает рот, постукивает ногтем по сизым деснам, ороговевшим от долголетнего вынужденного жевания. - Хозяйка гусей, по-нынешнему "заказчица", сообразила, что из всего русского народа лишь я один смогу вгрызться в твердость деревенской души. Недаром повитуха вопила на всю деревню, когда я цапнул ее за палец, прокусив его до крови!

...Родители Павлика, ехавшие по большаку, тоже видели стаю гусей - небо кипело от взмахов крыльев. Маменька так и ахнула, вцепившись в узел платка: нашего мальчика украли!

Телега подпрыгивала на колдобинах. От воздуха, взбуровленного гусями, серебристыми волнами играла внизу пшеница. Из колосков летела пыльца цветения, маменька обчихалась, слезы льются с горькими причитаниями.

Отец прокашлялся, хлестнул кобылу, которая тоже расфыркалась, косится в небо - нечистую силу почуяла.

"Кажись, взаправду Павлушка гусем рулит! - удивился отец. - Пушшай полетает, ничего ему, бесенку, не сделается. Зато вечером гусятины отведаем..."

Батя уверен, что Павлик не упустит гуся, которого схватил за шею - свернет рано или поздно! По сегодняшним понятиям "крутой" пацан! Матом крыл всех подряд, несмотря на возраст и положение крестьянина в миру. Побаивались в Тужиловке дерзкого мальчугана, называли "бесовским отродьем". И в кого "такейный" уродился? Отец лупил хворостиной несколько раз в день, а толку мало. Павлик в отместку грозил, что свергнет его с отцовства и повесит на одном суку с кулаками-мироедами.

Ужасная сказка плывет в небесах своим чередом. Гуси летят, крыльями машут. Мальчик, надув губы, восседает на переднем гусе, поглядывает на черные соломенные крыши, глинобитные сараи, покосившиеся плетни, заросли крапивы, и думает: а ведь придется сносить этот несчастный мир к чертям собачьим!

Редкие стада на холмах, плохо ухоженные поля - барские и мужицкие, неразличимые по классовому принципу в желтизне разгорающегося дня, грязные после дождей дороги, сверкающие ниточками ручьев и зеркалами луж. А вот и телега с родителями, запряженная ленивой кобылой. Батюшка с матушкой везут на рынок горшок сметаны, узелок творогу, плетушку яиц. Лошадь застряла в низине, месит копытами грязь, папенька изо всех сил лупит ее хворостиной.

Все деревни сверху кажутся одинаковыми, сонными, но ковырни тут раскаленной кочергой - во все стороны искры пыхнут! Поднеси спичку к заплесневелым соломенным крышам, такой фейерверк затрещит, что и китайская бенгалия не годится! Динамит тысячелетнего гнева скопился в хлевах и сарайчиках.

- Такой я видел тогдашнюю Россию! - Ветеран срывает листок сирени, жует его, стараясь придать рассказу горчинку. - И воскликнул я звонким голосом (гусь подо мной вздрогнул): "Эй, народ русский! Где ты? Покажись!.."

Солнце огнем горит, жаркими завитками достигает, а я, будто ангел, зубами клацаю! Ужо вам, кровопийцы.... Долой урядника! Вот вернусь, расскажу всем сказку-приказку!

Гуси приближались к кровавому закату. Западное направление! Перед Павликом колыхалось зрелище промышленности. Малец обернулся в российскую мглу, где маменька сидит на телеге, а папенька лупит несчастную кобылу так усердно, что у нее свищет из-под хвоста, пена мыльная пырскает с хворостины.

Крикнул опомнившимся тонким голосом: родители мои дорогие! Улетаю от вас в непонятную жизнь, а вы на базаре не забудьте купить мне гостинца!

Гуси крыльями ширкают, и воздух от них освежающий. Мальчик доволен небесным дыханием, забыл навозные кучи, домашний порог, усеянный белыми пятнами куриного помета. Запах деревенской крапивы плыл рядом с ним: крапивной былинкой стегал гуся, вышибая из него химические пушинки.

Аккуратные города показались - Европа! Ухоженные квадратики полей, веселые ветряные мельницы.

С границы последние бедные крестьяне тянут вслед малышу руки, с мольбой кричат: "Аггел! Аггел лятить!.."

Павлик оборачивается, грозит твердым кулачком: вот вернусь, узнаете, какой я вам "аггел" - стану красным отчаянным пареньком!

Чужой воздух дышит грозой, что-то этакое обещает...

- Гусь мой сильный, будто из металла сделан. Перья прохладные, чуток скользкие... - припоминает старик с давним восхищением. - Шея крепкая, как из чугуна. Зрачок желтый, с внимательной дырочкой. Косится на меня с угрозой и удивлением - дескать, резвый мальчик попался! Тыкаю в глаз ногтем, и ни хрена - из стекла отлитый. Внутри гуся железная сила, технический пар движет механизмом. Заглянул в зрачок глаза, и увидел, как в микроскопе, крохотного лупоглазого кочегара, пролетария-лилипута, управлявшего машиной. Я крикнул ему: кто таков? Куда держим курс?

Гусь дернул шеей, запыхтел начальственно - из клюва дымком пахнуло. Вместо сердца птичьего - татакающий пулемет. Гусь оказался не настоящий, вроде робота посвистывающего, которого я видел на ВДНХ. Ребенку свалиться с гуся - дело плевое, но я, революционер-ребенок, взлетевший выше Герцена и Бакунина, держался.

Опускающееся солнце бьет в глаза. Вокруг сизый туман идей.

Гуси делают круг над поляной. Озеро, белый дворец, парк. Павлик тогда еще не знал, что ведьмы западного образца предпочитают жить в роскоши. И охота ему с этой ведьмой вступить поскорее в спор (точно также он, будучи стариком, спорил с секретарем по идеологии нашего райкома Любовью Ивановной).

...Появляется на крыльце аккуратная сказочная старушка. В красном чепце, изо рта лакированные клыки торчат.

Спрыгнул Павлик с гуся: чего тебе надо, ведьма?

Она: "Подойди ко мне, мальчик карюзлый".

Он ни с места, руки скрестил, словно оппозиционер.

Ведьма цоп его за шиворот, да и во дворец. Гуси, закончив свою работу, встали на движущуюся ленту, поехали в огненный цех для переделки.

Ведьма взяла мальчика за руку, привела во дворец. Под мраморным столом гнездо, сделанное из пластмассы - неведомый в ту пору материал. В гнезде десяток яиц. Каждое светилось изнутри, будто внутри свеча. Прыгнул Павлик в гнездо, перетоптал яйца ножонками крепкими.

Ведьма живым криком закричала:

"Что ты наделал, пролетарий бесштанный? Ты мое потомство загубил! В яйцах змееныши сидели, из них вожди должны были вывестись ..."

"Зачем мне гады-конкуренты? - отвечал Павлик. - Я сам красный царь!"

...Один журналист, пересказавший эту историю в газете, заметил: "Мальчик со скоростью гуся влетел в цепь мирового насилия, став наиболее ярким ее звеном".

Ветеран крепко осерчал: слово "цепь" он принципиально терпеть не мог, и уж тем более не мог смириться с ролью какого-то "звена".

Неожиданно ведьма на его глазах обратилась в юную красавицу с алым чепчиком на черных, как смоль, волосах.

"Ты знаешь, кто я?" - ласково склонилась она к малышу.

"Как не знать, - ответил тот, - Ты Богиня Революции, сокращенно БР".

Лицо белое, кипенное, будто мраморное.

"Пойди ко мне на ручки, хорошенький косолапчик!"

А Павлик уже большой. Ему пять лет, он революционер.

Взяла его за руку, вывела его к океану:

"Пусть водный простор наполнит тебя силой! - прошептала красавица. - Быстрее подрастай. Буду кормить тебя европейскими харчами, от которых материализм происходит".

Океан, по словам старика, был особенный: не вода, но страсть, бушующая тьма, жемчуг брызг.

Павлик на миг оробел, задумался: а надо ли мстить прошлому? Так ли сладко будущее, если за него необходимо мучиться?

Богиня гладила его по взлохмаченной голове: понятливое дитя! Придет время, вставлю тебе в грудь металлическое сердце. Щелкала пальцами вошек, ползающих в льняных волосиках.

Откуда ни возьмись, подлетает на метле Зинка. Как и вся ее ведьмячья родня, девчонка с метлой на "ты". Да и что ей оставалось делать, если Пашку, оставленного под ее ответственность, гуси украли? Волей-неволей полетишь на выручку.

"Пашка! Вот ты где, окаянный! - щелкнула его по носу. - Прыгай на метлу - домой пора!"

Хватает, сажает впереди себя. Метла пахнет березовыми листьями, деревенской вонью.

БР хотела схватить Павлика за подол рубашки, но Зинка скомандовала метле полный ход. Пообещала высечь Павлика за непослушание.

"Да пошла ты... - рассердился мальчик. - БР обещала сделать меня красным барином!"

"Баран ты, Пашка, а не барин..."

БР с усмешкой смотрела на них: странные русские дети!..

Летят они обратно, поглядывают с высоты на Европу.

"Почему другим путем возвращаемся?" - воскликнул Павлик, наблюдая сверху огненные цеха, дымы заводов.

"По кочану! - ответила юная ведьма. - Я знаю правильную дорогу, а ты помалкивай.... Ой, глянь, Павлух, огоньки! Как звездочки! Что же это такое?"

"Электричество, дура!"

"А ты откедова знаешь, малой?"

"Ты - ведьма, зато у меня от рождения революционно-техническое понятие. Свет электричества способствует пробуждению классового сознания".

Девочка щелкнула его по затылку:

- Ты, наверное, не из бабьего пуза появился, а еще откель нибудь.... Когда тебя тетя Фекла рожала, небо над деревней огнем полыхало. Все страсть как напугались - знамение!"

"Не знамение, а знамя! - поправил Павлик. - Твоя мамка Паучиха ведьма и дура".

"Ну и что ж... Такая наша порода Паучихинская. И все мои сестры - Паучихи! - Зинка больно дернула его за ухо. - Зато все наши летают на метлах дальше твоих гусей-лебедей!"

Внимание девочки опять привлек пейзаж:

"Ой, сколько много трубав! Зачем они торчать? От дыма я чихаю... Куды столько много дыма?"

"Чтобы рождался пролетариат! - с гордостью объяснил Павлик. - На заводах пролетариат пушки льет. Были трубы, будут трупы..."

"Экий ты мудреный змееныш! - вздохнула Зинка. - На месте твоей матушки удавила бы тебя своими руками..."

"Ты глупая, ненужная для будущего женщина".

Зинка зажала нос, чтобы не нюхать гарь.

"Адиёт ты, Пашка. Выдумал какой-то "класс"... Ежели мужики сытые, к чему им бунтовать? - Сарафанчик Зинкин хлопал на ветру, оголяя загорелые, в ципках, ноги. - Я, вот, поссала на твою "классовую общность"!..

Смеялась звонко, заливчато. Прислушалась чутким ухом ведьмы:

"Смешно эти чужеземцы лопочут. У барина Тужилова "хранцуз" есть - также "балакает"... Ой, Пашка, я нечаянно в дымы пукнула!.."

Павлик приказал ей замолчать: высеку я тебя когда-нибудь за издевательство над новым учением:

"Ты мне своим вонючим запахом диалектику мысли сбила".

Зинка обернулась и ахнула: БР за ними гонится, стая гусей в серебристые сани запряжена.

"Я гусей страсть как боюся! - шептала Зинка. - Догонють - защипають..."

Пришпорила метлу из последней мочи.

"Глупая ты, Зинка. И оттого чистая контра".

Девочка вздыхала - скорей бы деревня показалась - высадит Павлика возле хаты живого и здорового.

Так и вышло. Не догнала их БР - из гусей старый пар вышел, а новый разогреть не успели.

...Ковыляющий по дороге Пал Иваныч роняет на горячую пыль скупую слезу: вредная девчонка нарушила смысл путешествия!

Я спросил про Зинку: что с ней стало, жива ли?

- Умерла в тридцать третьем от голода вместе с семьей. Половина колхоза имени Урицкого вымерла, где я как раз председательствовал. Активной колхозницей считалась, восемь детей нарожала. Часто дразнила меня:

"Гусь длинношеяй! Ахтивист гусинай... - Конопатая, как в детстве. На метле уже не летала ввиду всеобщего искоренения предрассудков.

Однажды председатель рассердился, завел Зинку в амбар, задрал юбку, всыпал нагайкой, сколько следовало.

Она, вытерпев наказание, оборачивается:

"Надо бы тебя, Павлушка, с метлы-то сбросить в окиян-морю. Да разве вас всех, ахтивистов глупых, посбрасываешь?"

Когда семья Зинкина с голода пухла, и кору древесную в ступке толкла, чтобы лепешки делать с подмесом, Пал Иваныч "индивидуально сжалился", принес Зинке тушку конфискованного гуся.

"Здравствуй, товарищ несознательная Зинаида. Вот тебе..." - Гуся из рогожи торжественно разворачивает.

Зинка схватила тушку, и давай Пал Иваныча по тогдашним приличным мордасам охаживать. Вот и пойми народную диалектику!

Пал Иваныч прекрасно знает ихнюю ведьмячью породу. Зинка притворилась, что умерла вслед за детьми. Ведьмы не умирают. Каждую ночь Зинка подлетает к его окошку на метле, стучит в стекло рыжим кулачком: ужо тебе, ахтивист гусиный!

...Старик прислонился к стволу дерева, с безнадежным видом машет рукой, похожей на коричневую палку, торчащую из рукава выцветшей гимнастерки. К локтю, высунувшемуся из прорехи, налипла картофельная кожуринка - остаток завтрака. Летал когда-то на гусях за идеей, а глупая девчонка вернула его назад без всякой науки.

СМЕРЧ

Мать тащила Павлика за руку, а он упирался, хныкал, просился домой. Хотелось сидеть в тени березы, на мешковине, трогать ее ладонью.

... - Люди требовали благодати! - кричит старик в пустоту неба, напрягает морщины столетнего лица. Трудно поверить, что человек с таким лицом мог быть когда-то мальчиком. - В двадцать первом веке живем, но мстительный механизм природы по-прежнему для нас загадка.

Озирается: те же поля... Ничего не изменилось! На месте барской рощи бурьян. Грунтовая дорога грустна и скучна, как и во времена его детства.

А тогда заканчивался "живой и шевелительный" девятнадцатый, наэлектризовавший воистину новые времена. Прожита страшная жизнь с революциями, войнами, лагерями. Ощупывает под линялой гимнастеркой ребра, каждое из которых было сломано, в среднем, полтора раза...

Крестный ход. На картине, которую написал Репин, в толпе не сразу найдешь семилетнего пацана с завшивленной головой. Тощий ребенок, питаемый скудным харчем, растительной ерундой вроде сергибуса и щавеля. Вместе с зеленым калом из кишечника выходили длинные белые глисты - Павлик хватал каждого дрожащими от страха и отвращения пальцами, тащил поскорее вниз, из себя. Тянул с такой ненавистью, что глисты пищали, растягивались, как резиновые, рвались на куски...

... - Как цепи, сброшенные мировым пролетариатом! - Пал Иваныч расправляет плечи, задиристо взмахивает костылем. Он и есть ребенок - старый, тощий, весь какой-то дергающийся.

Всё та же дорога!.. Мать выгоняла из Павлика глистов тыквенными семечками, черемухой. В кишках мальчика временно наводился порядок, сам он оставался озлобленным существом, с личиком, искаженным "нигилистической" гримасой. Щеки в сухих колких прыщами. Постоянно расковыривал их - вслед за капелькой крови сочился "гнев гноя": старик готов одушевить всё на свете - лишь бы на пользу идее.

- Долой пустые щи! - выкрикивает старик, вскидывая костыль как ружье. Прошлое не расстреляешь. Он, как наяву, видит крестный утомленный  х о д. И себя самого, вцепившегося в маменькину ладонь. Отец в тот день напился пьяным, лег в амбаре на прошлогоднюю солому. Павлик очень ему завидовал. Уже тогда зарождался в нем "материалистический бесенок". Не нравились ему зловредные вши и клопы...

Старик пританцовывает на дороге, размахивает палкой, вновь чувствует себя мальчуганом. Глаза его подкатываются вверх, незряче видят небо.

...И в тогдашних детских глазенках, ярких от ненависти ко всему, отразилось небо без единой тучки. Солнце - горошина в сизой пустоте. Уже тогда в с ё было понятно Павлику: Бога нет, народу живется плохо, царь не нужен. К чему тут ходы и моленья?

Долой жару! Долой пыль, обжигающую босые ноги, погружающиеся в нее по щиколотку! Долой дураков, бредущих по растрескавшимся полям. Вслед за бормочущим попом в золотой ризе ковыляют мужики, бабы, гундосо подпевают молитвы, крестятся, подкатывают глаза к небу. Глупые тогдашние массы!.. Гражданскую войну кинет им сверху зундящее небо!

Дрожал раскаленный воздух, окружающие предметы казались удлиненными, как в кривом зеркале, которое Павлик видел в балагане на ярмарке. Вздымалась клубами пыль, люди кашляли.

Подходил свежий народ из деревень. Одеты во все лучшее, из сундуков. На мужиках сапоги, на женщинах домотканые юбки, доставшиеся по наследству от бабушек - "вечная" материя, шуршащая на ходу как металл.

Босым подошвам становилось все горячее. Павлик шел вприпрыжку, обгоняя мать, не отпуская ее прохладных пальцев. Ему хотелось, чтобы гудящая толпа побежала куда-нибудь. Однако священники, возглавлявшие колонну, двигались размеренно, махали кадилами. Запах ладана наполнил округу. В замедленных движениях священнослужителей чувствовалась исступленность и обреченность.

Мелькали нищие в драных лаптях. Подтягивал ноги калека на костылях. Хихикал юродивый, плевал на юбку принаряженной бабенке. Та сердито взмахивала ладонью, готовая нешуточно его треснуть.

Кто-то дернул Павлика за вихор. Обернулся - соседская Зинка! Всегда обижает его и дразнит!

Степенно шагал помещик Тужилов с женой и детьми. Барин задумчиво крестился на холм с торчащими пеньками - мужики самовольно вырубили его рощу. Барыня шла с поникшим бледным лицом - ей был вреден загар, она закрывалась вуалью. Подол розового платья серый от пыли. В народе шел слух, что барыня - немка, неправославной веры.

"Всех в молотилку новых времен!" - кричал в груди мальчика нарождающийся демон.

Мужики побогаче горделиво переставляли ноги в хромовых сапогах с голенищами в виде гармошки.

Господа и чиновники в диковинных ботиночках - переступают по дороге, словно призраки, в клубах пыли. Потрогать эти ботиночки Павлику нет никакой возможности, хотя и очень хочется. А у барышень туфельки и вовсе невероятные, из-под кисейных платьев промелькивают. Про такие туфельки и мечтать страшно, а не то, чтобы просто смотреть на них. Глаза щурились от мельканья множества лиц, в чем-то одинаковых. Народ, пользуясь крестным ходом, словно бы хотел взглянуть на самого себя, чтобы понять: кому, с кем, и за что придется драться в ближайшие грозовые времена?

Сегодняшний старый Пал Иваныч воображает историю в виде корявой неудобной лестницы, по которой, волей-неволей, приходится подниматься вверх. Обязательно сорвешься и упадешь. Жизнь русская, считает он, так долго прела в нищете и забвении, что рано или поздно должна была возгореться, изнутри пламенем, как сырое зерно в амбаре.

Толпа сдержанно гудела, ожидая чуда. Дорога расширялась, выводя народ в потрескавшуюся от жары степь. Павлик глядел на серость почв с детским бессмысленным раздражением: столько хлопот из-за комочков, которые не хотят рожать! Бормотание, угрожающая мольба. Из Тужиловки, Вешаловки, Телелюля, Аргамача, Куймани, Грязновки, Цкнтроповки подходили разные звания и сословия. Шелестела придорожная полынь.

С того дня Павлик начал относится к массам людей с презрением. Есть в толпе что-то гневное, торжественное, непредсказуемое. Народный гипноз! Землистая вязкость тел... Замшелые лица в нафталине сбереженных одежд. Пыль набивается в рот и глаза, словно дармовая мука.

Павлик принюхивался сухими ноздрями к дыму полей, изжаренных солнцем - будто сердце паука в них сгорело.

В небе вдруг появилась наволочь, змейкой промелькнула тучка. Молящиеся ободрились. Но пока еще весь горизонт от края и до края оставался ярко-желтым, сияющим, будто пленка жира. Сквозь нее, как через линзу, смотрел огромный, снисходительно прищуренный глаз, окруженный шевелящейся шерстью.

Павлику захотелось закричать, но горло забилось пылью. Выхаркнул на дорогу комок, засверкавший пузырьками. Комок заскакал, будто мышка, вдоль тропинок обочины, спрятался в кустах полыни. Дышать стало почти невозможно, людей охватил ужас. Рты сделались рыбьими, безумными, открытыми выше глаз. Веки Павлика цементно набрякли пылью, не давая ходу ресницам, поддерживая их в изумленном знаке. Дернул маменьку за юбку, собираясь захныкать, но мать шла, будто окаменелая, рот ее жадно ловил воздух, и был раскрыт не по-женски, а как-то выпячено. За такое плаксивое выражение материнского лица Павлику тотчас захотелось кому-нибудь отомстить, но мать крепко держала его, и сама наклонилась вперед, давя рукой на стену омертвелого воздуха. Ладонь, сжимающая пальцы сына, была почему-то холодной.

Воздух совсем пропал, толпа по инерции двигалась среди холмов и пеньков, оставшихся от срубленных рощ. Передние шеренги остановиться не могли - сзади давили полуобморочные толпы.

В небе показалось облачко, мечущееся из стороны в сторону, словно лисий хвостик.

"Знамение!" - гнусавил юродивый, гремя вытертыми до блеска цепями.

Калека, шедший рядом, огрел его костылем. Юродивый обернулся, чтобы дать сдачи, но калека мелко и сосредоточенно упрыгал вперед.

"Хвостик" небесный рисовал тяжкую материю, готовую рухнуть на степь. Солнце, похожее на расплавленный свинец, побледнело, дышало с прицелом вниз.

В середине небесной сферы с важным видом нарисовалась башня, начала опускаться на людей. Диск солнца перестал плавиться, скукожился, словно подгорелый блин. Пыль воздуха слипалась, падала вниз пушистыми комками. Некоторые люди топтались на месте, другие растекались в межкурганном пространстве. Все смотрели на башню. Каждая голова среди тысяч подобных казалась сиротой.

Один лишь горбун с невероятной быстротой бежал на костылях к ближайшему кабаку. Мотались грязные блестящие волосы. Неопрятный живой одуванчик - калека Витя. Шоркал костылями по наждачным обочинам, на горбатой спине подпрыгивал в такт скачкам замызганный узелок.

Толпа вдруг остановилась, пригвожденная к месту инстинктом. Павлик тоже смотрел в небо, заслонив глаза ладонью: туча-башня, туча-угроза, туча-война! Прижимался щекой к домотканой материнской юбке, чувствуя прочность единственного на все поколения наряда - от юбки пахло затхлой праздничностью, старинным женским потом.

Узор тучи менялся, темнел. Она шла величаво, как пирог, подаваемый на стол.

"Вавилон! - вскричал тонким голосом юродивый. Будто комар пропищал. Задрав подбородок, гремя цепями, жуткий старикашка таращился слёзными глазами на тучу.

Павлику хотелось дать пинка в отвисший тряпичный зад, чтоб не гнусавил, а пророчил фактически. Пал Иваныч во все времена терпеть не мог отчетливой глупости юродивых, но тот юродивый был могуч злобной надеждой уходящего века, моргал нетерпеливыми гнойными глазами, раздутыми видениями и краснотой болезни. Умыть его мог только дождь.

Мягкая винтовая лестница, состоящая из тумана, спустилась с небес, скрыв за собой курганы.

Лестница разворачивалась внутри тучи-башни в стволовом зале. Такой и за день не пройдешь короткими мальчуковыми шагами.

Средь полной тишины, нарушаемой дыханием толп, возник небесный шум, похожий на рычанье зверя. Сверкнули короткие молнии. Солнце сковырнулось за пеньки вырубленной рощи. Стало темно. Народ закричал, загомонил, как тысяча юродивых. Зашевелись хоругви, поддуваемые горячим воздухом. Павлик чувствовал, как небесная сила, ласково отрывает от материнской юбки, и поднимает вверх. В первую минуту сделалось радостно, и даже интересно.

Туча прикоснулась к его щекам влажным туманом. По сизым площадкам расхаживали тучные люди, наклонялись, хватали лохматыми руками зазевавшихся человечков - по одному и кучками. Народ мошкарой мельтешил над курганом. Серая клубящаяся цивилизация обрушилась на крестный ход, обратившийся в бегство.

Павлик видел растрескавшуюся степь, крошечных людей. Маменьку уволокло в сторону. Внизу появились квадратики огородов. Ветер рвал из земли яблони, прочие растения. Огородные пугала спрыгивали с жердей, устремлялись свечками в небо, махали тряпичными руками. Самое умное из них придерживало рукавом драную шапку.

Сердце мальчика от скорости подъема свинцом огрузло. Люди, всосанные в воронку смерча, тупо таращились друг на друга, головы не могли вертеться на задубелых шеях. Руки и ноги торчали в разные стороны, как у глиняных кукол.

Раздался хлопок: смерч ускорил тягу. Внутри гигантской сферы ворочались ленивые молнии, похожие на бабочек, каждая размером с деревню. Молнии лопались, раскатисто крякали.

Постояв над железнодорожной станцией, смерч всосал паровозики с вагонами. Водокачка медленно взлетала вверх наподобие баллистической ракеты, орошая окрестности долгожданной влагой.

Паровозики прикасались к внутренним жемчужным стенам вихревой воронки, отскакивали от них, словно резиновые. Один паровоз подплыл к Павлику, и он впервые увидел чудесную страшную машину с кроваво-красными, бешено вращающимися колесами. Бледный машинист держал пар, выглядывал озабоченно из будки, будто продолжал ехать по рельсам. При этом он беспрерывно давал тревожные гудки, почти беззвучные в разряженном воздухе.

Отдельным членом вихря крутился местный анархист, учитель по фамилии Отчаев, махал конопатыми руками, в одной зажата книжка с чудным названием "Вехи"

"Россия проснулась!" - весело восклицал он.

Плавали, покачиваясь, книги из церковной библиотеки: анархист брезгливо отталкивал их, но фолианты, словно замшелые льдины, теснили его со всех сторон.

"Прочь, глыбы уходящего тысячелетия! Истекло ваше "ветхое" время!"

Завис, покачиваясь, вагон с солдатами, столпившимися у открытых дверей. Солдаты с любопытством смотрели в бездну, швыряли в нее окурки, уносимые сквозняком вверх.

Болтались, будто в проруби, скирды соломы, клубился пух перин. Вертелись коровьи лепешки, гусиный помет, и все небо вмиг пропахло деревней. Вороны галдели внутри смерча как в огромном амбаре.

На пороге собственной хаты, то поднимающейся, то опускающейся, стоял сосед, дядька Евсей, грозил Павлику хворостиной: ужо я тебе, постреленок! Ты зачем воровал у меня в саду крыжовник?

Летала шалунья-Зинка, показывая Пашке язык. Девочка держалась за кофту матери, самогонщицы Паучихи, которая заграбистыми руками искала полезные вещи среди мусора.

Смерч поднял все хаты деревни Тужиловка. Улицы выстраивались зигзагами, исчезали в буревом тумане. Павлик увидел свой дом с взъерошенной соломенной крышей, замахал руками, пытаясь взойти на порог по воздушной тропинке. Хотелось забежать внутрь и схорониться за печкой.

Из почвы кладбища смерч повыдергал гробы. С хрустом отрывались крышки, лязгали челюсти скелетов. Черепа светились фосфорными венчиками праха, пахли душистой глиной. Свежие покойники подмигивали, открывали рты, болтали руками и ногами, чтобы сильнее быть похожими на живых. Ветер, насыщенный песком, шлифовал скелеты до зеркального блеска. В одной из лысин, мальчик увидел отражение своего испуганного лица.

Вот дедушка Сысой, умерший на прошлой неделе. Длинная, до пят, рубаха. Седая борода электрически вспушилась. Рот мертвеца попусту шамкал.

Павлик в ужасе протянул вперед руки, закричал: мамка, мамка!

Ножка стула с неожиданной силой проткнула железную бочку. Свистели, трещали, сталкивались предметы, бившие друг друга с яростью существ. Длинная рельса, вибрируя, зазвенела струной, завязалась в узел.

Мальчик поднял лицо: небо над трубой смерча, лишенное солнца, было темным, в звездах. Сияла луна, космос распахнут до погреба, ведущего в ад.

Снизу дохнуло гарью, показались заводские сараи. Ветер словно в холстину завернул мальчика, опустил его на лужайку меж цехов.

А паровозики еще раньше осыпались, упав на территорию завода, где были сложены штабели обожженного кирпича. Следом допадывали вагончики, поднимая красные фонтаны кирпичной пыли.

Павлик сидел на куче мусора, рассматривал свою кожу: сплошь кровяные точки. Руки и ноги вмиг усохли, стали похожими на плети - безвоздушное пространство высосало из них сок.

Маменька к вечеру тоже пришла домой. Веселая, будто выпивши. Она не пострадала, хотя вихрь, по ее выражению "усю истряпал, усполохнул".

Павлик боялся, что от смерча у маменьки родится вихрёнок. Но у маменьки больше дети не рождались, да и к чему им было рождаться?

РАЗНОЧИНЕЦ

Я помог старику обуться, и мы двинулись дальше, свернув с большака на проселок, заросший по обочинам древней полынью. От пыли она казалась белой, словно ее мукой посыпали. Горечь растительных кустов забивала слащавость химии, распыленной в воздухе.

Старик задумчиво спотыкался, озирался по сторонам, разговаривая с призраком своего первого учителя по фамилии Отчаев. Показывал костылем на курган: здесь проходили маёвки! Все наши в красных рубахах - цвет мая. Вместо пароля - черный шнурок на поясе. Гармошка для конспирации играет. На траве постелены скатерти, товарищи чай пьют! Вполголоса, сверкая глазами, вступительное слово держит Отчаев. Волосы всклокочены, рубашка испачкана землей.

Он учил отрицанию всего лишнего, что мешает борьбе за освобождение народа. До сих пор на окраине поселка целы остатки глинобитной хаты, в которой жил когда-то бунтарь-одиночка. Соломенная крыша провалилась, разметалась ветром. Саманные стены превратились в бугорки белесой глины, размытой дождями. Из земляного пола вымахали толстые, в два обхвата, осины.

"Антихрист!" - называли Отчаева бабы. Мужикам он казался дурачком - вечно взвинченный, крикливый, всклокоченный. Бывшего поповича сторонились даже либерально настроенные коллеги.

Ветхая кумачовая рубашка до сих пор хранится в Пал Иванычевом сундуке. В ней - запах пота Отчаева - майского пророка. В пасмурные дни, когда на улице дождь, старик вынимает рубаху, и вешает на гвоздь - глядит на нее, отпивает из чекушки, вспоминает молодость.

Отчаев страстно ненавидел два устоя царской России - трактир и церковь, хотя по происхождению был сыном священника. О его детстве, юности, и революционной жизни подробно говорится в многотомной эпопее под названием "Отчаяниана", сочиненной известной писательницей Гельтрудой Стоячей. Не забывала Гельтруда упомянуть и себя: "Я вошла в хлипкий саманный домик, присела на колченогий табурет, на котором сиживал когда-то пламенный пророк. В ту пору это был никому неизвестный деревенский учитель..."

Пал Иваныч был знаком и с Гельтрудой - бестолковая старуха замучила вопросами, затем все переврала в своих книжках. Отчаев, дескать, ждал наступления коммунизма в 1906 году! Но Пал Иваныч точно знает, что наставник называл совершенно другую дату - 1916 год!

Нищий педагог верил каждому своему слову. Он говорил, что у идеи должен быть пристойный вид и запах, даже если она - чертова смола. Рано или поздно должен состояться коммунизм - торжество поднявшихся из могил Авелей. Но коммунизм населен не только "товарищами мертвецами", но и поколениями новых людей.

Проблема оживления "положительных" покойников сильно его волновала. Позднее, будучи заключен в Петропавловскую крепость, он бился над этими неразрешимыми вопросами, оставив после себя всемирно известный "Справочник революционера".

Старушки, глядя на учителя, крестились, полагая, что молодого человека "снедает бес". Советовали вернуться к батюшке, авось простит!

Среди прочих документов в сундуке Пал Иваныча хранится амбарного вида книга - дневник Отчаева. Старик так и не показал его Гельтруде Стоячей, хотя та писала на него жалобы в ЦК. Зато мне он его просто навязывал - выбери кусочек, да и тисни в районной газете!.. Мне в ту пору гораздо чаще приходилось писать о надоях, привесах и вспаханных гектарах. К тому же личность знаменитого земляка вызывала довольно-таки противоречивые чувства у тогдашних вождей. Близилась перестройка, и фигура мрачного нигилиста вызывала раздражение.

Фрагменты отчаевского дневника я все же выписал в блокнот:

"Народ, подобно стае диких животных, подсознательно чувствует свою цель. Задача партии - направить его к этой цели. А цель всегда одна - перестройка общественного сознания. Главное - добиться перевеса критических настроений в массах...

А как изменить крестьянское самосознание? Тот, кто сумеет ответить на этот вопрос, перевернет смысл России. Необходимо внушить людям страх и трепет перед ослепительным идеалом.

Народ, впавший в идею, теряет чувство самосохранения. Моя задача - дать россиянам Знак Воли. Главное - уловить биение народного сердца!"

... - Жаль, что Отчаев не дожил до наших дней, - вздыхает старик. - Он бы многое бы увидел, и понял совсем по-другому.

"Революция должна укрепиться в сердце каждого сознательного гражданина, - писал он в своем дневнике. - Бунт заложен в спокойном дыхании мужика, в покосившихся соломенных хатах. Тишина, сон русской жизни в один прекрасный день развеются небывалым смерчем".

Отчаев ненавидел роскошь. Зато Павлик очень любил мороженое - он был дворовым мальчиком у барина Тужилова, и кое-какие лакомства ему перепадали. Барский погреб, забитый льдом, хранил диковинное заморское лакомство, изготовляемое поваром-французом. На Петров день, в престольный праздник, крестьянским детям накладывали в деревянные чашки белоснежное лакомство, которое они робко и жадно выскребали оловянными ложками, а на хозяйском дворе стояла завороженная тишина.

Деревенский учитель смотрел на детей с презрительной улыбкой. Эти ребятишки вовсе не походили на будущих революционеров.

"Дети - бросьте чашки! - выкрикивал учитель. - Помните: Россия - мать свобод! Вы еще увидите посреди этих полей медное солнце, железный лес!"

В каждой деревне, говорил он, будет организован "народный" суд, а посреди выгона установим зачехленную гильотину. Из лексикона уйдут такие слова, как "совесть", "мораль", и прежде не очень популярные. Народ не должен знать диктатора в лицо. Имя вождя нигде не будет упоминаться. В целях личной безопасности вождь обязан носить на лице маску.

Вскоре Отчаева арестовали. Он сидел в знаменитой в ту пору Петропавловской крепости, ухитряясь передавать воззвания и статьи в различные издания. Несколько раз революционер совершал побеги, выезжал по фальшивым документам за границу, встречался с Бакуниным и Плехановым, уверяя их в том, что Россия готова к революции: солдаты сатанеют, мужик становится на дыбы!

Он не был помешанным, этот фанатик, хотя его внешность, поведение, конкретно на это намекали. Читая меж строк слащавую "Отчаяниану", нельзя не заметить, что кумир тогдашней передовой интеллигенции был помешан на терроре. Слушая провинциального вождя, Павлик, подобно другим деревенским ребятам, забывал о струпьях на коже, о трудновыводимых глистах, и видел перед собой одно лишь прекрасное и справедливое будущее.

Террор, по словам наставника, должен стать основным российским принципом, ее новым смыслом. Собирался устроить революцию таких масштабов, чтобы даже враги не смогли назвать ее "жульническим переворотом". Мечтал дожить до тех времен, когда уйдут в небытие все эти Тужиловы и Обломовы. С ненавистью вспоминал комнаты добротного батюшкиного дома, пропахшие "лампадным духом". Отчаев призывал создавать ячейки, он хотел слышать звон "партийного булата".

Помимо многих болячек, липнувших к творцу идеи, он был еще эпилептиком. Перед началом приступа на его лице всегда возникала счастливая улыбка. Зато в повседневной жизни учитель никогда не улыбался. Родителей навещал редко, отца, священника сельского прихода, считал представителем "низшей телесной церкви".

Презирал он и так называемое "высшее общество", где чиновных закоулках кипели шепотливые страсти, не любил купцов, подсчитывающих доходы и убытки, презрительно смотрел на помещиков, вымирающих как класс.

"Поклоняюсь только фактам!" - главный девиз Отчаева.

Однажды старик привел меня на окраину села и показал остатки домика своего кумира. Среди ошметьев черной соломы и кусков глины росли застарелые, гниющие на корню осины. На зелено-палевых стволах, освещенных лучами солнца, угасала старая ненависть, бегали солнечные зайчики. После смерти Отчаева никто не хотел селиться в брошенной хибарке на отшибе села.

С трудом различалась фанерную табличку, прибитую гвоздями к стволу:

ДОМ ОТЧАЕВА! РАЗВАЛИВАТЬ НЕЛЬЗЯ!

ОХРАНЯЕТСЯ ДУХОМ РОССИЙСКИМ!

Ветеран, споткнувшись о трухлявый пенек, выругался: твою нигилиста мать!..

Я сказал, что нигилисты тут не при чем, надо смотреть под ноги.

Ветеран перевел дух:

- Отчаева уничтожил не царизм, но избыток внутреннего яда. В окопах гражданской мы сами отстреливали таких чересчур "отчаевых", затесавшихся в отряд. Негодны в бою, зато обожают пытать людей. Они словно бы расцветают, оказавшись в роли хозяев застенков.... А ведь он преподавал нам когда-то великую русскую литературу, ненавидя ее, тем не менее, за "барский слог".

Аминь вам, дикие наши учителя!..

ВСТРЕЧА СО ЛЬВОМ

Лет десять было Павлику, когда отец впервые взял его в город, на большую ярмарку. На полпути у телеги отвалилось колесо. Пока отец с попутным мужиком чинили его, Павлик бродил возле незнакомой барской усадьбы. Там-то, на поляне, он и встретил маленького старичка в шляпе, с палочкой в руке. С виду совсем не барин, хотя и не мужик - в простой длинной рубахе, подпоясанной тонким ремешком.

Взгляд у старичка резкий, с прищуром из-под косматых бровей.

- Очень даже явственный взгляд! - Старик в момент рассказа поворачивается ко мне высохшим лицом, на котором каждая морщина с веревку. Делает паузу, чтобы я мог сравнить силу взгляда двух гениев.

Барин спросил у мальчонки: кто таков? Откуда и куда путь держите? Говорил понятные слова: нельзя-де силой переламывать силу. От этого добра не прибудет.... С нескрываемой тревогой поглядывал на Павлика: кем вырастешь, отрок? Прозорливый барин заранее разглядел в босоногом пацане будущего бунтаря. Лицо мальчика не по-хорошему темнело под кронами деревьев, в настороженных глазах сверкали будущие несчастья.

По всей поляне играл розовый свет.

"Подойди ко мне!... - Мягкая стариковская ладонь стиснула узкое плечо. Крупные мутные слезы падали из глаз чудного барина на пыльные ступни мальчика, размывая пятна кожи, покрытой цыпками. Проявлялись ногти - синие, давно не стриженые, как у зверька. - В тебе, дитя мое, виднеется стальная душа.... На-ка, вот, тебе Евангелие! Читай, авось спасешься..."

Вынул увесистую книжицу в серебряном окладе, подал Павлику. Добрый старичок, похожий на лесного волшебника, вздохнул, попрощался с Павликом, побрел по широкой аллее.

Павлик вернулся к отцовской телеге. Вдруг он почувствовал на своих плечах что-то тяжелое, будто две мохнатые лапы с силой легли на него. Вздрогнул, ощутив толчок времен, с приглушенным рыком встречающих наступивший двадцатый век.

На базаре отец случайно увидел у сына Евангелие, которое тот разглядывал, вырвал книгу из рук: зачем это тебе? Пригляди за лошадью, а я пойду в трактир...

Хозяин трактира такими книжицами, оправленными в серебро, шибко интересовался, и собирал их.

Красивое было Евангелие, с картинками. Заметив, что Павлик огорчился, отец купил ему у цыганки зеркальце с ободком из красного ракушечника: вот тебе, забавляйся!.. А дорогую книжку отец продал трактирщику за два рубля, выпил, и пришел в доброе настроение. Поехали домой. Отец нахлестывал лошадь, пел старинные песни, в которых не разобрать слов.

Трясясь в заду телеги, Павлик смотрелся в зеркальце: прыщавое лицо со следами золотухи, трясущееся на фоне полей и рощ, глаза, прищурившееся от ветра. В животе кислил съеденный пряник.

Почудилось, будто в зеркальце заглянул старичок из усадьбы, погрозил пальцем: мужайся, отрок!

Солнечный зайчик круглым пятном скакал по августовским убранным полям. Казалось, природа ждет перемен. Избы, крытые соломой, вялые мужики и бабы, возятся в пыли ребятишки. Солнечный кружок заиграл на краснокирпичной стене церкви, большой и высокой, накрывшей телегу прохладной тенью. Вырвались опять на солнечный простор, промчались по лугу, где паслись телята, привязанные к кольям.

- Пошла, родимая! Эх, мать твою!.. - Огрев лошадь хворостиной, отец обернулся, подмигнул Павлику. От неожиданности зеркальце выпало из рук на земляную дорогу и осталось там лежать - небесный глаз, смотревший из ниоткуда в никуда.

ТЕТЯ КЛАВА

- Сейчас дойдем до магазина, тяпнем по стопочке... - мечтал старик.

- Как же вы, дедушка, купите водку без денег? Продавцы не любят давать в долг.

Ветеран достал замызганное удостоверение народного контролера, выданное лет тридцать назад в РК КПСС.

- В данном магазине работает Клава. По характеру она страшней Деникина, но бутылку водки я у нее выпрошу в любые времена!

Мысль ветерана сбилась на воспоминания о том, как он в середине пятидесятых съел на спор бутылку водки с накрошенным в нее хлебом, и в присутствии десятка зрителей вытер дно миски мякишем, который тоже проглотил. Выспорив таким образом литр, отпил из новой бутылки еще сто пятьдесят граммов, и пошел на партсобрание, где выслушал доклад, затем выступил в прениях с критикой плана хлебопоставок.

На холме стоял магазин под старой раскидистой лозиной. Он представлял собой щитовой сборный дом 60-х годов с решетками на окнах, рядом склад из камня-известняка. Прутья оконной решетки опутаны проводами охранной сигнализации, местами оборванной, а также стеблями повилики с бело-фиолетовыми цветками.

Возле крыльца винная битая посуда, оставшаяся со времен социализма. В то время тетя Клава давала не двенадцать копеек за бутылку, а для ровного счета десять, обменивая посуду на залежалый товар.

Тетя Клава до сих пор не пользовалась калькулятором. Любимый инструмент - счеты. Откидывая засаленные костяшки, зычным голосом приговаривала: "Сорок и сорок - рубль сорок!.. А всего с вас два пятьдесят!"

По скрипучим деревянным ступеням вошли внутрь. Вдоль стен, на скамейках, сидели старики и старухи, ожидавшие автолавку с хлебом. Тут у них вроде посиделок.

За прилавком стояла женщина внушительного сложения и неопределенного возраста в засаленном синем халате. Рядом с поржавевшими весами ее огромный, с голову сыра, кулак, в котором шуршали семечки. Продавщица то и дело вставляла громобойное слово в байки стариков.

На нас взглянула равнодушно, чуть настороженно.

Пал Иваныч хмыкнул, щелкнул костылем по низу прилавка. Ненависть к торговым работникам всегда кипела у него в крови, однако тетю Клаву он побаивался, и называл за глаза "Облаихой". Взглянув на полки и витрину, засиженную мухами, привычно буркнул: ни одного ценника! Народ не знает, что почем.... Из какого вещества колбаса сделана?

- Отвяжись, старый хрен! - отмахнулась тетя Клава. Настроение, судя по всему, у нее было хорошее. - Смотри глазами на продукт, и понимай качество. Перед тобой не колбаса, а колбасное изделие. Цену, если надо, я тебе сама скажу.

На одутловатых щеках ее застыла всегдашняя пренебрежительная усмешка.

Ветеран взглянул на деревенский народ: умрут старики, и никому этот магазин не понадобится. А тетя Клава уедет к дочери в город, где купила ей квартиру.

- А где пиво? - вскричал ветеран, оглядывая полки. - Дайте мне пива!..

- Щас я тебе в стакан нассу... - гыкнула тетя Клава.

Старик вздохнул. Ссориться себе дороже. Эти разномастные тети Клавы загубили итоги революции. Повозился в кармане, достал деньги - остаток пенсии. Взял подозрительной водки в пыльной бутылке, полдюжины ржавых килек на обрывке газеты. И стакан граненый нашелся.

Выпили жгучей дряни, закусили. Сухая килька приятно скрипела на зубах, пахла морским промыслом и океаном.

К задней стороне магазина, к складу, подъехали какие-то люди с товаром, и тетя Клава вышла к ним в подсобку, о чем-то тихо с ними разговаривала.

Пал Иваныч, повернувшись к старикам, рассказывал о забавном случае, произошедшим с ним в этом магазине. Лет двадцать назад решил он навестить здешнего ветерана революции, теперь уже покойного, зашел по пути к тете Клаве. Накануне юбилея Октября сюда завезли партию свежих тортов. Вот и купил ради такого события торт - старый товарищ любил сладкое. Пришел к нему, выпили, как водится, закусили, перешли к чаю. Развязали коробку, а вместо торта человеческая голова с открытыми глазами.

- Беру, значит, эту голову за волосы, и несу через всю деревню в магазин. Захожу сюда, да как шлепну перед Клавкой! Ты чего мне подсунула, аферистка недокулаченная?

Продавщица в тот день тоже не растерялась. Отматерив Пал Иваныча, заменила голову настоящим тортом. А голову тетя Клава сдала в милицию, однако, ввиду неопознания головы населением, дело прекратили.

- Пересыхают ручейки мировой правды... - Ветеран снова выпил, стакан тумкнул о прилавок. Глаза его сначала помутнели, затем опять заблестели. Это не алкоголь действует - зарождается речь истинного революционера:

- Товарищи колхозники новых времен! - Слова придушенно вырываются из горла, обожженного паленой водкой. - Вы дожидаетесь подвоза хлеба, который нынешние крестьяне уже не выпекают у себя дома. А ведь я вас когда-то раскулачивал, шеи ваши гнул поперек смысла. Я - Пал Иваныч по прозвищу Металлический! Помните меня?

- Помним, как же... - кивали старики. Пожилые лица, будто с холстов передвижников. Морщины, бороды котомки. У старушек низко повязанные платки. Сейчас они боялись, что бывший начальник закроет последний, на пять деревень, магазин.

- Доите коров, пашите землю! - напутствовал ветеран. - А если ничего неохота делать - пейте водку! Помните - тети Клавы победили социализм, но это еще не означает его полного поражения. Тети Клавы не могут уничтожить душу народа!..

И поинтересовался: не видел кто поблизости Сфинкса?

Отвечали, что "таковского" не видели. Ходил на прошлой неделе "марсианин" с красным лицом, продавал лотерейные билеты в честь первого межпланетного рейса. Покупали. Каждый билет - это холодильник, стиральная машина, на худой конец набор кастрюль.

- Долой шарлатанов, издевающихся над грустной жизнью! - воскликнул активист. - Долой поступки, в которых нет серьезности будущего. Да здравствует мечта об отмене денег!

ДОСИФЕЙ

Вышли из магазина, прихватив бутылку с недопитой водкой.

День растворялся в полуденной дымке. По дороге, казавшейся издалека тонкой, размером с бечевку, брели по горизонту крошечные люди. Но все равно было заметно, что они нарядные, медленно движущиеся вперед. Пиликала гармошка. Пузырились под ветром белые рубашки мужчин, цветастые платья женщин. Старик, навострив взгляд, удовлетворенно кивнул: народ спешит! Да здравствует свадебное мероприятие! Поспешим же и мы! Свадьба - маленький по масштабам и в промежутке времени коммунизм. Надоели кризисы, повышения цен - пора и разгуляться! Да здравствуют положительные эмоции! Да здравствует самогонное и пищевое изобилие! Долой реформаторскую скупость и соответствующее уныние!

Обернувшись, грозил кулаком магазину: я вернусь, вредная Клавка! Я Пал Иваныч - пёс честности на твоем жульническом пути!

Заметил в траве норку, принялся лить в нее водку.

- Пейте, мышки!.. - Водка жалостливо хлюпала, словно разговаривала с почвой на своем языке. Запах дрянного спирта разносился по всей поляне. Золотистая аляповатая этикетка сверкала на солнце как зеркало. Остаток водки Пал Иваныч посмотрел на свет: качался маслянистый уровень, играл вспышками. Почти без сожаления старик выбросил бутылку с остатками жидкости в кусты.

Двинулись курсом на свадьбу. Ветеран опирался на костыль, матеря шарлатанов и проходимцев. Согласно диалектике, честность - вещь неправильная. В поступках честного человека нет серьезности будущего. Опора прогресса - жулик. Если главный царь - здравый смысл, отчего же он, собака, не торжествует?

- Ставлю задачу: оседлать Сфинкса, и на его плечах вырваться из кошмарного "сегодня"!

Меня он называл "селькором", и в данный момент отдыха поинтересовался - веду ли я дневник похода? Я же, как назло, забыл в редакции блокнот и авторучку.

- Ненависть, селькор, вполне божественная сила. Долой глупость новых времен! Ненависть приподымает над землей, жгёт мои старые ноги быстроходом. Можно не знать в лицо тех, кого ненавидишь, а просто так ненавистнически существовать. Да здравствует правда, которая сильнее любого яда!

За кустами звякнула стеклянная посуда. Мы прошли на соседнюю поляну и увидели работника районной заготовительной организации. Это был тоже старик, вроде Пал Иваныча, и чем-то похожий на него, но пошустрее, и звали его Досифей. Он пил молоко!

- Здорово, Досифей Петрович! - приветствовал его Пал Иваныч.

- Доброго здоровья, - откликнулся хрипло заготовитель. - Присаживайтесь, закусим, чем бог послал.

- О чем хлопочешь, Дося? - спросил Пал Иваныч. - Я брожу по здешним местам идеологически, а чего ищешь ты, техническая душа?

- Пока ноги движутся, хожу по деревням, лом собираю, шкуры телячьи, свиные - прибавка к пенсии, внукам помогаю...

- Я рад, что ты, Досифей, уродился крепким стариком... - промолвил задумчиво ветеран. И, обернувшись ко мне, пояснил. - Наше поколение! Доська в моей республике был "телефонным" наркомом, по плетням провода развешивал. В тридцать седьмом его, как спеца, тоже чуть не шпокнули. Зато в Чадлаге телефоны чинил, везде гожается специальный человек... - И снова обернулся к заготовителю. - Мою шкуру возьмешь по бросовой цене?

Заготовитель с наивной серьезностью взглянул на Пал Иваныча:

- Твоя шкура браком пойдет. Много дефектов и шрамов, на третий сорт не потянет.

- Как же ты утратил прикосновение к тайне связи? - допытывался ветеран. - Почему наука и профессия затухают в отдельном человеке?

- Потому что старость приходит!

- Почему же я, древнючий революционер, не забываю матушку-идею, и каждый миг сражаюсь за нее?

Перекусили. Молоко и лепешки после фальшивой водки оказались весьма кстати.

Возле дерева стоял прислоненный мотоцикл довоенного выпуска - обшарпанный, и в то же время выглядевший весьма браво, как и его хозяин. Марка неизвестна самому Досифею - собрал его из разных деталей. Мотоцикл хорош тем, что никогда не ломается, заводится с первого толчка, мотор как новый, возносит искателя вторчермета на крутые холмы.

- Ты, Павлик, случаем Сфинкса не видел? - спросил осторожно заготовитель.

- Зачем он тебе? - насторожился Пал Иваныч. - Свинкс - существо идеологическое, переплавке не подлежит. Поймаю, допрошу, потом хоть пуговки из него делай.

- После твоего разговора, из него и булавки не выкроишь... - вздохнул заготовитель.

- Эх ты, булавочная польза! - вскричал ветеран.

- Сфинкс размером с вагон, сотня тонн меди! - поражался Досифей.

- Рассуждаешь как глупый коммерсант, - сплюнул Пал Иваныч. - Дурень ты, оказывается, а еще бывший ревтехник. Свинкс требует мыслительного внимания, а не хамской переплавки.

- Ты Павлушка, все такой же болтун. В республике больше наганствовал, нежели головой работал. А по каким физическим законам пуля из ствола вылетает, до сих пор, небось, понятия не имеешь?

- Никакой загадки в патроне нет - в нем ярость человеческая запрессована. А пуля - ненависть в чистом виде. Понял, Досифей, нарезная твоя голова?

- Для разговора со Сфинксом надо ребят с телевидения звать, - вздохнул заготовитель.

- Если бы он захотел разговаривать с репортерами, то сразу бы на Красной площади приземлился, а то, ведь, сюда, к нам пробрался. Значит, здесь, в глубинке, его интерес! Ищет для разговора язвительный ум, хочет видеть революционную вспышку.

Пал Иваныч голыми деснами мусолил сухарь - "окаменевшую хлебную контру".

В седых усах Досифея застряли крошки яичного желтка.

- Пора ехать! - сказал он. Подошел к мотоциклу, толкнул ногой стартер. Мотор хрюкнул и, к общему изумлению, не завелся! Заготовитель с подозрением взглянул на Пал Иваныча, беса умственной заковыристости, гасящего в идейном гневе все истинно техническое. Заготовитель в гневе повалил мотоцикл на траву, принялся сильно, хотя и беззлобно, пинать его. Машина ответно звякала, словно просила прощения. Отдышавшись, поставил мотоцикл на колеса. Лицо заготовителя было испуганным, словно он до смерти забил человека.

- Не притворяйся, заводись... - буркнул Досифей примирительно, погладил ржавый руль.

Снова толкнул стартер. Наказанная техника послушно зарокотала.

- Авось будет мой Сфинкс! - подмигнул заготовитель, плюхаясь на сиденье. Крутанул рукоятку газа. Мотоцикл уважительно тронулся с места. Ноги заготовителя волоклись по траве, затем он взгромоздил их на подножки. Мотоцикл, треща и вихляясь, скрылся в гуще зелени, оставив облачко дыма. На траве змеился примятый след. Поднимали головы полевые цветы. Запах бензина навевал странную грусть. Захотелось очутиться в детстве, когда мотоциклы считались роскошью, а билет на детский фильм стоил пять копеек.

Пал Иваныч рассуждал о "физиках" и "лириках", вспоминал длинные фразы наивных споров. Однажды он присутствовал на диспуте в районном ДК. В годы оттепели его почитали как жертву Чадлага и героя гражданской войны, сажали в президиум.

Я в тот вечер толкался вместе с ребятней в дверях. Старик был выпивши. Прорвавшись к трибуне, кричал, что науку он не признает уже потому, что она дает машины, угнетающие рабкласс. Схватил графин с водой и, не отрываясь, осушил его из горлышка наполовину под восторженное улюлюканье зрителей.

"Двадцатый век оказался контрой, как и его предшественники, - кричал старик в восторженный зал. - Он предал все наши надежды!"

Из зала его выводили под руки, чтобы он окончательно не сорвал диспут "физиков" и "лириков"

ГОРЬКИЙ ПЛОД

Очутились в заброшенном саду, принадлежавшим еще в 19- веке барину Тужилову, затем сад был совхозным. За ним ухаживали, совхоз вагонами отправлял в Москву повидло. У барина яблоки воровали шапками, у совхоза машинами. За последние тридцать лет окрестные деревни повымерли, сады задичали, деревья сплелись ветвями. Яблони выродились, плоды становятся задубелыми, с горчинкой, хотя и с яркими полосками на боках.

В траве гниют падалицы, поспевают грушовка, белый налив, мирончик. Душистые, как в детстве, но есть их неохота - вяжут рот, и волей-неволей выплюнешь разжеванную массу.

Ветеран заметил на ветке двойное розово-зеленое яблоко: бергулёк и поздний анис срослись в единый яйцеобразный плод. С весны зеленые зародыши притерлись друг к другу, под давлением возник плод, соединивший мужское и женское начала. Пал Иваныч усмотрел в этом пример "яблочного коммунизма". Жаль, что половинки плода не отделилась от прежней своей индивидуальной сути.

- Достань мне это яблоко! - потребовал старик. Я тряхнул ветку. Двухцветное яблоко свалилось на лысину старика, отскочило в траву. Я нашел яблоко, вытер о рукав, подал наставнику.

Пал Иваныч стал прилаживаться куснуть. Рот его перекосился курсивной буквой О. Откусить не получилось даже от розового бока. Старик ковырял мякоть ногтем, сосал сок, морщился, затем выбросил яблоко в кусты: дюже горькое! Яблочные недружественные кровя, смешавшись, образовали несъедобность.

- Сад загустел!.. - задумчиво смотрел ветеран. - Надо корчевать, иначе жизнь захлестнется тьмой дикости.

Велел записать его слова для увековечивания в районной газете. В ответ я развел руками - нечем писать!.. Пал Иваныч сделал выговор: нельзя упускать факты! Оставь равнодушие, селькор, бди! Показывай человека масштабом личности!

ПОЛУДЕННЫЙ СОН

На поляне старика разморило, он прилег в тени яблони и заснул, как мертвый, широко раскинув руки, почти без дыхания. Изредка всхрапывал, втягивая ртом зеленый воздух. Гимнастерочная грудь то надувалась, то опадала.

Долгая пауза. Умер, что ли? Опять выдох, трепещут тонкие, почерневшие в забытьи губы. Вот раздалось шипенье, словно вытащили затычку из надувной игрушки.

Когда Пал Иваныч спит, всегда страшно за него. Боюсь, затихнет навсегда кит непреклонности, выпустив последний воздушный фонтан.... Смотрите, уже умер! Нет дыханья, грудная клетка не шевелится, лицо меловое, скулы заострились. Муха, прогулявшись по обескровленному носу, просвечивающему на горбинке сизым хрящом, переходит на морщинистый лоб, лакомясь каплями пота. Морщины лежат тесно, как бревна. Муха, словно сплавщик, прыгает с морщины на морщину.

Раздается сильнейший всхрап. Муха, огрузневшая от сока, винтится штопором. Дыхание старика колышет травинки, склонившиеся над его лицом.

Ветеран дернулся, мгновенно сел, озираясь отупевшим лицом, схватился за саблю, сшиб колоски травинок.

- С кем воюешь, Пал Иваныч?

- Сон дурной видел. Там, во сне, угодил я нечаянно в коммунизм.

- Настоящий?

- Не совсем.... Снилось, будто я очутился на острове. Спокойная синяя вода кругом. Красота, как на календаре в теть Клавином магазине. Цветы, дома хорошие. Никто никого не обижает. Девки красивые под руки берут, сдобными пышками кормят, по щекам и везде гладят. В глазах девичьих - темная ласковость.

Но Пал Иванычу и в раю не по себе, жестокая идея скребет изнутри. Что за скукота? Где же мероприятия?

Девчата зеркало ему подсунули: глянь, паренек! Зеркало туманное, кисельное, но показывает хорошо, как заграничный телик. Глянул, обмер: молодой, кудрявый, в красно-распрекрасной рубахе, прямо валет бубновый!

Комсомолки разговаривают мало, одни лишь услуги предлагают. Все же Пал Иваныч допытался, что на данном острове все равны. Вместо пролетариев вкалывает подземная Машина. Крутится невидимый мотор, питает страну кушаньями и надеждами. Специальные трубочки дурман пущают, жители пьянеют от "счастливого" воздуха.

Развлекательный день кончился, наступил быстрый вечер. Открылась в земле крышка, вроде люка канализации, и девки туда Пал Иваныча ласково подпихнули. Летел долго, шмякнулся, черепок похмельно хрустнул. Темно вокруг, огоньки по стенам слабые. Подходят два мужика в черном, лиц не видно, по замашкам черти. И строгонько так под руки: "Пройдемте, гражданин Пал Иваныч!"

"Кто такие? А вот я вас костыликом..."

Они вместо ответа ему так наподдали, что вмиг очутился во тьме кромешной. Факельный огонь проблескивает, потолок над головой медленно едет.

Запрягли его, словно вола, в постромки. Опомниться не успел, и вот уже крутит вместе с другими огромное Колесо Счастья, шлепает босиком по мокрой невидимой грязи. Сапоги отобрали ради пущего мучения. Останавливаться запрещено - саботаж! Стоны вокруг тишайшие - за каждый крик кнут. Жалоба считается контрреволюцией.

Пал Иваныч хитрил, размышлял: как бы здесь бунтишко устроить? Вел с подземными пролетариями разъяснительные беседы, пытался организовать ячейку, кнута не раз отведывал... Охранники воспитывали его по голове и спине. Вспомнил, что у него при себе сабля бабкина, схватился за нее и... проснулся! Паршивый, однако, сон! Хоть снова заснуть, и доказать мерзавцам, что правда всегда побеждает!..

Огляделся, вздохнул. День перевалил на вторую половину.

- Красавец-день! Еще один скользает от меня как мышка!

СМЫСЛ ВОДЫ

Спускались в низину, ощущая лицом влажный ветер. Впереди засверкал простор водохранилища, на горизонте силуэты парусников, прогулочных катеров - искусственное море! Торчит из воды верхушка желтой колокольни. Волны с хлюпом обрушиваются на травяные берега. С головой окунаются в воду ромашки.

- Под данной рукотворной водой схоронилась моя бывшая республика! - воскликнул ветеран, приветственно поднимая руку. - На колокольне был наблюдательный пункт с пулеметом. Народ меня любил, толпа приветствовала. Но в массовом реве уже тогда была затаенная ненависть...

Подошли к деревянному вагончику с небрежно намалеванной вывеской: "Фирма "УТОПИЯ", постучали в дверь, из-за которой доносились смех и музыка.

Появился коротко стриженый, голый до пояса амбал:

- Опять ты, дед? Я тебе недавно показывал лицезию и отчетность...

Крепыш зевнул.

- Мне твои бумаги не требуются, - сказал самостийный ревизор. - Снаряди-ка, братец, два пузыря дыхательных, купаться в глубинах будем. Сколько платить?..

- Ничего не надо, только не приходи со своими дурацкими ревизиями - утопим, ведь, когда-нибудь...

На том и договорились. Парнище принес два акваланга, выбрав какие поплоше, ободранные. Зато резиновые шапки радиофицированы.

Пал Иваныч разделся догола. Подобрал на берегу проволоку, привязал к поясу саблю - так надежнее! Рыжая девица показывала пальцем через стекло на чудного старика.

Надев акваланги, побрели к морю, дышащему влажным простором, серо качающимся перед стеклом маски. Желтая пена коснулась ног, пузырьки щекотали кожу. Брели по глинистому дну, погружаясь в глубину.

В сизой мути чернели дома, качались безлистные деревья. Коричневая фигура Пал Иваныча, будто с греческой вазы сошла, шевелила руками и ногами. И сабля покачивалась у бока.

Дышалось нормально, клапаны с бульканьем выпускали отработанный кислород. В наушниках я слышал дыхание старика.

Глубина метров двадцать. Под нами бугры, где когда-то сельские жители пасли коров, играли в лапту. Дорога, по которой Павлик шел с крестным ходом. Со всех сторон давление воды, ощущение неуютного глубокого прошлого.

Старик выглядел даже здесь вполне бодрым, беспрерывно болтал, подлавливая ореховую палку, норовящую всплыть вверх.

- Утопили село, память дерзкой молодости! - звенел в наушниках трескучий голос.

Нас обоих качнуло волной, поднятой винтом теплохода, завертело. Корабль плыл над качающейся рыжей травой, со следами гусениц трактора. Коровьи лепешки шевелились в облачках мути. Пролетела, сверкая боками, стайка рыбешек.

- Нет классов, вражды!.. - озирался активист. Тень церкви колебалась над площадью.

В окнах, как в аквариумах, плавали рыбешки. Караси по соседству с окунями и щуками: "рыбий интернационализм"! Распахнутые двери домов тихо покачивались.

Забухало: винт теплохода молотил водоросли, на ось наматывалась бельевая веревка с прищепками. Ржавые телевизионные мачты вибрировали, словно подводные цветы. Солнце сквозь толщу воды было похоже на луну времен гражданской войны.

Раздалось всхлипыванье, смазанное радиосигналом. Стекло Пал Иванычевой маски затуманилось. Хоботобразное существо оплакивало черноземную республику, исчезнувшую в водах забвения. Ветеран решил помочиться, вцепился в перекладину футбольных ворот. Темнел вытоптанный вратарем круг. Моча туго выходила в толщу воды, ветеран реактивно откачивался назад под действием струи.

Проплыли над развалинами барской усадьбы. Обломки колонн напоминали декорацию фильма, рядом обломки стен "белой" и "черной" кухонь.

- Мечтал, чтобы на лозинках росли ананасы... - Старческий голос звякал в наушниках. - А здесь был мой наркомат!..

Возле церкви разбоканился мрачный дом с дырявой замусоренной крышей. Старинные полукруглые окна. Пал Иваныч подплыл к окну своего кабинета. Между рам покачивалась гроздь рябины, семечковая шелуха. Окурок сигареты раздулся маленьким бревнышком с выпирающими сквозь бумагу крошками табака.

В глубине различался край стола, чернильница в образе Георгия Победоносца с отбитой рукой. Над чернильницей похожее на гриб синее облачко, реагирующее на дрожь оконных стекол.

Обои свесились со стен, по комнате плавали документы. В шевелении разбухших бумаг было что-то величавое.

Затем мы проплыли через выгон, к белой стене амбара, возле которого, по словам старика, когда-то "кончали контру". На каменной стене были заметны ямки от пуль - я пощупал их пальцем. Кирпичи мягко крошили от прикосновения. В наушниках снова бормотанье - Пал Иваныч разговаривал с призраками расстрелянных людей.

Кислород кончался - мы поднялись над амбаром, над голой рощей, где на поляне лежал скелет зверя.

- Медведица! - узнал старик. - Моя, так сказать, опьяняющим образом жена! Приходила под окна республики, звала смотреть детеныша... Я приказал своему помощнику Упырю принять меры, и тот застрелил ее из трофейного "аглицкого" карабина.

Затем ветеран рассказал мне еще одну историю.

УПОЛГОЛ

В деревню Вешаловка Пал Иваныч заявился в двадцать первом году с мандатом в кармане и револьвером на боку. Устроил в пустующей раскулаченной избе кабинет и, доедая пайковые сухари, сочинил приказ об аресте двух паникеров, упрекающих власть за то, что обрекла их на голодную смерть.

Хотел запрячь подводу, чтобы доставить вредителей в волость, но в деревне не осталось ни одной лошади, не говоря уже о прочей съедобной живности. На Пал Иваныча, еще не потерявшего наркомовскую отъедистую осанку и округлости кабинетного тела в надлежащих мясных объемах, вешаловцы поглядывали по-особенному, облизывались, что дало активисту повод для сочинения доклада "О возможном человекоядении в черноземной республике".

По ночам снилось, как его, вопреки постановлениям, варят в большом котле с приправой из лебеды и конского щавеля.

Гулял в напряженном раздумье по лесу, набрал от нечего делать грибов, заполонивших поляны. Пробовал гриб на излом - из хрусткой мякоти брызнуло горько-сладкое молочко. Снял гимнастерку, завязал рукава, воротник, и до отказа набил ее грибами, усмотрев в них возможность спасения.

Местные жители, взглянув на грибы, отказались к ним даже прикасаться. Такие грибы, объяснили они, всегда показываются во времена голода и несчастий. Старухи утверждали, что грибы содержат "бесовскую веселию".

Пал Иваныч доел для укрепления ревдуха последние сухари, поставил на выгоне закопченный чугун. Сварил грибы на двух водах, публично распробовал, громко похвалил, Вешаловцы, слюняво щурясь, выглядывающих из дверей хат. Разлохмаченные крыши выжидательно сверкали под солнцем. Народ не верил своему начальнику. Позавчера объявил "всеобщую свободу", вчера забрал хлеб в разверстку, а сегодня принес "знаменательные" грибы.

"Дикари! - шумел Пал Иваныч, сытно отрыгивая желудком. - Варвары, первобытное племя! Для вас, несознательных, новую жизнь строим, на века, модно сказать, принципы утверждаем. А вы подлецы, холопы бывшие, по темноте своей не желаете есть вкусные грибы ради выживания в ходе утверждения светлого будущего!"

И активист вновь поспешил в лес, прихватив большую плетеную корзину. И сам, по выражению одной старухи, "избясилси", начал палил из нагана во "врагов", прятавшихся за кустами. Собирался застрелить медведицу, бродившую по малиннику. Двумя прыжками догнал ее, вцепился в шерсть на загривке: "Сдавайся!" Тенькал пустым револьвером в лохматое ухо, летел над сверкающими зелеными опушками - работа грибов вовсю шла в его непреклонной кипящей крови. Уполномоченный по голоду видел себя ангелом революции, сочиняя на ходу цепочку песен - гимны зверя, изнывающего под человеческой лаской. Гладил лохматый загривок, думая о женском начале, подлежащем уничтожению ввиду неисправимой ласковости и материнскости, мешающих мероприятиям.

Блюющий пеной уполномоченный использовал ревущую женскость в качестве прощания с лирически нейтральным миром. Медведица с рыком обернулась, привлекая блеском глаз. И он обнял эту женщину-зверя в бешеном грибном ослеплении, не выпуская из руки револьвера. Блажь пронеслась под ворчливой кроной леса, пронзенного нитями жары, кусками солнца, упавшего на поляны. Дохнуло диким, первобытным. В тот миг, по выражению Пал Иваныча, "ревела на изломе мечта". Свет безумного грибного дня, горькость срыгнутой слюны на лице. Гудели раскаленные стволы, лес виделся как через толщу воды. Пал Иваныч щелкал револьвером, собираясь накормить народ медвежьим мясом.

Доволочив активиста до большака, медведица швырнула его в омертвелую пыль, в которую он погрузился по самые глаза, дыша белопенным ртом. Из пыльных волн торчала рука с наганом.

Сила яда была велика, и действовала на руки-ноги пружинистым образом. Пал Иваныч плыл в сладостном облаке пыли и дури. Оставалось пропеть-проплясать версту до деревни, представшей на пригорке дребезжащими черными избами, открывшими жадные рты.

Грибной бес окончательно скрутил уполномоченного, свалил на пух одуванчиков. Упал без памяти, забулькал пеной. Изо рта, один за другим, выходили пузыри, сияли розовыми глобусами.

Ударили молнии, сшибая одуванчики шелестящими пиками. Головки шаров разлетались бахромчатыми брызгами. Громыхнули бугры, застонал лес, населенный неучтенными тварями. Внезапный ливень образовал поток, завертевший Пал Иваныча сухим бревном, подкатил к деревенской хате, стукнул головой в дверь.

Признав в бревне уполномоченного, хозяин затащил его в хату, положил отогреваться на печку, откуда тот свалился на пол, продолжая отплевываться песком и пеной.

Чтобы спасти свое новочеловеческое бессмертие, активист приказал отпаивать себя молоком. Его перенесли в дом женщины, имевшей грудного ребенка. И вторая вдова приходила - у той младенец умер.

"Я - тлеющий дух пролетариата! - шептал в изнеможении Пал Иваныч, мучаясь грибным похмельем. - Приказываю молочно поддержать мое победоносное существование!"

Плеснула обвислая грудь женщины - теплый лепесток с коричневой сухой точкой, похожей на грязь. Пал Иваныч впился в сосок запекшимися губами, чмокал, словно маленький, пачкая щеки зеленым молоком, пахнущим крапивой.

"Пей, дедушка, пока мы с Акулькой живы".

"Какой я тебе дедушка? - Пал Иваныч вспомнил, что он молодой. - Я вам, дурехи, в мужья гожусь, только некогда мне жениться - сперва идейно вооружу вас против голода. Идея, товарищи бабы, это жизнь! Кто вам тут позволил в глуши умирать? По какому праву рожаете полумертвых детей? Почему потеряли красоту?

Он велел им раздеться, чтобы внимательно осмотреть свое спасение. Никогда - ни до, ни после не видел он более печального зрелища. Собирался потомить себя после насыщения развратным оком в бессилии раскинутых рук и ног, в тумане желтого дня, дображивающего в крови, но молодость притухла в нем, как только увидел двадцатилетние скелетообразные существа. Кожа молодых женщин заросла грязными складками, ноги опухли, обволоклись мехом, соответствуя наступившему звериному веку.

"Одевайтесь скорее, иначе застрелю обеих, и себя тоже ввиду ужасности момента! - крикнул он в негодовании неудачи всей своей жизни. - Прочь с моих несчастных идейных глаз!"

Ощутил себя на миг мертвецом, вставшим из могилы, чтобы доделать бессмысленную работу.

Вспомнив о медведице, послал в лес мужиков с вилами, но те только стреляные гильзы, и сапог с правой ноги.

Малость поправившись, решил отблагодарить вдову, у которой нашел приют. Дождался, когда бабенка выйдет из хаты, взял да и отрезал от своего бока кусочек мясца - еле стянул его с ребер, аж пальцы окаменели. Захрясло мясцо от всеобщей борьбы и разрухи, пропиталось терпеливой твердостью. Отдёрнул мякоть от костей, срезал тупым деревенским ножом. Аж запищало, заговорило со всего бока! Кровца ленивая проступила, запузырькала студенистым веществом, словно грибы на ребрах выросли, бесовски шевелясь.

Дальше легче: поставил в нутро печки таган, пристроил котелок с водой, да и швырнул свой кусочек в него скорее. Этот, свой, будто глина мокрый, тяжелый, как свинец, смотреть невозможно. Собрал щепочек, раздул огонь. Забулькало варево. И так хорошо вдруг сделалось уполномоченному по голоду, будто душа отделилась от больного отравленного тела.

Сорвал в огороде чесночной травки, укропчику, щавельку, подкрошил в котелок для навара. Дивная похлебочка получилась! Ходит уполномоченный взад-вперед по хате, принюхивается. Сам голодный, качает его дрожательно. Запах из печки как сказка про непутевую и страшную жизнь.

Дверь открывается, входит медленно хозяйка. Нога, словно у старухи, через порог тяжело перевешивается. И прямо назад женщину наваристым духом в сени вышибает. Вцепилась в дверную ручку, повисла на ней. Бледная, трясется первобытным испугом. Молодая, умученная, а тут и вовсе на бабку сделалась похожая. Будто плывет, неуклюже переступая по земляному полу черными босыми ногами, ресницы длинные распахнулись до невозможности, глаза ушли внутрь ярким огнем подозрения и возмущения. Молчит, бедная. Какие тут могут быть слова?

Села на скамейку, вцепилась обеими руками в столешницу, чтобы не упасть. Ладони миловидные, но клешнявые, обессиленные.

"Чем ты, батюшка, его кормишь? - Тихо спрашивает, едва выговаривает. Красивая, видать, была, а с голодухи зубы наперекосяк, ощерилась контрведьмою. Глубинный рот в зелени подножного питания.

"Не трясися... - отвечает Пал Иваныч. - Я тут, случаем, воробешка изловил".

Вздернулась со скамейки, бедняжка, словно ее кнутом стеганули. Уполномоченный на нее ноль внимания, продолжает мальчика годовалого кормить. Мальчишка тощий, серенький, щечки пухом, словно у зверенка, тронулись. Будто палка в тряпье завернутая, знай себе разевает ротик хватательный, а Пал Иваныч в него ложкой суется, и все кажется, что это не рот, а яма провально-утопическая. Мяса вареного отщипнет, да и разжевывает для малыша. Зубы молодые, со скрипом! Волнительно на языке, сладко от забытой мясной пищи, но терпит Пал Иваныч, не глотает. Не имеет права самого себя съесть даже в ничтожном количестве.

"Человечиной супчик твой пахнет! Я этот запах дюже хорошо знаю..." - Сама горько плачет, слезы уксусом шипят в глазницах. Искривившиеся, застывшие в позе плача губы, которые все еще манится целовать. Пал Иваныч с первых дней пребывания в Вешаловке догадывался, что людоедство здесь в тайном ходу.

Лицо женщины сморщилось, остарушелось. И надо его омолаживать в срочном революционном порядке. Потому что не лицо юной крестьянки, а сплошной сизый послереволюционный ужас.

Уполномоченный - человек бывалый, страстей всяких навидался, но и его изнутри закарябало, и подумал: кто же так плохо скомандовал историей, что она разворот к дикости сделала?

Весь напрягся, и восхотел с данной женщиной грех совершить, но не оказалось достаточных сил. Прижимались друг к другу беспомощно, слушали звук писклявый - то ли сынок плачет, то ли сверчок-кустарь воспевает древнюю тоску.

Гладил уполномоченный женские ляжки, взявшиеся пухом лебёдного оттенка, целовал костенеющие щеки, вобравшие в себя округлость кулацкой природы, трясся в ознобе. Надо бы супчику собственного для подкрепления съесть, да разве такое возможно?

Наперекор всем гибелям тело женщины наступательно изгибалось, дрожало в любовном гневе готовности. Диковинные большие глаза купались в застоялой влаге.

Младенец наутро помер, не дожив до повторного кормления. Не пошло ему на пользу мясо уполномоченного, в котором засел грибной яд.

Революционный аминь, товарищи!

СУДЬБА МЕДВЕЖОНКА

Медвежонок, оставшись без матери, пришел жить в село. Лицо детское, круглое, как у обезьянки, сам весь лохматенький. Пал Иваныч, оглядев звереныша, кашлянул в кулак, и велел поселить его в чулане. День-деньской мальчик играл с ребятишками, которые его дразнили и обижали. В слезах прибегал к отцу, но разговаривать не умел, всхлипывал, прижимаясь лицом к животу Пал Иваныча. Нарком гладил его по нежной шерстке: не плачь, юный лесной пролетарий! Деревенские дети несознательные, не водись с ними. Пройдут годы, родятся новые поколения, которые тебя оценят и полюбят! Лет через триста, на земле не будет ни лохматых, ни пернатых, ни чешуйчатых - наступит интернационализм существ!

Однажды Пал Иваныч собрал совет, на котором ставил вопрос о выведении животных, способных ради идеи на полное одичание. Не взять ли за основу медвежонка?

Ни к какому решению совет не пришел - Упырь вечно пьяный, заместитель Пал Иваныча по прозвищу Сатана, главный идеолог, глухонемой, понимал разговор по шевелению губ, и всегда лишь беспомощно разводил руками.

Вскоре медвежонок исчез. Местные видели, как Упырь продавал его бродячему цирку.

Спустя сорок лет, вернувшись из Чадлага в качестве реабилитированного "врага народа", Пал Иваныч узнал, что сын-медведь проживает на секретной даче в Подмосковье. Собрался, поехал. Дачники показали дом, спрятанный за накренившимся бетонным забором. Там, дескать, над человеко-медведем проводят опыты: купают в кислоте, пропускают через него электричество, кормят таблетками, чтобы клыки и когти были стальными, а шкура непробиваемой. Однако медведь оставался беззлобным увальнем, говорить не научился. Так прошло лет двадцать-тридцать, затем эксперименты прекратили, медведь живет под присмотром охранника, который по привычке задает медведю один и тот же вопрос: а не хочется ли тебе, Миша, загрызть человека?

И всякий раз медведь отрицательно качает головой.

Охранник потерял пистолет, ему перестали платить зарплату, жрать нечего, все про них забыли. В соответствии с графиком, сержант проверял чувствительность зверя, тыча его тупой кухонной вилкой: как ты, Миша? не хочешь ли подраться? Но приступа ярости у человеко-зверя не наблюдалось.

...В день приезда Пал Иваныч добрел до забора, поверх которого болтались обрывки ржавой колючей проволоки. Послышался радостный рык, в проломе забора показалась лохматая физиономия: я ждал тебя, отец! Я чувствовал, что ты ко мне едешь!..

"Мне горько видеть тебя, сын! - сказал постаревший нарком. - Нечем порадовать - мать-идея ушла, остались "физики" да "лирики", два временных, между прочим, сословия, которые не смогут удержать завоевания прежних поколений... Я мечтал о новой жизни, но меня самого перевоспитали в Чадлаге. Ты, сынок-медведь, - мое природное зеркало.... Вот тебе кулек с пряниками..."

Жилось медведю и охраннику несладко. Днем медведь, одетый в комбинезон, собирал пустые бутылки - на хлеб и водку охраннику. Сам зверь мог не есть неделями.

Вышел охранник - заспанный помятый человек. Медведь указал лапой на Пал Иваныча: вот мой отец!

Охранник кивнул, загадочно улыбнулся сквозь прищур ресниц. Охотно согласился распить бутылку водки и рассказал о способностях медведя, до сих пор неоцененных. К примеру, медведь одним только взглядом мог останавливать летящие самолеты, ловил молнию руками. А шкуру его не пробивала даже картечь местных браконьеров.

Запьянев, охранник обещал, что пристрелит всякого, кто сунется на эту дачу. Родина забыла про них с медведем, но придет время и зверь еще ох как пригодится! Им, охраннику с медведем, поставят в здешнем сквере памятник!

...После той встречи прошли годы. О свойствах медведя узнала иностранная разведка. Зверя и охранника пытались похитить, но охранник из пистолета нескольких нападавших. Медведя уничтожили специальным лазером, охранника просто застрелили. Дачу облили бензином и подожгли. Медвежья туша не пострадала, ни одна шерстинка не сгорела. От сержанта остался обугленный скелет. Кисть намертво вкипела в кусок металла, напоминающего по форме пистолет.

РОГ ИЗОБИЛИЯ

Спустя какое-то время медведица отыскала дом республики, трубным голосом уведомила наркома, что у нее родился зверо-сын, похожий на Пал Иваныча.

Стесняясь родственного рева, сельский нарком захлопнул форточку, и снова углубился в документы.

Приказал Упырю принять меры, и тот застрелил медведицу из карабина.

Дел невпроворот. Надо выполнять обещания, данные народу, строить Рог. Сделать его взялся плотник Антюфей - ухватистый мужичок с хитрыми глазами. "Пашанца бы..." - просил он задаток. Ударили по рукам.

Подобрал Антюфей напарников, и появился на выгоне высокий дощатый балаганчик, закрученный в виде козлиного рога. Изнутри объект украсили плакатами, лозунгами и прочей наглядной агитацией.

Ударили в снарядную гильзу. Церковный колокол треснул в момент сбрасывания на землю, а других средств созывания народа не было.

Отряд выгнал из леса "меховых" людей, обросших шерстью ввиду наступивших времен. В скулящей толпе имелись граждане с высшим образованием, не сумевшие содержать свой облик из-за отсутствия внутреннего стержня. Травяное питания уровняло "меховых" до полоумия. Подталкиваемые легонько штыками, они со страхом заходили внутрь Рога, глядели на портреты вождей мирового и уездного пролетариата. По углам стояли бюсты, изготовленные гончаром Авдеем. "Меховые" ничего не понимали. Они хотели хлеба!

Под каждым портретом и бюстом было написано, кто есть кто на самом деле. "Меховые" чесали болячки, шелушили струпья, щелкали в гулкой пустоте Рога насекомых. Под высоким потолком эхом отражалось смущенное простуженное покашливание.

Пал Иваныч, наблюдая такую "идеологическую инертность", отвешивал "меховым" пинки и затрещины. Объяснял, что посреди Рога, назло мировой буржуазии, будет поставлен бриллиантовый сортир, вырубленный из целикового камня-алмаза. Камня крупных размеров отыскать не удалось, хотя по всем дворам провели обыски. Наркомат слал курьеров в соседние села - даешь кусковой алмаз два на три метра! Иначе пропадет, не осуществившись, заветная мечта трудящихся.

"Меховых" отпустили в лес для дальнейшего выживания. Тех, которые покрепче, мобилизовали в отряд.

Рог изобилия простоял на выгоне два месяца, пока из Москвы не пришло распоряжение о роспуске самодурной власти. Рог приспособили под амбар, сгоревший по осени вместе с излишками конфискованного зерна.

АРХИВ АРХИВА

Показалось большое село. Старик ободрился, зашевелил губами, готовя речь неизвестно для кого. Срывал на ходу колоски, которые повыше - чтоб не выделялись среди прочей хлебной массы.

На холме, мощно оседая, словно бы собираясь расползтись по земле, стоял Дом культуры с пузатыми колоннами. Построен в шестидесятые годы - в ту эпоху ожидание светлого будущего отразилось и в сельской архитектуре.

Колонны, покрытые трещинами, вблизи смотрелись очень мощно, как греческая древность.

- На этом месте барин Тужилов собирался построить библиотеку для народа... - сказал старик. - И, как ни странно, мечта его осуществилась именно при социализме.

Кирпичные стены пахли сыростью. Колонны, словно насосы, тянули из земли близкую в этих местах воду. Мужики предупредили об этом барина Тужилова, и он отказался от постройки здания. Колхозные архитекторы не придали факту сырости никакого значения.

В лепных завитушках ярость жары словно бы находила успокоение.

Ветеран ворчал: народная земля отдается под выращивание наркотических культур. Враги русского народа изготовляют из растений порошок, затем распыляют его в воздухе, чтобы окончательно загубить нацию. Старики по привычке пьют самогон, а молодежь окончательно перешла на порошковые методы одурманивания. Чокаются не стаканами, но щепотками. Будто щелчками обмениваются, а на самом деле "ловят кайф". Парни с белыми ноздрями и колотыми венами в ДК не ходят, их уже не интересуют ни кино, ни самодеятельность.

В фойе сыро, как в предбаннике, комнаты на замках. На грязном полу окурки черные и белые клавиши от пианино, разбросаны как попало.

Над дверью, ведущей в подвал, табличка с надписью: "Хранилище". Направились туда. Ветеран тыкал пальцем в остатки плакатов: испохабили наглядную агитацию, демократы сиволапые! На Доске Почета изуродованные фотографии доярок и трактористов с подрисованными усами, бородами, носами.

Спустились в затхлый, плохо освещенный подвал. В тусклом свете единственной лампочки, свисающей с потолка на шнуре, разглядели деревянные стеллажи, торчащие из воды.

- Есть тут кто?

С полки свесилась голова. На полатях лежал небритый мужик лет пятидесяти. Подушкой ему служили кирзовые сапоги, прикрытые мешковиной. Ветеран ткнул незнакомца палкой: вставай, анархист!

Ступеньки уходили воду, которая, словно черное зеркало, поглощала факты событий.

Архивариус пошевелил босыми ногами, выпучил глаза, чмокнул одутловатыми губами. Телогрейка мазутно блестела, припахивала соляркой и навозом. Видимо, человек трактористом поработал, скотником на ферме, и по негодности списан сюда. Сам он, видимо, был с похмелья, и никак не мог понять, чего мы от него хотим. Пал Иваныч для острастки снова огрел его костылем.

- Зачем документацию утопил?

Дядька ойкнул, открыл мутные глаза, и продолжал смотреть ничего не понимающим взглядом.

- Чаво надыть? - Он придурковато поскреб щетинистый подбородок.

- Почему здесь океан? - гневался старик.

Архивариус пожал плечами - всегда так было! К своей работе он относился с нескрываемым презрением: кому нужны эти бумаги?

- Книги вождей несожженные имеются? - спросил ветеран, держа палку на отлете, собираясь профилактически огреть служащего.

- Откель я чаво знаю? - проворчал тот, загораживаясь обеими руками, и одновременно зевая.

- Никому ничего не давай! - запретил активист. - Лишние документы надо жечь или топить. А то найдут пожелтевшую страничку, и смеются над нами, дураками. Выдергивают из книг вождей перетакости, украшают ими свои разбойничьи мысли.

Архивариус, подавляя зевоту, сказал, что для посетителей с колхозного склада выданы две пары сапог - одни новые, другие дырявые.

- Сам, небось, дырку проткнул! - придирался Пал Иваныч. - А новые сапоги не успел пропить... Давай их скорее сюда!.. На вид ты глупый, но, судя по всему, хитрый. Теперь я понимаю, почему результаты гражданской войны оказались неудовлетворительными. Русский мужик лишь прикидывался победителем в войне с царизмом...

Повернулся к полкам, ткнул костылем в бумаги - посыпались листы, исписанные затейливым почерком, похожие на прокламации, которые Отчаев разбрасывал на маевках.

Я помог старику переобуться. И вот он уже шлепает по воде, путаясь в лабиринте стеллажей. С шорохом падают папки, подшивки, скатанные в трубку манускрипты. Заблудился - доносится чуть слышный аукающий голос. Мне пришлось обувать вторую пару дырявых сапог, и отправляться на поиски. Холодные струйки били через резину в летнюю кожу ног.

Нашлись "пытошные" листы, которым, наверное, пятьсот лет. Пал Иваныч хотел взять их с собой, но груз оказался тяжелым, пришлось бросить документы в "воду забвения".

Сапоги мои полны воды, под подошвами, разбухшая бумага.

- Небось, народ помнит чевой-то помимо бумагов! - слышалось ворчанье с верхней полки.

- Молчи, люмпен! - крикнул Пал Иваныч. - Может, скажешь, и мертвецы тут бывают?

- Заходют!.. - Архивариус припоминающе почесывал лоб. - Ищут документы, требуют восстановить справедливость. А мне что: пусть берут всю хранилищу, лишь бы магарыч ставили.

Сказал, что раз в месяц ангелы объявляются, тычут в нос душистые удостоверения, находют свои бумаги, сушат во дворе, затем сжигают, чтобы никто не знал плохое. Мильён бумаг уничтожили, а новые все откуда-то берутся.

- Прекрати свой музейный бред! - раздраженно воскликнул Пал Иваныч.

Внезапно старик притих, запыхтел. Слышно было, как он рвет какие-то не понравившиеся ему документы.

На одной из полок ветеран революции нашел золотую корону и тут же утопил ее из ненависти к подобным предметам. Спросил, где хранится молот первого пролетария, называемый в просторечии "балдой".

Архивариус замялся: дескать, кувалду, которая здесь хранилась, взяли мужики из мастерской для ремонта трактора, и до сих пор не вернули. А "балда" хорошая, сталь, бермингемская!

Плюхали в воду толстые фолианты с медными застежками.

- Ах, твою неуничтожимую историю мать! - отфыркивался ветеран, стирая с лица тухлые брызги.

Мои ноги в дырявых сапогах замерзли до окостенения. Скорее бы дойти до свадьбы, чтобы выпить, затем согреться в пляске!..

- Из современных журналов к вам что приходит? - спросил я.

- Колхоз бедный, выписывает одну "Бурду", а ее не носят - почтальон заболел... Таперича, говорят, компартер изобрели - прибор такой. В него, в прибор етат, вся бумажная ужасть влезет.

- Молчи, дурень! Без бумаги даже расстрелять нельзя человека, чтоб не зачитать перед строем.

Голова старика набычилась навстречу книгам, застывшим в "мертвой оголтелости". Ткнул палкой стеллаж, и он начал плавно заваливаться: с бумажным ревом текли книги, мы с трудом от них уворачивались. Вспенилась тухлая вода, показав кружевное нутро. С потолка взметнулось облако комаров, и все они тучей облепили старика. Вода усеялась разбахромленными листами. Когда-то барин Тужилов их читал, гости из Москвы и Петербурга каждое лето к нему приезжали. Выскочила закладка - сухая роза, покачивающаяся на смрадных волнах.

- Эх вы, книги-книжечки! - Пал Иваныч чуть не перекрестился. Воинственно огляделся: кругом простиралась неприватизированная история. - Я бы вас спас, если бы вы тоже умели спасать.

Комары отстали: им не понравилась едкая стариковская кровь, от которой они замертво падали в воду.

Архивариус прилег на мешковину, сверкающую портяночной белизной.

- Прощай, огрызок культуры! - сказал ветеран. - Смотри, не свались в пасть архиву: он, ведь, жрёт все подряд и не понимает зачем.

УЧАСТКОВЫЙ ГЛАДКИЙ

Двинулись проселком вдоль деревни. Пал Иваныч предлагал искать Сфинкса по "низам", в балках и оврагах.

За околицей увидели человека в хлопчатобумажной спецовке и выгоревшей кепке. Он сидел на корточках, и с озабоченным видом перебирал комочки земли, что-то приговаривал.

Оказалось, бригадир полеводческой бригады. Пожаловался: забастовала колхозная земля, ничего не рожает, кроме наркотиков.

- Вот сволочь оппортунистическая! - посочувствовал старик. - Тоже, небось, химически ширнутая!.. Где ваши сеяльщики - я проведу с ними беседу!

Бригадир махнул рукой: там, за бугром... Сказал, что тракторист надышался наркотическими испарениями почвы, спит в кабине вот уже вторую неделю.

По склону протарахтел желтый мотоцикл с коляской. С неспешной скоростью ехал участковый по фамилии Гладкий. Лицо его, как всегда, непроницаемо, взгляд ничего не выражает. Он, видимо, узнал нас, но не подал виду, и продолжал оглядывать профессиональным взглядом окрестности.

Старик поднял руку, требуя остановиться. Мотоцикл затормозил, не доезжая нескольких метров. Нам пришлось подойти.

- Здорово, Григорий Абакумыч! - приветствовал его ветеран.

Гладкий не любил ни с кем здороваться, и с неохотой протянул ладонь для вялого рукопожатия. Этим жестом он как бы напоминал: сегодня я с тобой здороваюсь, а завтра, может статься, придется эту же руку заламывать...

- Куда едешь, Абакумыч? - спросил мой спутник. - По самогонным, небось, проблемам?

Участковый молчал. Снял картуз, пригладил ладонью седеющие волосы.

Кивнул на свободные сиденья: садитесь, подвезу.

Весь район знал о строгости и неподкупности участкового. Однако, добросовестность его была выборочной. Даже самой неприступной порядочности не хватит на весь белый свет. Гладкий, к примеру, не любил связываться со шпаной и настоящими преступниками. Зато мастерски раскрывал мелкие кражи, хватал всех пьяных мелких мужичков, и тащил их в кутузку.

Считался активным нештатным автором районной газеты. Однажды принес в редакцию заметку о фактах "погрызения коз собаками".

Арестовал жеребенка, бегавшего напротив райкома по площади. Гладкий подманил малыша свистом, и спросил: ты кто таков? Зачем бегаешь зря? Жеребенок кинулся в парк, но Гладкий, несмотря на солидное пузцо, в два прыжка догнал и обнял его за шею, пошептал что-то в дергающееся ухо. Жеребенок затих, поник головой, и, грустно тюкая копытцами, побрел в отделение.

Однажды Гладкий забрал своего отца, забуянившего в пивной. Люди нарочно вызвали милицию - что, дескать, будет? Участковый пришел, взял старика под руку, потащил в отделение. Народ шел следом. Думали, доставит батьку домой, но не тут-то было. Напрасно старик взывал к сыновним чувствам, садился в знак протеста на асфальт - Гладкий притащил его в участок. Посадил на скамью, отыскал бланк протокола, распробовал на газете авторучку, задал вопрос: как фамилия?

Поделом старому пьянице! Не будет хвастать, что сын у него - милиционер!

В поселке Гладкий известен еще и тем, что завел тетрадь, в которую вписал все местное мужское население, разбив его на две группы: "пёт" и "не пёт". Мягкого знака Гладкий не признавал со школьной скамьи.

- Кого преследуем? - Участковый иронически взглянул на Пал Иваныча, нахмурил седые брови.

- Преследуем попасть на свадьбу, попутно наводим порядок в колхозе! - доложил старик.

Участковый кивнул, велел садиться в коляску. Я пристроился на заднем сиденье. Гладкий дал газу, и мы помчались по накатанной дороге. Григорий Абакумыч вел мотоцикл оперативно-непредсказуемо: то резко вильнет в сторону, то затормозит у обочины, разглядывая непонятные следы.

Спустились в лощину. Дорожной колеи почти не видно, длинная трава шуршит в спицах, обсыпая разнокалиберными семенами, духмяной пыльцой. Семена круглые, веретенообразные, каплевидные, острые, больно щелкали по лицу, заставляя прищуриваться. Пал Иваныч отплевывался, душистая дробь стрекотнула в ухо. С хрустом въехали в конский щавель, всех будто ржавчиной обдало.

Гладкий чихал, но скорости не сбавлял. Пал Иваныч озирался - не в этой ли чаще обосновался Сфинкс? Старик с возмущением выгребал из карманов горсти семян, швырял ими в сусликов, стоящих на склонах с прижатыми к груди лапками, материл ящериц, в ужасе застывших на известняковых плитах.

Дикая пушистая горошина прилипла к моей нижней губе. Подхватил ее языком, давя сладость ядра, ощущая робкий неведомый вкус. По рукам стегала крапива, роняя желтые исподние листья.

Забуксовали в ручье. Колесо ползало влево-вправо, душистыми брызгами летела осока. Мне пришлось сойти с сиденья, и толкать мотоцикл, чтобы выехать на крутизну холма.

- Тормози, служба! - скомандовал Пал Иваныч, заметив на горизонте покосившийся в борозде трактор.

На прощанье старик сказал Гладкому следующее:

- Ты, Григорь Абакумыч, Свинкса не найдешь. У тебя казенный ум, в котором одинокое разуменье - поймать! А у чудовища другая миссия - ликвидировать смысл всего! Только я, революционер, смогу найти подход к зверю пустынь.

Милиционер не обратил на его слова внимания, даже головы не повернул. Щелкнул рычагом, дал газу, и был таков.

ПЕРЕСЕВ

Подойдя к сеялкам, увидели пожилого тракториста, сидящего на зеленой, мохнатой от проросшего зерна гусенице. Стертые до блеска траки, свежая ржавчина.

- Здорово, земляной мудрец! - ветеран потряс его за плечо. - Ты настоящий крестьянин или нет?

- Кажись, задремал... - Механизатор приоткрыл мутные глаза. Поверх зимней, сидящей набекрень шапки, шевелилась изумрудная корона пшеничной зелени.

Поправил шапку - проросшая пшеница стрелками посыпалась вниз. Шевельнулись, взбугрились мазутные ладони. Вздыхал, прокашливался, подбирал слова. С апреля яровые пересевает, а всходов нет. На шапке растет пшеница, в земле жить не хочет. Помощники разбежались. Некому работать. Председатель то вьетнамцев привезет, то турок - и все удирают.

- Ты, либо, месяц спал под воздействием нарковоздуха? - всмотрелся в него Пал Иваныч. - "Трудодень" превратился в "трудосон". А все оттого, что у вас в колхозе жизнь "порошачья".

Тракторист вяло оправдывался. Рот его не был приспособлен для четкого говоренья. Губы шевелились неуверенно, с натугой, трубочно складываясь при каждом звуке. Он то и дело прокашливался, прислонял ладонь к груди, помогая слову разродиться наружу.

- Не ропщи, труженик, если тебя обманули... - Старик положил ладонь на зеленое плечо тракториста. Ростки, белея народившимися корешками, сыпались вниз. - Твой трактор устремляется вперед благодаря научно-общественной лжи. Вся природа существует обманом!

Механизатор шевельнул сапогами, частично вросшими в пашню, встал во весь рост, оказавшись коренастым человеком неопределенного возраста, хотя Пал Иваныч называл его "богатырем". Сверкала на подбородке щетина, где каждый волосок высветлен жгучим солнцем, обточен ветром до игольчатой тонкости. Зато ладони могучие, клешнявые, богатырски лопушась, свешивались от колен до голенищ кирзовых сапог. Тракторист смотрел на поле. В глазах его зажигались огоньки.

В открытом бункере сеялки, поверх проросшего зерна свила гнездо безымянная птичка. Она улетела в кусты, испуганно пищала, беспокоясь о птенцах, разевающих огромные, в полнеба, клювы. Дети ждали питательных козявок.

- Куда девать птичек? - огорчился позеленевший дядька. Возле сеялки белая скорлупа от яиц - кукушка подсунула в гнездо своих кукушат, которые в данный момент смотрели на Пал Иваныча серьезными деловыми глазками.

- Резолюция такая: отстранить кукушат от сельхозпроцесса! - прояснил момент Пал Иваныч. И осторожно подлез под гнездо ладонями, приподнял его, перенес на куст, установил среди веток, словно тарелку с горячим супом. Кукушата пищали. Самый шустрый склевал с гимнастерки уполномоченного жирную перхотинку.

Затрепыхались материнские крылья. Птичка, защищая птенцов, ударила в лицо Пал Иванычу всей грудью, наткнулась на козырек фуражки, кувыркнулась в воздухе, полетел серый пух. Пернатая мать снова повторила атаку.

- Кыш, глупая! - рассердился ветеран. - Я уважаю в тебе мать, но и ты, товарищ птица, должна понимать мероприятие!

Наконец успокоилась, села на гнездо, закрыв кукушат крыльями. Дышала тяжело, и с ненавистью и страхом глядела глазами-бусинками.

- Достань закурить, - попросил меня тракторист. - В кухвайке папиросы лежат. Руки затекли, не владают, чтоб им...

Карман мокрый от дождей, теплый изнутри. Запрыгали в разные стороны прусаки, обосновавшие там квартиру. Извлек на белый свет разбухшую пачку "Беломора". Различалась северная карта, жесткий полукруг сияния. Влажные папиросы раздували пачку на разрыв, и она приобрела круглую форму мячика. Я с трудом вытянул одну папиросу, сунул в приоткрытый ожидательно рот тракториста. Со спичками дело хуже: головки серы отваливались при малейшем прикосновении. Выручил, как всегда, Пал Иваныч, доставший из кармана галифе старинную зажигалку, изображавшую круглощекую рогатую морду. На макушке кнопка. Нажмешь - из пасти чудовища выбрасывается огонь с искрами плохого бензина. Секрет зажигалки в том, что ее надо держать пастью к небу. Иначе не горит. По замыслу мастера, вещица изображает сатану, но Пал Иваныч вдобавок приказал выгравировать на лбу черта надпись: "Долой буржуазию!"

Тракторист наклонился к огоньку, прикурил, с удовольствием зачмокал. Выдохнул дымок, закашлялся, взбодрился. Встал на подножку сеялки, запустил руку в бункер, шевельнул в глубине, прищурился:

- Греется, однако, зернецо! - вздохнул он. - А досевать надо. Не век же земле бастовать?

- А вот мы ее сейчас разбастуем! - воскликнул Пал Иваныч и взялся охаживать палкой засохшие земляные глыбы. - Вот тебе, получай, анархистка!

- Ты ее того... не обзывай! - испугался тракторист. - Всех крой на перемать, а землю нельзя - грех!

Отбросил окурок, достал веревку, намотал на маховик дизеля, дернул. Пускач затрещал дымом, затем взревел и мотор, выхлопная труба застреляла сажевыми выхлопами.

Мы с Пал Иванычем взошли на ступеньку сеялки, потрогали зерно, разогретое нутряным теплом - его надо шевелить, чтобы сыпалось в семяпроводы.

Механизатор сел за рычаги, обернулся: поехали! Взгляд его был отрешенным. Кивнул головой, с треском включил скорость. Трактор дернулся, разбрызгивая с гусениц шматки зелени. Сеялка лязгнула, дернулась, запрыгала на глудках.

Зерна ерзали под ладонью, словно живые существа, и каждое верещало своим голосом. Поднялась туча пыли, обнимая со всех сторон, забивая дыхание. Семена укладывались в сухую почву: опять ничего не взойдет! Но тракторист с непреклонным видом вел агрегат вперед.

Я чувствовал, как в шуме первобытного труда из меня временно уходит жизнь. Бессмысленным взглядом я передавал душу тысячам шевелящихся зерен.

- Приказываю всходить новой жизни! - кричал ветеран. В морщинах лица его тлело сладострастие.

ЛИКВИДКОМ

Спустя два часа, усталые и голодные, гордые своим хлеборобским подвигом, мы с Пал Иванычем, перевалив через очередной холм, очутились у стен женского монастыря, который вновь открыли лет пять назад "по просьбе трудящихся", как было написано в одной из газет. Высокие стены из старинного красного кирпича с бойницами, из которых пахло соляркой - здесь когда-то размещалась колхозная нефтебаза. Белели на каменных подставках ржавые цистерны, выкупленные монастырем за гроши ради скорейшей независимости.

Ветеран удивился, что монастырь опять существует не только в виде храма - подбеленного и подкрашенного, но и в прежнем своем религиозном назначения, т.е. как учреждение. С этим монастырем, названным в честь святой Ирины он, как и с прочим мракобесием, боролся всю свою сознательную жизнь.

- Черт побери! - Он внезапно и огорченно остановился на вершине холма, пораженный панорамой обновленного, и ставшего красивым монастыря. - Я, ведь, самолично приказал его взорвать, но мои разгильдяи-помошники Упырь и Сатана пропили казенный динамит... В то время я был председателем уездной комиссии по ликвидации религии. Ликвидком - это не шутка! Но в тридцать седьмом меня самого, как бывшего захолустного наркома, схватили и загнали в Чадлаг, терзая стальную плоть черноземного дикаря. Молотком не по пальцам били - по железу стучали!

Потрясал в теплом воздухе расплющенными изуродованными ногтями, хищно сгибая и разгибая пальцы. В обычном своем крикливом тоне старик рассуждал о неизбывности на Руси палачества, которое в том или ином виде возрождается при всех режимах, при любой степени учености и прогресса. Подвальчики-то, они, голубчики, везде имеются!..

Уперлись в большие, из свежего некрашеного дерева ворота монастыря. Старик замолотил в них твердыми коричневыми кулаками.

- Отворяйте, чертовки! Я - Пал Иваныч, бывший предликвидкома, пришел контролировать текущий обрядовый момент... - И, обернувшись ко мне, добавил. - Мы с тобой, селькор, представляем в данный момент комиссию. Наш взор должен быть сверхказенным, как у тренированной собаки - поверхностным, но тяжелым. Сейчас я вновь зайду в холодные кельи с осклизлыми стенами, пропахшие обыкновенным женским потом... Они, нынешние монашки, должны знать, что я, как председатель ликвидкома, лиричен и неглуп. Во мне воплощена воля государства, пусть в данном случае и самозванная. Увы! - чаще всего комиссии выезжают на места для констатации человеческой глупости и отчаяния...

Старик ощупал ладонями прохладную монастырскую стену, толкнул ее обеими руками, желая поскорее ее свалить.

В глубине двора послышались шаги. Кто-то шел отворять. Женщина в черном рабочем халате и в платке открыла калитку, мы вошли. Во дворе остатки брусчатки, лужи зеркального мазута, присыпанные песком.

Под дощатым навесом женщина доила корову. Доярка сделала вид, что не заметила нашего появления. Здешние монашки славились строгим поведением. В древности, согласно легенде, самые фанатичные монахини выкалывали себе глаза и отрубали кисти рук, чтобы служить Единому Богу, не рискуя впасть в нечаянный грех. Если сестру уличали в прелюбодеянии или готовности ввергнуться в соблазн, то подруги распиливали ее пополам двуручной пилой. Но это, скорее всего, выдумки местных краеведов. В подтверждение легенды краеведы указывали на зазубренные, в форме пилы, стены монастыря.

В послереволюционные годы, когда монастырь был преобразован в женскую коммуну, здесь, по инициативе Пал Иваныча, выходила сатирическая стенгазета под названием "Пила".

Старик подошел к корове, с непривычным для него вниманием разглядывая благодушное животное, помаргивающее пушистыми белесыми ресницами. Корова лениво помахивала хвостом, отгоняя мух.

- У тебя, голубушка, глаза чистой богини! - воскликнул Пал Иваныч, обращаясь к животному. Голос старого активиста утратил привычные скандальные оттенки, в нем появились юношеские интонации. - Экие блаженные глазищи!

В спокойных коровьих зрачках плавала коричневая тень неба, клубились сгустки облаков, молнии кровяных нитей, глубинный мир понимающей жизни.

Ветеран, привалившись к бархатному боку коровы, задремал, погрузившись в мгновенный сон. Корова стояла смирно, раза два оглянулась. Старик покачивался в такт дыханию круглого бока, как прислоненное бревно. Доярка, нахмурившись, продолжала звонкоструйную молочную работу. Белая струйка, наполняя ведро, теперь уже не тенькала переливчато в жестяные стенки, но шипуче и глухо взбивала пузырящуюся, в жемчужных искрах, пену. Струйка утопала сама в себе, в масляном сверкании белизны.

- Опора! жизнь! молоко!.. - бормотал стихийно дремлющий ветеран. - Да простит Богиня Революции недозволительное мое размягчение. Корова - чужемягкая убаюкивающая бесклассовость.

Внезапно старик обеими руками оттолкнулся от коровьего бока, словно спортсмен от пружинящего батута. Испустив нечеловеческий рев, он щелкнул по коровьему пилообразному хребту своей походной палкой. Корова дернулась вперед, поддала копытом подойник. Молочные брызги ударили в лицо, защелкали в глазах белыми пузырями. Я машинально вытер лицо ладонью.

Монашка, подобрав полы черного халата, помчалась к сараю, перепрыгивая через мазутные лужи белыми ногами, обутыми в неуклюжие фэзеушные ботинки со стальными заклепками. Таких ботинок целая гора хранилась в монастырском складе еще с тех пор, когда здесь в 60-е годы размещался детский приют для бездомных детей. В ярких кружочках заклепок сверкало что-то затаенно-историческое, забытые реформы и пятилетки.

В темных нишах строений мелькали настороженные женские лица.

Пал Иваныч по праву считался активным борцом с религией. В течение многих десятилетий он возглавлял различные атеистические отделы и комиссии, но развивал такую кипучую деятельность по обузданию верующих, что приходилось деликатно перемещать его на другую должность.

- Приказываю наличному монастырскому составу собраться на площади! - Старик повалил сапогом подойник. По пыльной площади зазмеились струйки молока.

Со всех сторон подходили монашки, стучали тяжелые аскетические каблуки, изготовленные химическим способом на послевоенных заводах. Шелестели черные халаты, доставшиеся от бывшего колхоза. В тишине звучало, переливаясь волнами, большое женское дыхание.

- Почему они молчат? - удивился старик. - Они бабы и ли кто?

- У них обет молчания...

- Обедать после будем, а сейчас я обязан произнести для них речь... - Пал Иваныч вскарабкался на телегу, стоящую возле стены, перевел дух:

- Товарищи несчастные женщины! - Лающе, по-митинговому воскликнул он. - Объявляю вас свободными от божественных предрассудков. Именем первого ревчеловека отпускаю вас обратно в житейские глубины для произведения пролетарского потомства с целью пополнения дерзких масс. Да не одурманит окончательно религия хлопотливого женского сознания!.. Сегодняшняя наша комиссия в составе двух человек прибыла для констатации и ревизии вашего отчаяния. Несмотря на поверхностность начальственного взора, я вынужден отметить некоторую затаенность и угрюмость ваших рядов...

Вынул из-за пояса ржавую саблю, взмахнул ею. Ржавый клинок с шипеньем рассек неподвижный воздух, окрашенный розовым светом кирпичной стены.

- Богов много, а я, Пал Иваныч, один! Боги проходят друг через друга, как сквозь воздух, и лбами не сталкиваются. Но я - человек! В отличие от богов, я вижу несправедливость и не даю ей ходу - ни фактического, ни, тем более, канцелярского...

Монашки стояли, не шелохнувшись, словно черные солдаты. Возле стены лежали дрова, желтели на срезах чурбаки. Из-под навесов тянуло запахом слежавшегося прошлогоднего сена. Ветеран хищно втягивал его ноздрями, словно старый лис, забравшийся в курятник. Вытянув длинную кадыкастую шею, он идейно и мощно смотрел наркомовскими глазами поверх толпы.

- Отчего тишина? - вопрошал он. - Монастырь гудит, разрывается от скрытого гнева, а вы молчите? Пустыми молитвами вы заморили ваше внутреннее существо, которое называется женщина! Это говорю вам я - безбожник с грудного возраста.

Женщины начали переглядываться кивать головами. В толпе назревал зловещий смысл. По безмолвной команде все монашки кинулись к нам. Я предполагал, что дело кончится насилием, но не в такой грубой форме. Десятки цепких рук подхватили, поволокли. На какое-то время я потерял из виду старика, зато слышал скрипучий голос, произносящий лозунги. Грубые башмаки стучали по дощатой лестнице. По утяжелившемуся групповому дыханию я сообразил, что меня поднимают наверх. Неприятное знобкое ощущение, когда тебя раскачивают, взяв за руки и за ноги, знакомо с детства. В третьем качке затрещал рукав моей капроновой рубашки. Из нагрудного кармана выскочила расческа и, обгоняя меня в потоке ветра, щекотнула под носом своими зубьями. Удар! - спружинила куча навоза, наваленного у стены, ноги с чавканьем погрузились в вонючее болото.

- Не смейте меня швырять! - донесся сверху голос Пал Иваныча. - Нельзя допускать второго обрушения сознательного мира...

Шлеп! - старый активист утонул по пояс в коричневой жиже. Мы с трудом выбрались на сухое место.

На стенах было пусто, монашки на нас даже не посмотрели.

- Еще раз взорву этот чертов монастырь! - Старик шлепнул палкой по навозу. - Организую опять ликвидком, соберу бумаги с печатями... Ишь, распустились, богощупки... А здорово, однако, они нас выкинули! - Он почесал седой пушистый затылок. - Очень даже технически выкинули - отработанный маневр!

Ветеран удивлялся, что народ, битый войнами, измученный колхозами, войнами, лагерями, до сих пор верит в непонятное Ничто - в Бога.

Он обернулся и погрозил удаляющемуся монастырю тощим жилистым кулаком.

ДНЕВНАЯ ЧАСТЬ СВАДЬБЫ

Спустя два часа, как принято говорить, усталые, но довольные, мы выбрели к асфальтированному шоссе - вдруг кто подвезет? В век частных лимузинов такое событие - редкость. Ветер разносил наркотические крупинки - сладкие и белые. Временами они летели как снег, густо и лохмато.

Тают в мареве деревни. Жара. Колхозные разграбленные коровники напоминают руины войны.

На шоссе яркая, будто капля, иномарка. Вырастает, приобретая свой сверхсовременный образ. На темных зеркальных стеклах порошковый налет. Шевелятся стеклоочистители, выскребая прозрачные секторы для водителя и пассажирки. Знакомое лицо - Люба, Любовь Ивановна! Бывшая одноклассница, серебряная медалистка, бывшая специалистка по коммунистической идеологии, ныне бизнесменша. Зачем она вернулась в захолустье, где когда-то начинала партийную карьеру. Чего ей надо в наших скучных местах? Идет слух, что она скупает потихоньку землю? Но какой прок от заросших бурьяном холмов? Что вырастет на пьяной земле?

Люба - моя школьная любовь. Позже она работала секретарем райкома по идеологии. Строгая была начальница, принципиальная! В эпоху Черненко Люба, выполняя постановление ЦК, требовала усиления значения коммунистической идеологии. А я на беду свою был сотрудником редакции, членом партии, часто подменял редакционного парторга... Ругала она меня крепко, не делая скидок на то, что мы с ней учились в одном классе и два последних года учебы сидели за одной партой. Она не придавала этому, пусть прошедшему, но яркому факту никакого значения, и, как мне казалось, словно бы мстила за нашу давно перегоревшую любовь. Мелькнул, улетел юный красивый профиль. Может, она и есть Сфинкс, которого мы ищем?

- Это БР! - воскликнул старик. - Пришло время - она опять зовет нас под свои знамена!

Качнуло воздухом, мелькнули на бампере три ноля.

- Это не БР, - сказал я старику. - Это Любовь Ивановна, бывший специалист по коммунистической идеологии, с которой ты часто ссорился. А прозвище у нее со школьных лет - Кукла!

Автомобиль уменьшился до букашечных размеров - удаляющаяся точка блестела все ярче и ярче. Вот он мелькнул ослепительной искрой и погас.

Старик ворчал: новый век всех Кукол прижмет к ногтю! Не торопитесь, господа, забивать последний гвоздь в крышку гроба, в который вы торопливо и подло впихнули идею справедливости!

Я спросил его: а не мученье ли наш путь?

- Мы обязаны побывать на свадьбе... - Глухой проваливающийся голос, взгляд мутных, с насмешливыми проблесками, глаз. - Сегодня мой друг женится, тракторист по прозвищу Профессор! Начитанный парень...

Вынул из кармана открытку: крупные буквы, коряво написанные от руки:

"Категорически приглашаем уважаемого Пал Иваныча, ровесника минувшего века, революционного русского мыслителя на бракосочетание случайно встретившихся сердец..."

По душе старику, что в кои-то веки его назвали "мыслителем". После такой похвалы пойдет пешком хоть на Луну.

Свадьба, рассуждал он, подкрепляя звание захолустного философа, это счастье понарошку, длящееся два дня, хотя принцип торжества человеческого изначально нелеп. Внутри веселящегося человека избыток волнующейся испорченной крови. Происходит пляска, растрясение отсочалого мяса, дерганье живчиков неукрепленного духа.

С холма послышались далекие звонкие частушки. Из-за старика-тихохода свадьба началась без нас! Старик, услыхав голоса, ободрился, зашагал устремленнее. Ореховая тросточка чаще затукала по дороге.

Машина Любови Ивановны взъехала на гору. Завернет ли наша "графиня" на свадьбу?

С бугра колобком скатился тамада по фамилии Гопкин. Короткие тонкие ноги в узких брюках времен твиста и чарльстона. Чтец, декламатор, исполнитель восточных песен. Вслед за ним по траве вихрился пыльный след. На ходу артист выкрикивал веселые автоматические фразы. Раздувались полы пиджака, дергалось кружевное пузцо артистической рубашки, обкапанной томатным соком, на груди семечко помидорное присохло.

Тамада приветствовал Пал Иваныча, затем повернулся быстро ко мне: рукопожатие мягких шустрых ладоней. Напевал песню "Чаримэ", популярную в 60-е годы. Голос его громко летел в пустоту полей. Для нас двоих он работал с полной отдачей, и пританцовывал во всю силу коротких, закаленных, как у осла, ляжек. С юмором и гримасами, приглашал к столу, одной лишь интонацией упрекая за опоздание.

На меня стрельнул взглядом серых серьезных глаз. Он знал, что я - сельский журналист, и без слов рекомендовал занять место в "золотой" середине стола.

Свадьба на холме притихла, узнавая через восклицания о почетном госте: Пал Иваныч пришел, "человек из легенды!" Торжество проходило на свежем воздухе, под навесом из целлофановой пленки.

А вот и жених по прозвищу Профессор - высокий белобрысый парень в черном, неуклюже сидящем костюме. Он потряс ветерану ладонь, спросил, помнит ли он его выступление на районном диспуте семидесятых на тему "Революция продолжается"?

Старик солидно кивнул. Рядом невеста с пухлым лицом - не первой свежести бабенка. В деревне Профессор не смог найти подругу жизни - девчатам не нравился занудный "хвилософ". А с этой он познакомился в городе, в закусочной.

Люди о чем-то гомонили. Вопросы тонули в свадебной неорганизованности.

Старик взмахивал рукой, взбрыкивал левой ногой, деловито сморкался, оглядывая пятки сапог, к которым что-то прилипло. Гопкин усадил его рядом с молодыми - самое почетное место!

Жених, не дожидаясь тоста, тяпнул быстренько стопку. Невеста тоже была пьяна, и послала мне воздушный поцелуй, чмокнув пухлыми как вишни губами.

Знакомый механизатор, про которого я когда-то писал очерк, потеснился на скамье, подмигнул: садись, уважаемая пресса!..

Жених, закусывая, велел наполнить рюмки. Произнес короткий тост. Слово "невеста", говорил он, происходит от "невесть", то есть "ниоткуда". Не весть, но явление. Призрак, становящийся фактом.

Гости переглядывались: умница жених, недаром его прозвали Профессором!

Гопкин бегал вдоль стола, улаживая суматоху, всплескивал короткими руками, широко открывал хохочущий, красный, как у жабы рот, сверкали железные коронки, перемоловшие за минувшие годы тонны как праздничной, так и агитбригадовской пайковой пищи. На ходу сыпал шутки, анекдоты, вызывая у сидящих смех помимо их желания. Тамада направлял свадьбу в нужное русло: давал знак баянисту, когда надо было играть, мягко обрывал болтунов, мгновенно мирил ссорящихся.

Пал Иваныч надул щеки - готовился произнести речь. Поднял наполненную рюмку, смотрел: светлая! А может ли жизнь быть такой же чистой и яркой, как хорошая столичная водка?

Гости, приняв бормотание за тост, загомонили, поплыл звон рюмок.

На холме виднелись ослепительно белые стволы берез. Ветви их качались над глинистым оврагом.

Мы с трактористом уже по третьей выпили, а старик все еще держал рюмку, в груди его добулькивал непроизнесенный тост.

Гопкин достал балалайку, выдал бойкие, из репертуара ДК, частушки. Приличные, с четкой рифмой. Настоящая частушка должна иметь хотя бы одно матерное слово, похабный намек, рифмы самые фантастические.

Смысл частушки держится обязательной изменой "милки" или "милёнка". В частушках массовика-затейника тоже проскальзывала легкая эротика, но не было сладкого разврата, смятой повилики, горького, как полынь, поцелуя.

Ему аплодировали: ай да молодец, выдал! И все же частушки Гопкина показались мне пустоватыми. Я и прежде сто раз их слышал. Сосед-механизатор без устали подливал в рюмки. Промежутки между тостами заполнялись тихим междусобойным звоном.

Гопкин - выносливый артист, фанат культпросвета. Он один мог заменить агитбригаду. Прихватив балалайку, на попутках ездил по мехдойкам и полевым станам. Вовсе не для того, чтобы отработать мизерную зарплату - артист по натуре, он всегда жаждал публики. Соберет на опушке комбайнеров, да и покажет концерт: прославит передовиков жатвы, "прокатит" в куплетах отстающих. Фамилии ударников и бракоделов подсматривал в листке. Пел, заглушая рев дизелей. Плясал "Камаринского", вытаптывая круг травы. Все номера с полной выкладкой, до побагровения лица. И сценку покажет, доставая из кармана маски персонажей, лирическую песню споет. Луженая глотка брала такие децибеллы, что из лесополосы с карканьем улетали грачи.

В деревне еще за неделю до свадьбы слух прошел: Гопкин едет! То-то выдаст!

Вспомнив про Пал Иваныча, артист подсеменил к старику, четко поставленным баритоном объявил:

- Уважаемые, как и прежде, товарищи, любезные граждане и, возможно, находящиеся здесь, так называемые господа! Прошу вниманьица! Нашу веселую, в высшей мере увлекательную свадьбу посетил герой гражданской войны, участник ревсобытий края, жертва Чадлага, вездесущий партийный ревизор, активист по защите народных масс, всем известный человек Пал Иваныч! Ему предоставляем слово!..

Старик насупился, пожевал губами воздух. Поднялся с рюмкой в руке, наклонил мыслительным жестом удлиненную лысую голову.

Гости, словно на партсобрании, ободрили его аплодисментами. Смотрели на него раскрасневшимися лицами: сейчас дедок загнёт!..

Женщины, подававшие на стол, меняли тарелки. Принесли котлеты, горячую толченую картошку. Обновили грибы, салаты, соленья. Ломтики колбасы на жаре выгнулись желобками, порывы ветра сбрасывали их на траву. Лохматая, в репьях, собака ловила их на лету.

- Цыц! - замахнулся на нее Пал Иваныч.

Гости засмеялись, собака юркнула под стол. Я почувствовал, как она тычется влажным заискивающим носом в мои колени, дал ей котлету.

Тамада торопливо нашептывал старику на ухо - давал наставления по тосту. Ветеран с презрением кивал головой: я и сам знаю, о чем говорить!

Целлофановая пленка дергалась на ветру, ритмично бухала, словно парус. Кто-то из присутствующих меня узнал, с удовлетворением отмечая, что "пресса тоже присутствует".

А вот и Любовь Ивановна собственной персоной! Будущая хозяйка края! Сверкала дороговизной иномарка на фоне кустов бузины с алыми гроздьями. В связи с появлением важной гостьи тост Пал Иваныча был отложен на неопределенное время.

Любовь Ивановну усадили на еще более почетное место - по правую руку от жениха. Профессор, крепко поддатый, таращился на нее, помня бывшую "идеологиню" по мероприятиям районного уровня: подвядшая, в общем-то, красавица.

Старик тоже как-то странно смотрел на нее, хотя для него женщины всегда были "второстепенными товарищами".

Профессор с небрежной торжественностью поднял рюмку и назвал ее "графиней", с трудом выговорив это слово.

- Но я не крепостной... - промолвил он вдруг, одергивая куцый пиджак. - Никогда не буду о п я т ь крепостным, хватит с меня и колхоза.... Приватизирую трактор, буду пахать землю для своей жены, несравненной Люции!.. - И чмокнул невесту в щеку.

Кто-то засмеялся, кто-то робко зааплодировал.

- А потом вместо "Люции" придет "Рево"... - вздохнул старик. Рядом с ним, застывшим в своей полупочетности, сидела некрасивая девушка, подруга невесты в платье из синтетического материала, радужно переливающегося при малейшем движении. Лиловые и пурпурные отблески играли на ее щеках. Замечательной формы греческий нос, закрывающий, словно взмах крыла, остальные погрешности лица. Даже Пал Иваныч посматривал на нее, забыв о "новой графине".

Свидетельница, заметив, что я таращусь на нее, взглянула ответным осторожным взглядом, чуть заметно улыбнулась. Красивый нос, как облако, выдавался вперед, затеняя сияние глаз. Я приподнял, не отрывая от нее взгляда, рюмку, выпил хорошей магазинной водки. На секунду затмились краски свадьбы. Я вдруг почувствовал себя таким старым, что даже закусывать не хотелось.

Сосед-механизатор подал мне кусок холодца на вилке. Он что-то говорил, а я не понимал. Пьянею. Про каждого можно рассказать. Я тоже в ответ что-то говорю.

Для почетной гостьи Любы принесли хорошее шампанское с пестрой наклейкой. Бокал в ее пальцах искрился, поверх стекла красные ногти. Произносила тост жестким, сохранившимся с партийных времен голосом. Звуки летели поверх полей: ничего не понятно. Она тоже узнала меня, и я по привычке передразнил ее по мере возможностей опьяневших мышц моего лица. Она, как и прежде, погрозила мне пальцем, снисходительно улыбнулась. На ушедших в небытие конференциях, во время чтения докладов, я тоже потихоньку ее передразнивал.

Пал Иваныч, так и не произнесший свой тост, угрюмо отхлебнул шампанского. Пенистая влага произвела в его крови некое действие, в результате чего старик упал со скамейки спиной назад, погрузившись в мгновенный сон. Его уложили в тени дерева на коврик, сплетенный из разноцветных лоскутков. Такие коврики называют в народе "махрятками".

- Здесь у етай мадамы будет стоять свой дом-дворец! - сказал сосед-тракторист. Бодрый и крепкий мужик, магазинная водка его не брала, лишь загорелые скулы шли розовыми пятнами. Ждал, когда подадут "свойскую". Та хороша, собака!.. Вот так возьмет!..

Я тупо смотрел на его смуглое, в бритвенных порезах лицо, как на пространство незнакомой жизни. Пить так пить!..

Старик храпел под деревом. Бульканье вплеталось в паузы тостов. На пыльной лысине набрякли фиолетовые жилы.

Люба!.. Алкоголь вычеркнул из памяти все, кроме поцелуев юности.

На другом конце стола обедали шофер и охранник. Отказывались от спиртного твердыми жестами. Сама Люба тоже что-то ела сохраненными красивыми зубами.

Передо мной на тарелке веточка укропа, похожего на пальму - я тащил ее из болот майонеза, и мне не хватало для этого силы.

Наши взгляды встретились, и Люба снова погрозила мне пальцем - о п я т ь пьяный! Хотелось встать и поцеловать белую чужую щеку, однако на первый план вновь выступил прекраснейший нос свидетельницы, и, глядя на этот нос, я сразу обо всем забыл. Просто мифы какие-то греческие! Люба стукнула вилкой о бокал, привлекая тем самым мое внимание, дождалась, когда мой взгляд сфокусируется на ее лице, подмигнула: мир тесен!

Пал Иваныч, привстав на коврике, целился в Любовь Ивановну пальцем, как из пистолетика: долой крепостное право, явившееся в "новом" феодальном обличье!

Люба встала и прощалась с молодоженами. Затем неожиданно подошла ко мне сзади, обняла, как в молодости - полукружие мягких прохладных рук. Кожа пахнет степью, наливающимися хлебами. И еще чем-то городским, долларовым. Временная приторность богатой напряженной жизни. Молча поцеловала в щеку прохладными от шампанского губами. В поцелуе нет молодости, лишь горечь серединного лета.

Вздохнула, погладила меня по голове, разворошив в волосах солнечную жару. И ушла. Стало пусто, как без юности.

- Не плачь! - торжественно произнес мой друг тракторист. - Грех плакать по бабе, даже по такой. Тут их еще много осталось!..

Хлопнула дверца машины, фыркнул мотор. Все вокруг н о в о е, стремительно обновляется. Я чувствую, как и меня словно бы распирает изнутри какой-то неизвестностью. На отъезд графини никто не обратил внимания. Такова русская свадьба - сама по себе. Хоть бы царица покидала веселье - свадьбе до лампочки. Рядом со мной тракторист, герой труда, а я, к своему стыду, забыл его имя...

Взблеснули за курятником стекла лимузина, солнечные зайчики пробежали по целлофану, по лицам, сверкнули в горлышках бутылок. Мы с трактористом опять чокнулись. Пал Иваныч меня не бросит. Тракторист кивнул - мировой дед! И пододвинул миску с котлетами - закусывай! Я взял одну: котлета теплая, вокруг жара с ветром, голоса.

Подкатил на мотоцикле участковый Гладкий. Не слезая с сиденья, придирчиво осмотрел гостей. К нему торопились тетки с подносом, знали, что за стол не сядет. Краснощекие хлопотуньи. Участковый заглянул под стол, из-под которого с виноватым видом вылезла собака, выронив из пасти куриную ножку. Гладкий погрозил ей пальцем.

За целлофановым пологом валялся и мычал пьяный. Ветер гудел, хлопал тентом. Пьяный пытался встать на ноги. После энной попытки это ему удалось. Стоял, держась за вбитый в землю кол. Глаза младенчески-счастливые. Завидев Гладкого, вытянулся во фрунт, приложив ладонь к отлежалому красному уху.

Участковый желтыми ястребиными глазами окинул панораму мероприятия, крутнул ручку газа. Мотоцикл дернулся, покатил по пыльной грунтовке.

А где же Пал Иваныч, старый вождь в проеденной молью гимнастерке? Да вот же он, произносит речь:

- Товарищи, во мне остался лишь пепел, в котором шевелятся искры... Напрасно каждый пытается устроить личный коммунизм. Начало века расслабляет, но его середка потребует действия. Душа народа пирует. Она, душа, замкнулась сама в себе, молчит. Забыты помещики, пятилетки, перестройки. Ничего нет!..

- Закусывай! - Тракторист пододвинул другую тарелку. Теплый салат размазывался на языке, склеивал рот. Лето меняло оттенки спокойствия, а может просто вечерело. Здесь я бродил когда-то пешком, сочиняя первые стихи.

- Всем плясать!.. - раздался женский голос.

Под березу вынесли стул, усадили баяниста Курлыкина. Тот сходу взял плясовую. Деревенские с такой скоростью не могут. Бледное отрешенное лицо. Баянист пьян в терпимой степени, он знает свою игровую меру.

Гопкин, расшевелив пятерней остатки волос, выскочил в круг, выделывая кренделя вприсядку. Никто так не может! Галстук его вихрился змейкой.

- Агитудавочка! - Он расстегнул галстук, швырнул его прочь. - Агитверевочка!..

Пал Иваныч подошел к артисту, и строго поднял палец, запретив увлекать народ "бесовским верчением". Свадьбу надо полнить серединнолетним идеологическим смыслом!

Мы с трактористом тяпнули еще по одной. Он пододвинул мне тарелку с консервами: ешь! По корочке засохшего томата деловито гуляла муха. Отыскав бурую лужицу, опустила хоботок, застыла неподвижно, словно старушка, затем, дзенькнув крыльями, перелетела на салат, замочив лапки в сметанной лужице. Замерла, обняв кубик мяса.

Гости вставали из-за стола, гудели торжественно и сыто. Загудела, забухала под женскими каблуками земля под березой. С тревожным криком взметнулась первая частушка.

Родня жениха меняла тарелки, выставляя бутылки с хорошим самогоном.

- Отведаем! - радовался тракторист, наполняя "свежаком" мою и свою рюмки. - Классный сиподёр!..

Маслянистая духовитая жидкость покачивалась в рюмке как непонятная гостья. Выпуклая, словно линза очков. Кто-то на дне стопки сидит, смотрит через линзу на меня. От самогонки огонь в горле, временное просветленье в мозгах. Теплая рука невидимой местной женщины обхватила сзади. Приятное удушье, откидываюсь в него. Материя праздничного жесткого платья, мягкая грудь. Влажные губы щекотали шею. А где же та, с греческим носом! И куда девать эту? Миллион свадебных вопросов, на которые нет ответа.

Оглянулся - никого. Еще одна самогонная стопка - как вода прошла. Тракторист смеется. Впервые за весь день слышу, его смех. Значит, дошла! Вспомнил: зовут его Иван, а прозвище Керосин. Лучший комбайнер. В этот году опять будет первым! Он даже не покачивается.

Забавная эта штука - самогонка. Люба права - я алкоголик. Так сказала. Мне тогда было двадцать пять, я получил первое место в областном конкурсе "Золотое перо", и на радостях напился с коллегами. Знакомый доктор Василь Василич говорит: если человек выпил двести граммов водки и не сблевал - он алкоголик!..

Пора тормозить, если самогон сам в меня льется. Спину, разгоряченную прикосновением женщины, холодит ветер. Она пляшет. Пытаюсь угадать, какая обнимала. Их много на поляне. Как в гипнозе иду, нога спотыкается, трава. Смеются: "Пресса упала!" Тракторист помог встать. Хорошо быть пьяным, когда рядом Иван!

- Держись!.. Свадьба вещь долгая, еще сто раз протрезвеем!

Дрожит земля под ногами - пляшут! Нервная жилка стукает в голове. Мчит на иномарке Люба. Где-то там, в степи. За что я ее любил? Уже не видать. Сверкающая капля на нитке асфальта. Вот уже навсегда скрылась за холмом, моя Люба.... Эта, с грудью, роднее. Где она? Тут все грудастые....Скользнула меж деревьев, как призрак, плоскогрудая и некрасивая девушка-нос, затаенная в своем немодном, висящим будто жестянка, немодном платье. Такие тихие есть в каждой деревне. Они страстно целуются, их бледные лица превращаются во время любви в мел. И я тоже люблю ее, она от моих прикосновений рассыплется в душистый порошок. Нет сил подойти к ней. Господи, зачем же я так напился? Когда я еще увижу такую как эта - с в о ю? Дай мне Бог поскорее протрезветь, и тогда я еще вернусь к ней!... А пока бреду на звуки баяна, голова клонится к тяжести земли, которая "манит", "влечет", "тянет к себе". Смысл один. Трава затоптана, в ней белые проблески окурков. Иду к музыке с закрытыми глазами. На прикрытых веках, как на экране, тени пляшущих. Падается. Иван меня поддерживает. Надо открыть глаза. Открыл. Ветер лепит к груди старую капроновую рубашку с полосками. Прохладная, отцовская. Чувствую запах. Я носил ее, когда был студентом, затем отдал отцу. Он умер, а рубашка опять досталась мне, безработному поэту. Я опять в рубашке отца! Кому она достанется после меня опять? Кто захочет носить ее - вечную капроновую рубашку битловских времен? На рубашке красные полоски по моде шестьдесят восьмого года. В то время я уже был студентом-заочником. Капрон прочный. Пытаюсь оторвать рукав, а он не отрывается - еще отец пришивал его заново суровыми толстыми нитками. Расстегнулись верхние пуговицы, моими пальцами не застегиваются.

Сколько раз я давал зарок не пить. А Пал Иваныч смеется над моей проблемой и разрешает: люди двадцать первого века должны быть свободными! За это он боролся. Чтобы человек мог выпить в любое время, когда ему только захочется. Слезы прохладные, потому что ветер. Нельзя плакать на свадьбе, скажут "пресса плачет"! А я уже два года не пишу, только пью. При чем здесь "пресса"? Я вообще не знаю такого слова.

Иван выделывает лихо, вприсядку. Я тоже буду плясать. Кто сказал, что мы - вымирающая нация?

У женщин острые каблуки, трава давится, мокреет. Под зеленью чернота земли. Женщины улыбаются натужно, плясать трудно. На улыбку последние силы. "Раздаказывать" - словечко такое. Я использовал его в репортажах о художественной самодеятельности. На фоне женщин Гопкин пляшет совсем правильно, как на сцене. Недаром он учился когда-то в институте культуры. У меня тоже высшее техническое, а кто я здесь такой? Даже не смог напиться, чтобы упасть под куст. Если бы не Пал Иваныч, я бы умер с тоски. Замечательный и невозможный человек, воистину горькая совесть народа!

Поздно возвращаться к столу, чтобы напиться и доказать самому себе, что окончательно пропащий. Буду плясать.

Гопкин веселый, не устает: человек-пружина.

Вижу Сфинкса. Врывается в мои стихи. Теперь, вот, достал на свадьбе своей прозрачной лапой.

Женщины в кругу. Вскидывают лица к небу, вспоминают частушки. Взгляды грузятся плосконебесным смыслом. Взблеснула в траве ягода, будто женская страсть или украшение. Лепестки ромашек снежинками во все стороны. Пурпурные головы клевера, словно резиновые, встают после каблуков - солдатики!

Ветеран грозит мне костылем: не качаться! Зову: Сфинкс, покажись! Спросить и ответить. Судьба и Родина: проходили в школе. У Ильина книга. Не успел дочитать - копал Паучихе огород за чекушку и полбуханки в день. Хорошая бабка. Я выжил. Дочитаю Ильина, примусь за Флоренского. А еще на полке Ницше, Флоренский, Булгаков. Ницше нет - вот этот самый Профессор, жених, однажды заехал, взял почитать. Теперь, вот, женится, не до чтения.

Старик тоже примеривается плясать. Родине не нужны революционеры. Без них застой и гниение. Молодой женщине Родина видится полуденной. Скажи ему такое - обидится.

Ветерану книги на моих полках не нравятся. "Долой Ницше, да здравствует Бакунин!" Революционер должен отказаться от всего, в том числе и от Родины, от звуков и красок свадьбы.

Проплясать круг, и частушка твоя. Вспоминаю каждое, до последней протяжинки слово. Не поется. Механизм скулы не действует. В желтизне памяти купаются полуразмытые строчки. Нет смысла - одни лишь давние слова. Частушка сама по себе. Возникла, но не понимаю. Спел, душа отметнулась.

- "Пресса" выкуделивает... - добродушный ироничный голос.

Валюсь в пляс по кругу. Без звука, без дыхания. Опять рядом

о н а. Таинственная, и совсем деревенская. Граница высоких частот. Слов не разобрать. Всё в голосе. Толчок мягких женских кулаков в спину. Выпелась, побледнела, увяла. Такую мне и надо, но слишком пьян. И, кроме того, влюблен в носастую, которая тоже смотрит как бы с сожалением.

- Плясуха! - уставился на женщину Пал Иваныч. Подался к ней, с натугой отталкиваясь костылем. Лихо, словно молодой, к ней подтанцовывает. Дернулся в плясовой закрутке, извернулся со скрипом, словно тряпка, заколяневшая на солнце, лихо топнул. Застонал детским голосом, заулюлюкал, хрипло прокричал слова частушки:

Ты моя плясуха, Милая присуха. Полюбила, присушила, Спать под лавку положила.

Женщина порхает огрузневшей бабочкой. Трезвею. Ноги пляшут. Еще надо есть, пить, затем домой. Горение свадебных слез. Воздух сверкает глыбисто, как на картине Врубеля.

Баян задыхается в руках Курлыкина. Музыкант играет автоматически правильно. Кнопки мелькают под веснушчатыми пальцами. Угловатые плечи, лоснящийся пиджак. На галстуке жирное пятно. Солнце в потертостях костюма, в тенях листвы искрится профессионализм. Золотой поредевший чуб, качается в такт игре.

Музыкант узнавающе и отрешенно выпучился на меня. Дергаются мышцы щек, опережают мелодию. Баян стонет, желая сказать и от себя что-то истинное средь завихрений пьяной непонимающей толпы.

В паузах слышно, как шелестят под ветром лозины, хлопает на ветру полог оторвавшегося целлофана. Доносятся спокойные голоса женщин, обновляющих стол. Глухо звякают наполненные доверху бутылки. Но меня уже не радуют очевидности.

Пал Иваныч перебирает тощими ногами: гимнастерочный столб среди цветастых платьев.

Его дразнит взглядом пляшущая женщина, воздев полные руки, выбивает чечетку. Глухо звучит под ее каблуками покатый холм земли. С полузакрытыми глазами женщина удаляется от всех. Лицо на фоне ветвей, словно мать в моем невозможном детстве.

Голос из толпы:

- Страдани, Ларис!

Она не слышит, продолжает плясать, лицо окаменело. Во всем облике этой женщины тысячелетняя тоска.

Старик жадно и деловито смотрит на нее. Страдал ради этой женщины. Помнит ее с детских лет. Школьница, участница художественной самодеятельности, призы в области. Молодая известная доярка. Очерки с портретами. Даже сейчас симпатичная, несмотря на возраст и тяжкий труд. Ветеран плачет:

- Я, товарищи веселящиеся, оказывается, не знаю своего народа! Я страдал, но э т а страдает лучше меня, потому что любит. Она умеет любить, а у меня этого чувства фактически нет...

Мой старик роняет слезу: у него в глазах почти не осталось этого жидкого вещества. Страдание - это не частушка. Страдание - это тоска, до краев наполненная иронией, беспечность протяжного напева. Страдание - это невозможность простой и настоящей любви.

Лариса огладила кофту, вздымаемую грудью, запела. От вскриков, заменяющих слова, проявилась бытовая некрасота женщины: тяжелая работа на ферме, по дому, пьяница-муж, валяющийся за тентом. Но глаза молодые, смотрят обволакивающе и томно. Раскрасневшееся лицо говорит о затаенных минутах жизни. В первой строчке ярость, почти сладострастное удовольствие от измены "милёнка", готовность мстить. Не тоска о любви, а нечто выше любви, гибель, на которую женщина согласна ради страсти. За нее была проклята в древности, и до сих пор словно бы гордится этим проклятием, обрекающим мир на ежедневную погибель и возрождение.

Пал Иваныч испуганно отшатнулся от женщины, вошедшей в силу страдания - лишь внешне певческого, а на самом деле внутреннего, подземельного, сравнимого с болью. Казалось, старик хочет перекреститься, а на самом деле загородился от Ларисы ладонями:

- Отставить! Полная тишина! Я сам спою вам страдание. Я знаю, что это воистину такое...

Но слушают Ларису. Она может. Старик пытается перекричать мастерицу, из него вырывается хрипло-булькающее:

- Ми-и-лка-а... Ты сво-о-лы-ы-чь!..

Буквы шипят в беззубом рту, почти неслышные на фоне свадьбы. Уронил палку, запуталась в ногах. Перекрутился штопором, упал в траву, раскинув блаженно руки. Его подхватили, отнесли в холодок. Ветеран требовал плясуху: я ее обойму!..

Напелись, наплясались, и опять за стол. Задремавшего старика подняли, усадили на лавку. Мой друг Иван тоже на месте, наполняет стопарики.

Гопкин вставил в дрожащие пальцы ветерана всех революций наполненную рюмку:

- Тост!.. Выдающийся во всех смыслах Пал Иваныч, чье имя выбито на барельефах, огненный революционер и поборник правды, скажет сейчас свое слово!..

- Погоди, черт закулисный, дай отпышкаться... - Старик взбодрительно отхлебнул из рюмки, дыхание вернулось круглым объемом, глаза закатились раздумьем. Под краской щек свежеявленный смысл.

- Товарищи! - вскинул руку, шевельнулась оторванная заплатка на локте. Взгляд сверкнул сталью.

Гости заканчивали усаживаться, шум стихал. Усталый баянист торопливо выпил стопку, затем, почти не закусывая, вторую. Крутил всклокоченной головой, шевелил плечами, прогоняя от себя остатки музыки. Налил третью, под Пал Иванычев тост.

С речью у старика не ладилось. Голова в пляске растряслась, и он снова ее натряхивал, собирая речистость в клубок ускользнувшего гнева.

- Товарищи... - глухо повторил он, глядя вниз, будто с горы. - Я нищим вошел в революцию, и нищим вышел из нее...

Рюмка в его пальцах пустела - от трясения рук и отхлебываний. Решили, что тост произнесен, зааплодировали.

- Тихо! - азартно воскликнул ветеран. - Отставить чокаться!..

В его рюмке блестело уже на донышке. Тамада исхитрился заново плеснуть ему до краев - невидимый, как волшебник.

Из-за тента вновь появился пьяный Ларисин муж. Склонив голову, с улыбкой прислушивался к чему-то в самом себе.

- Не знаю!.. - проговорил он тихо. - Я ничего не знаю!

- Замолчи, балбес! Иди отсюда... - заругалась Лариса.

Пьяный запутался в траве, повалился лицом вперед, но извернулся упасть на спину. Подогнув колени, высветился блаженно лицом. Что-то пронзительно пищало под назелененной белой рубашкой. Я помог ему сесть, писк прекратился.

- Сожмите вилки, стисните стаканы - матерьяльный космос животворит всё вокруг!... -ветеран развивал тост.

Лариса залезла за пазуху мужа, вынула пушистый шевелящийся клубок.

- Мой котенок! - Невеста расплакалась, некрасота пьяного лица стала очевидна. Профессор тупо смотрел на будущую жену, и улыбался, с трудом удерживаясь на ногах. - Мне подарили его на счастье, а этот болван украл...

- Какие все глупые! - с негодованием воскликнула Лариса. - Отдайте ей котенка и дело с концом...

И сама отнесла котенка невесте, грубо отдала, почти швырнула. Малыш щурил глаза, облизывался. Пал Иваныч выхватил котенка у Люции, и так сдавил в кулаке, что малыш пискнуть не мог, лишь беспомощно раскрывал крохотную алую пасть.

- И кошка здесь ходила... - произнес кто-то.

- Найдем и кошку! - успокоил ветеран. - Мы повернем свадьбу в правильное русло. У нас никто сиротой не останется, Мучительная история ушла. Нам нужна новая сказка - серьезная, видная из конца в конец... Долой прежние обиды! Да здравствует дневная любовь!

Гости вразнобой выпили. Я помог пьяному сесть рядом с Ларисой. Она взглянула на меня долгим взглядом сверкающих глаз. Ее муж потянулся за рюмкой, как в замедленном кино. Лариса ударила его по руке, но, вздохнув, сама взяла рюмку, стремительно вручила ему: пей, скотина, может обопьешься!..

Муж, давясь и перхая, крепко зажмурившись, с трудом цедил жидкость внутрь себя.

Я не стал возвращаться на свое место рядом с Иваном, хотя Лариса блестящими выпуклыми глазами звала меня обратно. Я уже не мог ни есть, ни пить, и брел к огородам, надеясь найти хоть какое-нибудь яблоко. Обернувшись, увидел Пал Иваныча. Он шел следом за мной, во взгляде тусклых глаз тревога. Мне тоскливо и хорошо - этот старик никогда меня не бросит!

В травяных джунглях, приблизившихся к лицу, шевелился пестрый букашечный мир.

Старик присел рядом, погладил по голове подрагивающей ладонью. Взглянув на муравьиную жизнь, восхитился: да здравствует энтузиазм!

- Эх вы, нищие полки! - говорил он муравьям. - Зачем подражаете людям в точности движения масс?

Вновь зазвенел баян, заплескали разноголосые частушки. Мы со стариком решили двигаться дальше, чтобы до темноты вернуться домой.

ПОБЕДА

В двадцать первом году Пал Иванычу довелось впервые в жизни лететь на трофейном аэроплане. Курс держали прямиком на тогдашнюю свадьбу - у летчика в соседнем городке сестра выходила замуж. Старик тыкал пальцем в холмы, показывал - вот здесь летели, и там тоже!..

Будто в кадушке сидел - такое тесное впечатление. Высоко, болтает, летят, как на гусе сказочном. Ветер радостно шумит, облака грозные, пушистые, влагой в лицо дышат.

И пилот, и пассажир находились в изрядном подпитии. Бывший нарком самостийной черноземной республики глядел на задичалую землю, на извилистые полоски окопов, смеющихся тонкогубыми ртами. По дороге брели двое нищих, черные точки лиц уставились в небо. Для них аэроплан - чудо.

Пал Иваныч изливался пьяно-победными слезами: война гражданская выиграна!

Голова пилота в кожаном шлеме беспорядочно моталась, тумкала очками в приборный щиток. Нарком оборачивался с переднего сиденья, хлопал летчика по гладкой голове - не спи, товарищ небесный водитель!

Сапоги Пал Иваныча тонули в ворохе тряпок, набросанных на дно самолета. Тряпками затыкали дыры, полученные в боях на Южфронте.

На всякий случай Пал Иваныч привязался разлохмаченной веревкой, которой закреплялись прежние пассажиры, Веревка в пятнах сухой крови, в сгустках окаменевшей блевотины.

Машина ненадежная, израненная, уставшая. Мотор кашлял, в трубках булькало. Иногда он совсем затихал - впереди, вместо серебристого звенящего круга, обозначалась полоска застывшего пропеллера. Небесная тишина свистела в крыльях и тросах. Аэроплан валился в ямы, кишкам становилось щекотно.

Летчик смотрел на прыгающие стрелки, щелкал краниками, вручную подкачивал топливо. Мотор запускался, самолет набирал высоту. До города было сорок километров, но летчик заблудился, на весь перелет затратили около часа - с посадкой на ровное поле и небольшим ремонтом. Летчик пьяным ртом продувал бензопровод и отхлебнул нечаянно бензина.

А вот и город показался: под крылом самолета поплыли соломенные окраины, кирпичный завод. Пал Иваныч пел о прекрасной женщине по имени Степная Роза, которую он любил, но собственноручно расстрелял по поводу ее кулацкого происхождения. Вот и победил, и на чужую свадьбу похмеляться летел, но не было настоящего ощутительного счастья, хотя верил, что оно будет завоевано в ближайшем светлом будущем.

- Самолет летел хорошо, но не было в том полете благодати... - Старик воспоминательно щурится на опускающееся солнце, вытирает полоску слюны, протянувшуюся по щеке. - Русский человек должен летать на технике, а на живом предмете. Если нет под рукой орла, то хотя бы на гусях...

НА КЛАДБИЩЕ

Издалека оно видится лесом, а подойдешь ближе - среди зелени различаются кресты и ограды. И чем ближе подходишь, тем все больше их становится, и кажется, что кладбище неведомым образом начинает окружать тебя со всех сторон. Полированный мрамор надгробий соседствует с замшелыми плитами известняка. Под слоем мха выбитые старославянские буквы. Кто их теперь прочтет?

Вечерело. Кустики полыни тускнели, словно лампочки при пониженном напряжении. Старик озирался: воистину скучные места!

Вдруг из кустов выломился мужичок лет пятидесяти - в мятой кепке, на плечах спецовка, из кармана торчат плоскогубцы, на локте скатка проволоки. Мы его тут же узнали: электрик Платоша из деревни Цкнтроповка!

- Ты чего здесь бродишь? - выпучил глаза ветеран. - Эксперименты проводишь над мертвым классом?

- Ды-к, я тут, ничаво... - Платоша сдвинул кепку, над которой вилась мошкара. Часто моргал, веки краснели от пыли. Неразговорчив от природы. На все расспросы вздыхает, пожимает плечами. Когда-то я написал про него очерк "Кулибин из Цкнтроповки".

Кладбищенская трава скрывала почти наполовину. В кустах цвиркали птахи. И только голос Пал Иваныча нарушал эту безоглядную тишину.

Платоша признался, что собирается оживить мертвецов - соскучился по матушке, батюшке, хочет с ними "побалакать".

- А зачем проволокой кладбище опутываешь? - ветеран схватил провод, дернул - зашуршали кусты. - Отвечай, техническая душа!

- Пущай мертвый народ часок-другой погуляет... - промямлил изобретатель. - Колхозных проводов и электричества не жалко!

- Да ты, дружок, вредитель! - Старик схватил костыль. - А разрешение у тебя на это имеется?

Никакого оправдательного документа у Платоши не было, он растерянно развел руками. Сэкономил проволоку, снял на току рубильник. Разрядные конденсаторы по тридцать киловольт смастерил из дубовых бочек, вкопал их по всем четырем углам. Осталось шандарахнуть током в двухметровую глубину! Человеческий прах методом электрического притяжения зарядится положительно, и заново прилипнет к отрицательно заряженным костям. Генератор частоты подвигнет почву на воссоздание мышц плоти.

Рядом трансформаторная будка - оттуда возьмем питание. Комки почвы, заряженные отрицательно, начнут отталкиваться друг от друга, могилы разверзнутся!..

- У человеков будет возможность жить всегда! - В глазах Платоши, и без того красных, появились слезы.

Пал Иваныч с иронической усмешкой смотрел на изобретателя.

- Подобные идеи я отверг еще полвека назад, - вздохнул он. - Среди покойников лишь единицы достойны вечности. Остальные гады и придурки. Против факта смерти они не могут возразить даже теоретически.

- Так, ведь, им-то не хотелось никому умирать! - воскликнул Платоша. В голосе его прозвучало раздражение. - С помощью электричества мы нащупаем в темноте человеческое нехотение к смерти. Вот смысл моих электрических устремлений! У мертвецов осталась энергия и великое желание вновь подняться...

- Ты мне тут не разводи антимонию! - урезонил монтера старый активист. - Когда и меня, и тебя закопают, нас никто даже по пьянке не вспомнит.

- Мне бы только взглянуть, что получится!.. - Электрик азартно потирал ладони. - Всего и делов-то: включить да выключить.

- Тоже мне, грамотей нашелся! - Ветеран поправил свой внушительный картуз. - Не люблю, признаться, науку, которая во все времена классово бесполезна. Среди наук, товарищи, уважаю только математику - магнетизм человеческой всемирности. Математика! Воздушная почти что вещь, красавица для думающих! Не имеет матерьяльного основания, но вечная, н а ш а! Я в свое время взялся под революционными благословляющими лучами изучать математику, но так и не пошла в мозги, мать ее.... А эти сволочи логарифмы? Я от них чуть с ума не сошел, хоть стреляйся. Мечтал поймать изобретателя логарифмов, чтоб шкуру с него живьем спустить... Короче так, Платон: выборочно разрешаю оживить некоторых покойников, растолковать им, в чем они ошибались, затем вновь разукомплектовать. Тут другой вопрос возникает, товарищ колхозный ученый: телесную плоть мертвецов ты псевдотехнически соберешь, но откуда душа-то в них опять возьмется?

- Про душу ничего сказать не могу, развел руками изобретатель. - Моя задача - поднять народ из тьмы почвы... Можно купить за границей компьютеры, вставить в каждую грудь на первый случай. Пусть им электронно думается, мечтается!

Почесал отверткой вспотевший затылок.

- Ладно, включай! - Ветеран пренебрежительно махнул ладонью. - Мне тоже интересно, как они разжмуриваться будут. Лежат, небось, сволочи, ждут когда мы тут, наверху, коммунизм сотворим. Как бы не так! - Голос его с пророческих тонов сошел на злорадное взвизгиванье. - Хрен вам в зубы, а не всемирное счастье!

Хихикал, потирал ладони, а в глазах вдумчивая мокрость. Высморкался в духовитую горячую крапиву, сорвал с локтя болтавшуюся на нитке заплату. В прореху высунулся грязный мосластый локоть.

Изобретатель велел на всякий случай сойти в кладбищенский ров:

- Когда э н т о начнется, то всякое быть могёт...

Мы спустились в указанное место. Хрустела под ногами прошлогодняя листва, невидимая среди иван-чая и молодого репейника.

Ковыляющим техническим шагом изобретатель подошел к дереву, взялся за рукоятку рубильника, приколоченного к стволу свежими гвоздями, с лязгом перемкнул контакты. Стало тихо, замолкли птицы, перестала шуметь листва. Растения растопырились, как жестяные. Тысячи кузнечиков выскочили из травы серебристыми искрами, лопнули горячим фейерверком.

Волосы на моей голове встали дыбом, кожа покрылась мурашками.

Пал Иваныч выругался. Картуз военного образца приподнялся в воздухе, волчком закрутился над головой ветерана.

Земля дрогнула. Трава то вставала щеткой, то заплеталась косицами. Летали шары молний. Волна горячего воздуха сбила изобретателя с ног, он полз на карачках в неизвестном направлении.

Раздался новый толчок - мы с Пал Иванычем повалились на траву. Послышались крики, смех, возмущенные голоса - гугнявые, слезливые, нечеловеческие. Почва бурлила, вскипала. Сладкий запах гнили, терпкий дым мешали разглядеть событие. Новые подземные толчки не позволяли встать в полный рост. Будка подстанции ревела от перегрузки.

Захрустели ветки, показались голые, пахнущие землей люди. Мертвецы трехсотлетней давности, ровесники кладбища, представляли собой скелеты, обтянутые черной блестящей кожей. В пыльных глазах никакого выражения.

- Вот оно! - радостно воскликнул изобретатель, сумевший встать на ноги. - Случилося!..

- Прекратить анархию! - запоздало скомандовал старик.

С полдюжины мужиков в темных костюмах и белых рубашках выломились из кустов - свежие! Некоторых я знал. Механизатор, пастух, счетовод...

Платоша озирался, загибал пальцы: Митька-самогонщик, дед Игнат.... В руках у Митьки кусок полусгнившей доски, которой он хватил изобретателя по голове. Платоша ойкнул, осел.

На Пал Иваныча кинулся бородатый мужик с разлапистыми руками. Старик отбивался костылем:

- Ах ты, подлец раскулаченный!..

Я кинулся к рубильнику, дернул рукоятку, разомкнул контакты. Хлопнули искры, обожгли ладонь.

Пронесся стон огорчения. Мертвецы побрели обратно - каждый к своей могиле. С костей клубками катилась плоть, земляное мясо дымилось в траве. Кольцами завивался вонючий дым. Падали в ямы желтые скелеты. Комки глины катились следом, образуя свежие горячие холмики. Памятники, кресты, надгробья валялись вперемешку с кустами.

- Неужто это я всё натворил? - озирался Платоша, обхватив ладонями ушибленную голову. Толстым слоем опала листва - зеленая, словно ее рвали руками. Пробовала голос какая-то птичка.

У Пал Иваныч остался в кусочек гнилого скальпа.

- Данный метод работы с классом покойников в дальнейшем запрещаю! - Старик вытер ладони, прокашлялся. - Никого нельзя оживлять ни во плоти, ни тем более идейно.... От мертвецов одно лишь мщение.

Трава распрямлялась, шевелилась. Изобретатель признался, что у него при себе имеется бутылка самогона. Это было кстати - мы с Пал Иванычем от волнения совсем протрезвели. Платоша на газете порезал сало, хлеб. Нашелся пучок лука. Выпили по одной-другой, и немного успокоились.

- Не нравится мне твое сало! - ворчал старик. - Расплылось от жары, торчат какие-то синие прожилки... Ты это сало тоже, небось, электричеством добываешь?

Изобретатель смущенно жевал, не зная, что сказать в оправданье. Наконец пришел к выводу: слишком большую искру дал!

- А ты для них подчинительную искру сообрази! - дал указание ветеран. - Придай искре в высшей степени бюрократический оттенок!

- Какой оттенок? - Платоша икнул, поперхнувшись стеблем зеленого лука.

Старик махнул рукой: темнота деревенская! Даже из ворованного колхозного матерьяла не мог сотворить чуда оживления, о котором мечтали философы. Прочь с моих глаз, нищета техническая!..

Распрощавшись с Платошей, двинулись по проселку. Старик вспомнил одну историю, связанную с сельским изобретателем. Но к технике тот случай имел лишь косвенное отношение. Старик опять начинал злиться. Вопрос стоял принципиальный: почему эти места отторгают его в качестве революционера?

- Вобьюсь в эти края, как гвоздь! - отплевывался неразжеванным салом. - Меня отсюда клещами не вытащишь...

ЦАРИЦА-ГРЯЗЬ

Был однажды старик в гостях у Платоши. Умелец гнал самогон из любого материала, хоть даже из дерева - всегда зверь-продукция! В тот день пили дубовую, крепительную, от которой в мозги твердость входит.

В застольном разговоре Пал Иваныч всячески ругал мать-почву, которая не понимает его требований. Разоблачал "сатанизм земли", "изнемогающий дух перегноя", "глиняный оппортунизм".

Платоша, подперев щеку ладонью, дремал под стариковское ворчанье. Дубовая в крови бурчать не будет - напрямую действует. Пал Иваныч и сам запутался в этих "прапраховостях": наливай, брат, новую порцию!

Сидели в палисаднике, на вольном воздухе. За оградой укатанная до блеска дорога. Давно не ездят по ней мужичьи телеги, барские брички. Протарахтит изредка председательская "Волга", купленная под залог урожая, промчится иностранный лимузин "нового" русского, навестившего деревенскую родню. А земля лежит себе полеживает, ни до кого ей нет дела. Ветеран уважает землю за то, что она, наравне с другими материальными плодами, рождает ненависть в сердцах пахарей. Но, увы! - нет уже бунтарского крепостного класса, который днем пахал почву поперек склонов, а ночью прятал под солому топор. Много декретов написал Пал Иваныч о земле! И все словеса, печатные и устные, пропали даром.

...В тот день, когда они с Платошей отдыхали в тени дуба, если верить старику, произошло неожиданное: земля слушала-терпела его ругательства, да и осерчала всем своим глубинным разумом. Зашуршали пласты в степи, где старик когда-то сражался с белоказаками. На столике звякнула посуда.

"Услыхала, собака, мой командармский голос!" - обрадовался активист.

Поднялся ураган, начал сшибать листву и ветки. Звенели миски, кружки, летело ведро с квасом, брызгая лицо кислой вагой и мокрой душистой мятой. Изобретатель досадливо крякнул: квас-то был свежий, пенный, едва отхлебнули...

На приятелей обрушился ливень - холодный и темный, как сплошной океан. С холма, кренясь, вставал образ гигантской женщины, высотой с водонапорную башню. Она вставала медленно, уверенно, отражая гневным оживающим лицом вспышки молний. Пахло клевером, содранным с колхозных полей. Цветы, выстроившись венком, вознеслись над головой гигантской грязевой женщины.

Я перебил рассказ старика: уж не прошлогодний ли ураган вспомнился ему?

Пал Иваныч с обидой взглянул на меня, усомнившегося в правдивости рассказа.

- То была истинная красавица, впитавшая материальные краски родины. Ей не понравилось, как я ругал ее разными словами. В отместку обозвала меня "вредным стариком и лодырем". Я замахнулся на великолепную тетушку костылем: долой миф о любви человека к земле, которая есть не что иное, как пространственное выражение несчастья человека!

Земляная богиня выставила парящий, отсвечивающий закатом палец, и Пал Иваныч увидел, как тело его чернеет, а мясо комками отваливается с костей, вроде того, как это происходило с мертвецами, отступающими спиной назад обратно в свои могилы.

"Ах ты, оппортунистка! - вскричал ветеран. - Как смеешь ты, ставшая могилой для поколений, сгноившая миллиарды сердец, поучать меня? Умри же сама! Пусть останется подстилка камня! Да здравствует скалистый дух пролетариата!"

Громадный палец помедлил над букашечной революционной фигуркой, и убрался в поднебесье. Гигантская женщина растаяла в воздухе, а вихревые столбы угасли в оврагах.

Вновь появилось солнце. Старики, подивившись дурачествам климата, выпили еще по одной. Деревья на меже повалились, но картошка уцелела, и крыжовник не осыпался.

НА ТЕЛЕГЕ

От электрического разряда, произведенного над кладбищем, по всей округе пошел сильный дождь. Листва заблестела в пасмурном вечернем свете.

Мой пожилой спутник озирался, недоумевал: какой паразит выдумал такую глупую и вредную природу?..

По проселочной дороге волоклась телега, запряженная лошадью. Чем сильнее лил дождь, тем пронзительнее становился скрип колес.

- Шевелись, растуды твою!... - кричал возница, прикрывший голову целлофановым кульком.

Заметив нас, возница тпрукнул, телега остановилась.

- Не видал поблизости Свинкса? - спросил его Пал Иваныч.

- Как не видал - очень даже видал... Тпру-у, черт глупая, стой!.. Вылупился этот Свинкс, вроде жука навозного, из глины в овраге. Мужики с ним говорить пробовали - молчит окаянный!

- Специального человека ждет - меня! - Ветеран шлепнул себя по влажной гимнастерочной груди. Дождь утихал.

- Внушительный такой, сверкаить! - продолжал рассказ возница. - Размером с анбар. Желтый, блестить, будто жиром мазаный. Крыльями медными морду трёть, прихорашивается. На ощупь холодный, внутри что-то горячее бьется, ворочается. Мужики подходили, трогали. Зубилом хотели кусочек металла оттяпать - но у у зверя на боку даже царапин не осталося. Один чудак дрель принес - два сверла зазря иступил.

- Так он вам, ослам, и покорился! - ухмыльнулся ветеран. - Подвези нас, братец, до развилки - пора и нам в райцентр возвращаться. А Свинкса мы найдем в следующий раз...

И вот мы сидим на телеге, покачиваемся в такт шагам лошади.

Старик толкует вознице о том, что такое Свинкс. Это, дескать, высеченная из камня душа раба, выразившаяся в удивительно страшной улыбке. В ней, в улыбке этой, обыкновенная ирония масс, символ разочарованной индивидуальности. Человеко-лев, пронесший взгляд единоличника сквозь поколения, гений цивилизации, сотворивший куклу дьявола. Образ за "чичичилетия", как выразился старик, сгладился в линиях лица, облупился шарами глаз. Но изображаемый не поддался!

- Я знаю другого Свинкса! - выкрикивал старик. - Он ворочается под обломками человеческой души, пытаясь заменить товарища Совесть. Долой век, взявший безыдейную ноту! Я не позволю псу-Свинксу перекусить нравственный хребет человека.

Дождь прекратился. Вдалеке, по тропинке, ведущей в деревню Цкнтроповка, брел Платоша с мотком проволоки на плече.

Колеса телеги чавкали в жидкой колее, скользили. Лошадь с усилием плелась, вздувая мышцы крупа. Мокрая шерсть отражала блеск неба, от нее поднимались колечки пара. Кобылий зад натужно пукал свежим травяным перегаром.

- Пошла, идол ленивая. Трещи тут мне!... - ругался возница, махая прутом, сгибая спину в налипших клоках сена. Щетинистый подбородок отражался в лужах. Взглянув на бранчливого старика, возница поинтересовался:

- Ты либо двадцатитысячник Пал Иванов?

- Именно я! - Мой наставник гордо качнулся вслед за рывком телеги. - Я не простой активист, но революционер размышляющий - ревразм!

- А я Мирон! - Возница дернул вожжами, гейкнул на лошадь.

- И правда! - вгляделся в него старик, радуясь давнему знакомому. - Ведь я тебя, черта, раскулачивал, куклу у тебя отобрал...

Мирон кивнул, в глазах его вспыхнуло давнее.

КУКЛА

В нее играла дочка Мирона, сидевшая в тот день на полатях. Пал Иваныч так и цапнул у нее эту куколку, всмотрелся в расписное барское личико. И горячие блины, парящие посреди стола, приказал конфисковать. Но кукла милей материального духа пищи. Пал Иваныч не утерпел, поцеловал крошечные холодные губки - влюбился, забыв обо всем.

Девочка сидела на палатях и плакала.

"Цыц! - крикнул активист. - Кукла подобрана тобой в разгромленной усадьбе барина Тужилова, следовательно подлежит экспроприации..."

Мирон оправдывался: игрушка она и есть игрушка. Подобрал для ребенка, а то бы затоптали во время пожара. Смотрел на комиссара подобострастно, как на власть, и в тоже время с внезапно загоревшейся ненавистью.

"Молчи, кулак! Конфискую данную куклу для перевоспитания. Вступишь в колхоз - отдам назад".

Активист вышел на улицу. Куклу нес под мышкой, как полено. И была она очень мягкая и теплая, как настоящая девочка. Помощники несли блины, завернутые в холстину. Из Мироновой хаты доносились всхлипывания Марфутки.

Зинаида, жена Мирона кинулась на Пал Иваныча с дубиной, ударила по голове, сшибла картуз с высоким верхом.

"Уведите ее, но не бейте!" - Начальник продотряда решил не наказывать Зинку, подругу детства. Покачиваясь, роняя со лба кровь, пришел домой, посадил куклу на стол, сам уселся на табурет, смотрел на нее, как на живую, долгим взглядом. Кукла, в свою очередь, разглядывала его своими загадочными стеклянными глазами.

Выпив с расстройства самогонки, промыл рану на голове, затем не утерпел и опять поцеловал влажное личико. "Диалектика любви - это полное забвение мертвых!" - думал нарком, поглаживая куклу. Пил самогон, закусывал теплыми блинами. Вскоре кукла начала ему подмигивать, прелестно улыбалась, манила гуттаперчевым пальчиком.

"Не балуй, графинюшка!.." - урезонивал ее Пал Иваныч.

Вскоре семью Мирона раскулачили, отправили на далекое сибирское поселенье. В пути Марфутка заболела и умерла. Теперь уже не помнит Мирон, на каком полустанке похоронил дочку.

... - Кукла твоя цела! - сообщил старик. - Живет в сундуке, заведует моим архивом. Когда мне становится скучно, я ее достаю, сажаю на стол, напротив себя, и целую, целую, и плачу, плачу и целую. Вся зацелованная, сопливая...Глядя на меня, кукла тоже начинает плакать. А я ладонью ей глазки вытираю...

- Отдай ее мине, Пал Иванов, куклу-то! - всхлипнул Мирон. Обернулся. Глаза напряглись до белизны, сделались молодыми. - Она мне дочку, Мархвутку, заменит... Я в глуши сибирской кукол из тряпочек мастерил. Вся землянка в куклах, а я, на них глядючи, Мархвуточькю вспоминал каждый день...

- Ладно! - согласился Пал Иваныч. - Я стрелял в куклу из пистолета, чтобы покончить с наваждением, но пули мимо прошли... Живая! Приезжай, да бери ее поскорее как память житейской любви и всеобщего примирения в стеклянных распутных глазках.

- Я за куколку самогонки тебе привезу! - обрадовался Мирон. - И курицу бабка сварит, блинцов завернет...

- Твоя кукла веселенькая, - вздохнул ветеран, словно бы жалея о своем обещании такого щедрого подарка. - Песни мещанские в сундуке поет... Скажу одно: новое победило нас, оставив на память о старом цветы галюсинаций...

ТЕНЬ СТИХА

Мирон вкратце рассказал про свою жизнь: на войну он добровольцем пошел. Воевал в саперных частях, был четырежды ранен, ордена и медали есть. Смыл с себя "кулацкое пятно", и в сорок пятом вернулся в село, вступил в колхоз, ухаживал за бычками - лучший в области по привесам! Одного быка, Алмаза, таким породистым выходил, что вместе с ним ездил в Москву, на ВДНХ. Там быку серебряную медаль вручили. Быком союзного значения считался Алмаз, за его семенем в очередь колхозы выстраивались, но годы шли, и Алмаз был съеден в виде колбасы, произведенной на мясокомбинате ... Сам Мирон давно на пенсии, но продолжает работать в колхозе, выхаживает маленьких телят...

Старик его не слушал. Обернувшись ко мне, спросил: есть у народа глубинный "буревой" разум или нет?

- Если речь идет о глубине, значит "буровой", - уточнил я.

- Нет! - вздохнул старик. - Надо чтоб от слова "буря"...

Мирон шумнул на лошадь, чтобы шла быстрее, телега опять дернулась, мой старик едва не свалился. Я придерживал его за мокрое, горячее под гимнастеркой плечо. Ветеран тупо смотрел вдаль. Окаменелый, ощутимый до шуршания взгляд. С вершины холма, по свекольным грядкам, бежали ручьи. Коченеющей мыслью старик приноравливался к чему-то новому.

- Если я обманывал и мучил людей, то по нечаянности, от простоты сердца. Моя ложь, товарищи, сильнее всех ваших правд!

Решил прочитать стихотворение, сочиненное им в революционные годы:

Я - темнь земли...

- выдал он первую строчку.

- Правильно будет "тень", - поправил я его по редакционной привычке.

- Не перебивай, селькор. Я тебе не газета. Ты привык рвать металл слов, я чую сердце звука.

- Я чернозема вспых...

Голос, преображенный стихом, сам собой веялся в сырой природе.

Старик заявил: он не поэт, а революционер поэтического настроения!

Я смотрел на тележное колесо, ползущее по жидкой грязи. Казалось, оно стоит на месте, сплетая деревянными спицами невидимые времена. Стальной обод отражал небесную блестящую серость.

- Грязь ты, грязюшка! - бормотал мой наставник. - Великая притворщица, материализм крестьянства. Всю жизнь я брел по тебе - в дожди, в жару. Мальчик в рваных лаптях, с завшивленной головой. Но меня греет мысль, что я жил ради народа. Я - народный раб.

- "Рабнар", - произнес я машинально.

- Да! - горячо воскликнул старик. - Не пойму одного - где оно, новое? Как его заметить в начале века?

- Разве это грязь? - обернулся Мирон. - Вот ежели телега застрянет, тогда уж она истинная! Летняя грязь нестрашная, зато осенью она тут полная царица. Липнет к сапогам, к колесам. Будто льнет к человеку, не хочет одна оставаться под зиму. И чавкает, чавкает, кормилица, словно живьем проглотить хочет...

ЗВЕЗДА

Мутный горизонт блеснул закатным лучом. Моя старая капроновая рубашка отсырела под влажным ветром, я продрог. День, ужаленный сумерками, стремительно угасал. Огрузнели потемневшие поля. Телега остановилась возле проселка, ведущего к райцентру. За сегодняшний день мы прошли круг километров двадцать. Где-то позади слышались отдаленные возгласы - там догуливала свадьба, доносились звуки баяна.

Я помог старику слезть с телеги. Он попрощался с Мироном за руку, велел приезжать за куклой: отдам тебе назад классово-непонятную игрушку! А в нагрузку подарю собственный бюст по прозвищу Карюзлый. У гипсового урода нет носа, зато в крестьянских сенях он выглядит до неприличия ненавистным белым существом.

Мирон соглашался взять Карюзлого, и любого другого черта, лишь бы куколку свою возвернуть, Мархвуточькю ненаглядную.

Я брел один по раскисшему проселку, зная, что старик рано или поздно догонит меня. Думал о своем доме, о забытых, валяющихся где попало, в доме слой ждущей пыли.

Ключ от дома под деревянной ступенькой, заросшей травой. Он прохладный, с налипшими комочками земли, с разбахромленным тряпичным колечком, привязанным когда-то покойной матерью.

На стене комнаты, возле печки, календарь - белый тигр, оскаливший клыкастую пасть. На него с опаской поглядывал отец. И умер он в год Тигра, через два года после мамы.

Старик в дни похорон успокаивал меня: не грусти, журналист! Отдавай горе очеркам и репортажам. По словечку, по буковке, твоя тоска развеется сельскими образами. Впереди есть светлое - оно ждет нас!

Заскрипела телега, возница вскрикнул помолодевшим голосом, хлестнул лошадь.

Пал Иваныч побрел по мокрой тропинке. Он тяжело дышал, костыль елозил по грязи. Старик упал. Я тут же поднял его.

- Ради чего я своим горбом поднимал эти невразумительные времена? - бормотал старик. - Зачем воспитывал мертворожденный разум? Подлец-Свинкс! Он еще почувствует остроту человека. Долой годы зверей! Да здравствует год человека!

Резкие каркающие слова. Прохлада воздуха, блеск лужиц. Отец, где ты? Матушка, откликнись! Сестра, почему ты ушла от нас раньше всех?

Молчат серые поля. Наливаются сыростью деревья. Души моей здесь нет. Исчезла легкость сердца, парившего над этим краем.

- Где вы, где? - Голос кричит, я ничего не вижу. Сумерки закрывают глаза.

- Не горюй, сынок. Пока я с тобой, ты не сирота. Бедняки защищены, пока жив я, дядя Паша по прозвищу Социализм. Я - нищий отец этого края, склонного к одиночеству. Мой орел - мысль! Моя кровь - ненависть!

Луна подмигивает бахромчатым глазом. Старик грозится расстрелять ее без всякого протокола. Толкнул меня в бок костылем: отставить хандру!

На горизонте огни поселка, силуэт водонапорной башни.

Пал Иваныч ворчит на меня: нельзя горевать "по фактическим мертвецам", хотя они, несомненно, были хорошие люди. Душевное страдание "неполитических товарищей", вроде тебя в данный момент, имеет, по его мнению, "мелкобуржуазный'' характер.

Старик шлепает меня костыликом по макушке: до-лой оппортунистическую хандру! Мне нечего ответить неугомонному ветерану, бредущему в свой иррациональный "последний момент всего".

Хочу домой! Займем у бабки чекушку, помянем родных. Я вижу их явственно, как на картинке. Они смотрят и молчат. Старая рубашка высыхает и вновь греет меня. Стол пуст. Чистая белая скатерть. Мы будем все вместе. И больше нам ничего не надо.

Над бисером огней поселка встает крошечная путеводная звезда.

© Александр Титов, 2007-2012.
© Сетевая Словесность, 2007-2012.

Книга отзывов

НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"

Евгения (Дженни) Перова: Элизабет [Элизабет думает о бабочках. Они красивые и хрупкие. Бабочки пролетают четыре тысячи километров, чтобы заняться любовью. Через океан...] Владимир Савич: Русский день [- Поехали. - Сказал командир (синяя униформа, лысина, тщательно бритый волевой подбородок) авиалайнера и щелкнул тумблером. Натужно загудели моторы. Аэроплан...] Валерий Пайков: Раб божий [К вопросу о причинах смерти российского императора Александра I.] Владимир Орданский: На перекрестке Комсомольской и Фастфудной [На перекрестке Комсомольской и Фастфудной, / как раз за памятником Бродскому, / я встретил вас, раскосо-рыже-безрассудную, / такую плотскую...] Андрей Прокофьев: Избранные места из дневника ТП за год [Проснулась, умылась, нарядилась и пошла... УКРАШАТЬ СОБОЙ МИР!!!)))) И это отнюдь не нескромно. Потому что, как у Чехова, "все должны быть прекрасны во...] Андрей Прокофьев: Слезы стула [Пьеса инспирирована стенограммой дискуссионного круглого стола...] Юлия Тельпук: Использованный адреналин [из концов окрылённых лопастей / сопряжённый с твоим и моим / вылетает наружу и лопается / использованный адреналин...] Саша Митрофанов: Привычка к геометрии [ты не сходишь с ума это просто системный сбой / это как заглянувший в конец книги читатель / но рука нашаривает сама собой / выключатель] Читайте также: Вячеслав Баширов: Бормотание | Александр Белых: Соблазнение Ницше | Алиса Касиляускайте: Побег | Илья Криштул: Четыре рассказа | Тимофей Маляренко: Шнобелевская премия | Анатолий Николин: Рассказы | Таня Скарынкина: Ворошить голубую траву | Варвара Смолина: Нерадужная форель | Раиса Шиллимат: Одна история - война одна | Никита Янев: Адреналин | Павел Брычков: Знакомый незнакомец или В поисках героя | Андрей Бычков: Светозарное | Из австрийской поэзии | Артем Лесов: Хорошие дни | Наталья Прохладова-Темносветова: Стихотворения