Акт 4-й

Темно. В комнате широкая кровать. Виднеются три пары ног. Играет увертюра рок-оперы "Иисус Христос - супер-стар". Просыпается Мастер. Рассталкивает Маргариту.

Маргарита (сладко потягиваясь). Что, пора?

Мастер. Куда пора? Слышишь, музыка играет?

(Маргарита, ничего не ответив, проворно скакивает с кровати и быстро одевается).

Маргарита. Чего сидишь, как пень? Портки надевай!

Мастер. Зачем?

Маргарита. За тем, чтобы фужеры елдой со стола не сбивать как слон в фарфорнойлавке!

Мастер. Какие еще фужеры? (Мастер деловито натянул брюки).

Маргарита. На фуршет пойдем - нас позвали.

Мастер. Кто?

Маргарита (недовольно ворчит). Кто-то... Разговорчики в строю. А эту здесь оставим, пусть поспит бедная женщина ( заботливо накрывает Антонину одеялом).

(Сцена медленно вертится. Маргарита и Мастер выходят на лестничную площадку и звонят в соседнюю дверь под номером 50. С той стороны двери щелкают замки, и на пороге предстает сам профессор Преображенский. Он одет теперь не в хирургическую робу, а во вполне изящный лазоревый халат и турецкие туфли с загнутыми носами).

Преображенский. Милости прошу (расшаркивается перед Марагритой и Мастером, театрально отставляя в сторону руку с бокалом мелкопузырчатого шампанского).

Мастер. Рад вас видеть в полном здравии.

Преображенский. Я, как всякий персонаж, неистребим.

(Маргарита и Мастер проходят в гостиную. Сцена вертится. В комнате плечом к плечу толпится человек 50 народу. Одеты все довольно-таки пестро: один в белой мантии с красной подкладкой, другой - в кальсонах, третий - в голубом хитоне. А один упитанный мужик в сером летнем костюме отличается от остальных тем, что голова у него не на шее, как у всех, а в полусогнутой руке на уровне груди. Когда он говорит, окружающим приходится из вежливости наклоняться к этой его смешной голове. На лице его сверхестественно большие очки в черной роговой оправе, а на лысине - шляпа пирожком).

Маргарита (взвигнула от восторга). Ты его знаешь?

Мастер (морщась). Впервые вижу.

Маргарита. Ну как же - это ведь Берлиоз!

Мастер (нарочито завая). Композитор?

Маргарита. Да нет, ты ничего не понимаешь. Это тот самый, которому трамваем отрезало голову.

Мастер. А... не иначе как тем, что мы давече по-доброму подорвали.

Маргарита. Фу, какой ты скучный! Видишь, он рассказывает какой-то анекдот, а те трое, что ржут рядом с ним - Понтий Пилат, Иешуа и Воланд.

(К Маргарите и Матеру подскакивает некто - то ли грудастая кошка, то ли усатая девка).

Софа. А имя мое Софа. Пить бум?

Мастер (почесывая у Софы за ухом). Водка холодная есть?

Софа (брезгливо отстраняясь). Фр-р-р, Водяры не держим-с. Могу предложить "Дон Пириньон", "Мартель" или "Мутон кадет" из коллекции барона Ротшильда.

Мастер. Ты мне, котяра, не трынди! Будто я не знаю, из каких коллекций кадеты-мудеты бывают. Если через триста секунд холодной водки не нарисуешь, займусть скотоложеством! Гнездит оно мне, понимаешь, не-е-е держим-с-с!

(Софа ловко выпрыгивает в форточку. Мастер ловко цепляет рюмку и плескает в нее "Мартелем". К нему подваливает ублюдочного вида мужичок с жидкими усиками в разбитом пенсне и укороченных брючках).

Бывший регент. Разрешите представиться

Мастер. Кто такой?

Бывший регент. Ну как же, Бывший регент.

Мастер. А, тот самый. Забыл твою фамилию. Да ну и фиг с ней. Я с шестерками все равно не разговариваю.

Бывший регент (пятясь задом). Покорнейше прошу прощения.

(Внезапно становится относительно тихо. Тот, которого Анна называла Иешуа, взоходит на трон, услужливо сделанный окружающими из перевернутого на бок цветного телевизора Рубин).

Иешуа (поднимает руку, провозглашает басом). Всем лечь - суд идет.

(Все скоренько, как будто это ограбление сберкассы, строем лежатся на пол, но не на животы, а на спины).

Мастер. Экий голосина. Папа может плавать брассом, папа может спорить басом. Нам тоже прилечь?

Маргарита. Еще чего! Тебе к Нему, на телевизор, а я тут подожду.

(Мастер спокойно проходит и садится на телевизор по левую длань от Иешуа. Последний лениво подвигается, высвобождая для Мастера место).

Иешуа (обращаясь к Мастеру). Тронулись?

Мастер. А як же!

Иешуа. Сего числа, сего года постанавляю. Слушается дело рабы божьей Маргариты в миру Анны.

(Маргарита негромко плачет, растирая тушь по лицу).

Иешуа. Грешна ли ты дочь моя, мать твою?

Маргарита. Грешна, Ваше сиятельство, ох как грешна.

Иешуа. Будем попунктно или сразу все расскажешь?

Маргарита. Сразу, вашескоблродие, сразу-то оно и легче.

Иешуа. Ну сразу, так сразу. Прелюбодеянием занималась? С этим?

(Иешуа тыкает Мастера пальцем в бок).

Маргарита. Угу, еще как занималась.

Иешуа. Ну что думаете, люди добрые?

Голоса с пола. Стенка, вышка.

Преображенский. Свидетеля какого-никакого было бы неплохо.

Иешуа. Введите свидетеля.

(Двое здоровенных детин вволакивают вяло упирающуюся Антонину).

Иешуа. Расскажи-ка мне, Тонечка, где была.

Антонинa (залилась фальцетом). Я была девушкой юной, сама не припомню когда.

Преображенский. Антоша, ради бога увольте.

Антонинa. Так вот, в бытность мною девушкой, как-то случился со мною конфуз. Утречком просыпаюсь, а моя витту меня покинула.

Преображенский. Чего, извиняюсь?

Aнтонинa (кивает в сторону Мастера). У него спроси чего, и не чего, а кто! Села я перед зеркалом, растопырив ноги, глядь - между ними черная такая, противная дыра и из нее дует страшно, как из розетки. Я кинулась искать, и нашла мою горемыку-путешественницу. Я-то к ней никого не подпускала, а она шлюхачит около ресторана "Украина" и предлагается направо и налево, a ее высокие чины только и знай, что на больших машинах катають. Со мной даже знаться не желаить. Когда я пыталась уговорить ее вернуться взад, амбалы, типо этих, (пытается вырваться) мне чуть все кости не переломали, сказали: "Будешь клиентуру отбивать, забудешь название столицы нашей родины", - слыхали такое? Название я забуду! Да я это название с кровью матери!

Иешуа (подмигивая Мастеру). Ниче не напоминает?

Мастер. До противного похоже на мой давишний сон.

Иешуа. Действительно лед тронулся. Суд закончен, я выношу решение.

(Все встают, при этом тщательно отряхивают коленки, будто лежали не на спинах).

Иешуа. Принимая во внимание былые заслуги (пошловато ухмыляется в козлиную бороденку) подсудимой, а также чистосердечное признание...

Вбегает муж Маргариты. Голова его перевязана пестрым поясом от халата так, что он походит на индейца племени апачи, вырывшего тамагавк войны.

Муж Маргариты. Стойте, стойте! (спокойно, как на сеансе аутототренинга) Я настоятельно требую смертной казни предавшей мя жене.

Иешуа. Слово мужа - закон. Подсудимая награждается смертной казнью путем запрыгивания под поезд.

Все вокруг радостно суетятся, наполняя стаканы. Берлиоз, стучит своей головой об пол на манер баскетбольного мяча, потом довольно сносно ведет и в высоком затяжном прыжке загняет свою отрезанную голову в богемскую вазочку с тюльпанами.

Иешуа (с трудом перекрикивая воцарившийся гвалт). Ваше последнее желание, мадам.

Воланд мягко сгоняет Мастера с телевизора.

Воланд. А ну-ка, гыть отседова! (обращаятся к Марагрите) Мариша, попроси у него денег, хоть погуляем напоследок по-человецки (зычно икает. потом неуклюже крестит рот)

Марагрита (кивая на Мастера). Пускай этот проводит меня к станции, вот мое последнее желание.

Сцена поворачивается. Пол едет, как эскалатор. По линии довольно быстро идут Маргарита и Мастер.

Мастер. Куда мы идем?

Марагрита. На электричку.

Мастер. Зачем?

Марагрита. Не спрашивай. Может, раскажешь чего?

Мастер. Ну слушай, (Мастер засовывает левую руку в карман брюк, правой тщательно приобнимает свою спутницу, a затем методично ускоряет шаг), когда я служил в армии...

Марагрита. У тебя что, в жизни только армия была, почему вы мужики лишь о ней всегда и вспоминаете?

Мастер. Не перебивай, а то обижусь. Это не совсем об армии, или вернее совсем не о ней. Так вот, служил я в армии, был у нас капитан по фамилии Мересьев. Знатный мужик, по нему все офицерские жены сохли. И не потому, что он был, там, красив безумно, или в постели гож, просто он был лудшим танцором и певцом в округе. У мужика славный баритон был, когда он пел хотелось плакать. Дамы, в общем, не сдерживали себя в этом деле, а нам приходилось крепиться. Так вот, как-то раз он пошел в лес по грибы, там упал в яму, сломал ногу. Стал ползти в сторону части, перепутал направление и мощными гребками уполз в чащу. Хватились его дня через три. Жена привыкла к его "пропажам", но потом все же стали искать, и не найдя порешили, что какая-то сердцеедка его все же охомутала. Даже рапорт наверх не стали подавать, мол когда найдется, тогда и намылим холку. Ты меня слушаешь?

Маргарита. Уже да.

Мастер. А он полз днями, занес какую-то заразу в рану, и когда дополз до избушки лесника, был уже в полном беспамятстве. Тот телеграфнул в центр. Набежали врачи, его скоренько в больницу, там как водится перепутали, что-то ни туда вкатали. Вобщем, чуть до смерти не залечили, но мужик здоровейский - выжил. Но не без потерь. Девки сказывали, что он потерял мужскую потенцию до нуля, и как следствие чуство ритма и слух. Какой там петь. На танцах в ритм не попадал ни в какую. Ну я, к слову, тоже танцор еще тот, но по этому поводу не комплексую, а он сильно переживал и допереживался до суиицида.

Маргарита. Извини я тебя перебью. Меня посетила светлая мысль. В больнице очень трудно выжить здоровому. Врачи знают болезни по симптомам, а когда симтомов нет, страшно пугаются и способны на любую глупость. Если здоровый попадает в руки врачей, то его шансы выжить падают с каждым днем, причем на Западе он может сгинуть в ускоренном темпе.

Мастер. Это еще почему?

Маргарита. Там за все отвечают компьютеры, которых обучили врачи. То есть идиотизм помноженный на скорость вычислительных машин. Прости, я тебя отвлекла, так чем там закончилось?

Мастер. Под поезд Мересьев с горя сиганул (держит паузу).

Маргарита (с неистребимой надеждой в голосе). Исход летальный?

Мастер. Да нет, все обошлось. Отрезало ему ноги выше колен и все, но главное к нему вернулся от шока слух и ритм. Он с радости стал заливаться с утра до вечера и соседи тихонько снесли его в дурдом, где он научился бить чечетку на протезах и вообще стал любимцем персонала. После этого к нему вернулась потенция и встала на место "крыша", он женился на ампутировавшей его хирургичке и наделал троих детей.

Маргарита (недоверчиво). Счастливый конец?

Мастер. Подожди, это еще не все: однажды он после долгого перерыва пошел в лес по грибы и там угодил ногой в капкан.

Маргарита. Ну и...

Мастер. Что "ну и"? Обычный человек помер бы от потери крови и голода, а этот отстегнул протез и домой на одной ноге прискакал!

Маргарита. Спасибо тебе, любимый, за такое жизнеутверждающее повествование.

После некоторой паузы.

Мастер. Да не верю я в бога, не верю, можешь ты это наконец понять, а? Ну разве это так трудно?

Маргарита. Да не верь, делов куча, но неужели так трудно объяснить, почему? Я, например, верю в нечто, что там наверху...

Мастер. А вот это я просто не перевариваю. Ну если веришь, то назови это богом, нечего придумывать дурь типа "там на небе голубоглазый седовласый дедушка", найди в себе хамство и назови его богом. А ты объяснить просишь, докладаю: религиозных я не люблю, так как они норовят меня напостой убедить верить в книжки, которые были написаны пару веков назад.

Маргарита. Каких пару, ты о чем?

Мастер. Ну я огульно выразился, больше, чем пару, конечно. Книжки славные, но они, как бы это, научно-популярные, то бишь для всех. Чтобы и идиот тупорылый в них въехал, и светоч профессор. Поэтому там истины опопсованы. Я не могу верить в то, что написано не мной, хрен знает когда, человеком, который меня в глаза не видел, не могу.

Маргарита. Ты еретик, выходит.

Мастер. Э, нет! Я и атеистов не жалую. От них тот же запах: верь мне, бога нет, верь мне! Теперь я должен верить им, а не книжке, какого знойного хрена, спрашивается?

Маргарита. Так что, ты человек без веры?

Мастер. У меня есть свой собственный свод канонов, которым я свято следую, они может и более строгие, нежели религиозные, но и не без изъянов. Я не задумываясь убью того, кто причинит боль моим близким!

Маргарита. Да, тут христианские причиндалы и рядом не валялись. ОН-то сказал, что худший твой враг - домашний твой!

Мастер. А что плохого, у меня жесткая градация людей: сначала мои родители, потом моя любовь, потом мои кореша, потом мои "покойные" подруги, потом знакомые, потом враги.

Маргарита. Значит, для тебя родители важнее любимой женщины, которая, в свою очередь, важнее друзей детства? Я правильно поняла?

Мастер. Абсолям!

Маргарита. А позволь поинтересоваться, почему?

Мастер. Позволяю. Родители всегда делали и будут делать мне лишь добро, даже если я неправ, они всегда уверены в моей правоте. Любимая женщина редко предает, когда она любимая, по крайней мере не так часто, как друзья детства, и после расставания она обычно остается более-менее лояльна, и чуства не остынут типа. Поэтому я экс-подруг ценю больше, чем знакомых. Друзья - самая опасная категория, они легко переходят в разряд врагов, при этом они так много знают о тебе, что бьют сильнее всех врагов вместе взятых. Я хоть и разговорчивый такой, никогда, слышишь, никогда, в беседе с друзьями не скажу чего-то, что мне потом может аукнуться.

Маргарита. Ужас какой, с кем я, какой-то бездушный рационалист.

Мастер. Что ты любимая, все мужчины романтики, и я не исключение. Только романтик может придумать жесткую систему, а потом еще в нее и верить.

Маргарита. Так что, Гитлер да Сталин - романтики с большой дороги?

Мастер. Во-первых, они не одного поля ягоды, а во-вторых, я говорил о людях, а не о животных.

Маргарита. Как не одного? Не вижу разницы.

Мастер. А я вижу, где-то вычитал: Сталин - восточное чудовище, но от него другого и ждать не приходилось, Гитлер же - представитель цивилизации, и поэтому более страшен. Когда чудовище умно, интеллигентено - оно на редкость отвратительно.

Маргарита. Так по-твоему Гитлер - умничка, а Сталин - придурок, у которого дебил-кредит с кретин-дебетом не сходится?

Мастер. Детка, не горячись! В политике не бывает придурков, дебилов с кредитами, как ты изволила выразиться. Все они ребята с головой, которым палец в рот не клади. Если идиот, то голова его не у него на плечах, а за спиной в виде советников, которых этот дурик устраивает. Не всегда деньги, но всегда мозги стоят за политиками. Нет, не было и не будет царя-дурака. Играть, косить под дурака они могут, а вот быть - вряд ли. И вообще, знаешь, что такое политическое убийство?

Маргарита. И?

Мастер. Это когда политик заболевает, то зачастую он находит в себе силы уйти от дел красиво. Он нанимает убийц и те его убивают, в зависимости от тяжести заболевания с различной стапенью успешности. Если просто приболел, то ранят, тогда есть отмазка - мол, я через раз дышу, ибо через вас, избиратели, пострадал. Ну, а если хана - то "покойся с миром по нитке". Распутин, Кеннеди, Столыпин, Кинг, Берия, семейство Ганди, Пальме - за примерами далеко ходить на надо.

Маргарита. А Берия тут причем, его, вроде, Хрущев того...

Мастер. Никого в политике не "того" - заболел, прикинули, что так красивее. Ему сказали, что из него героя слепят, а людям позднее объявили, что он Иуда. Кто после этого Иуда, выходит? Нет в этой жизни случайностей, с богом или без, все людских рученок дело!

Маргарита. Хм, а ведь ты прав. У моих родителей огромная библиотека. Я всегда старалась читать то, что они не читали, чтобы потом расспросов не было, как мне понравилось. Так как-то я прочла Метьюрена "Мельмот скиталец". Не читал?

Мастер. Отчего же, конечно читал... Ладно, шутю, не читал, не слыхал, не видывал, я родом из глухой таежной деревни, грамотности не обучен,

Маргарита. Прекрати, я пока не встречала людей, которые бы эту книжку читали. Это английский роман 16-го или 17-го века.

Мастер. Записываю, 16-17-го века. Что, парень два века писал книжку?

Маргарита. Ты меня не слушаешь, а зря. Позднее я прочла Хорхе Луис Борхеса. В предисловии, которых ты не читаешь, я нашла упоминание ученика Борхеса - Хулио Кортасара. А у Кортасара в "Игре в классики" во второй части главного героя завут Тревеллер, что по-английски значит "странник" или "скиталец", имя, которое Кортасар позаимствовал у Метьюрена, там так написано. Понял ты, башка, что круг замкнулся? Что кто-то ведет меня по жизни за ручку? Ты это хоть способен понять?

Мастер. Не кипятись, понял, отчего же мне не понять?

Маргарита. И с тобой так же. В юности я зачитывалась Булгаковым, и на тебе, у меня теперь свой Мастер появился - ты.

Мастер. Я тоже Булгакова люблю, это мой любимый писатель.

Маргарита. Только не надо! Он любимый писатель у всей нечитающей русскоговорящей части населения земного шара. Когда ты его в последний раз читал?

Мастер. Давненько, но...

Маргарита. Ага, в период появления вторичных половых признаков, когда от любого рассказика про любовь наступал оргазм, да?

Мастер. Ну, мальчики по-другому развиваются, не так, как вы, девочки.

Маргарита. Да какая разница - мальчики, девочки...

Мастер. Действительно, разницы никакой толком...

Затяжная пауза.

Мастер. Заточил Ян де Ган остру пуку, оседлал боевого пингвина и повел отряд на Москву. Окружили они город, разложили костры - и давай уговаривать москвичей сдаться. Те ни в какую. Ну раз такая непруха, поскакал Ян де Ган впереди колонны штурмовать вражескую обитель. Скачут они на боевых пингвинах, пуками над головой машут, а москвичи в них из рогаток со стен Кремля фигачут, да еще знаешь, что удумали: заворачивают младенцев в паклю, поджигают и кидают на воинов Ян де Гана сверху. Младенцы от нечеловеческих мучений начинают несносно орать, пугают боевых пингвинов, те сбрасывают с седел воинов Ян де Гана, в общем, шум, гам, неразбериха... Cкажи мне, почему у тебя спущенка засохшая на волосах?

Маргарита. У меня, где это?

Мастер. Да вот тут, с чего бы это, спрашивается?

Маргарита. Гмн, сама не знаю, может ветром нанесло, смотри уже и станцию видно.

Мастер. Ты не уходи от ответа, а то потеряешься.

Маргарита. Ну что ты привязался, ну спущенка, так спущенка, может и твоя со вчера.

Мастер. Нет уж, мою "со вчера" ты смыла, когда душ у Тоньки принимала.

Маргарита. Слушай, а ты ревнивец, как я посмотрю. У меня еще и муж есть.

Мастер. Ну и что, у меня тоже есть.

Маргарита. Как есть? У тебя жена есть?

Мастер. Шучу, нет у меня никакой жены. Это я как-то по улице шел, и на моих глазах южный гость приставал к блондинистой даме. Она, чтобы от него отвязаться, грозно заявила: "Мужчина, куда вы, у меня же муж есть!" На что тот спокойно ответил: "Ну и что? У мэня тожи..."

Маргарита. Ха-ха-ха! А я как-то шла по улице и своими ушами слышала, как один малыш, годиков трех от роду, сказал тому, что постарше: "Ты наглец и пошляк".

Мастер. Да, но ты ушла от ответа, откуда дровишки?

Маргарита. Не скажу, пускай это будет моей маленькой тайной. Ну что ты надулся? Хорошо, поверь мне, что ты узнаешь правду, и очень скоро.

Дорожка по которой шли Маргарита и Мастер останавливается. Они подходят к краю сцены. За их спинами снуют люди. Раздается звук подходящей электрички. Сверху по дуге летит Сержант. Толкает Марагриту. Марагрита стараясь устоять на ногах, пытается ухватиться за стоящего рядом Мастера, который в свою очередь выходит из равновесия, штопором начинает падать на нее. В ужасе, Марагрита прокидывает массивное тело мимо себя. Гул электрички переходит в скрип тормозов, перемешанный с истеричными женскими криками. Мастер падает в зал и закатывается под сцену. На сцену выпрыгивает, подобно футбольному мячу, голова мужчины. Марагрита снимает с плеч белый оренбургский платок, заворачиваета в него голову и начинает мило лыбиться, повторяя как молитву: "Главное всегда улыбаться, главное всегда улыбаться"... К ней подходит Иешуа, одетый в белые одежды без намека обуви на ногах. Смачно целует Марагриту, отрывисто хлопает ее по заднице, а затем парочка премедленно удалиляется. Сцена поворачивается.

Кабинет Мастера. Идеально чисто. На стене портрет Сент-Экзюпери в военной форме, в золоченой рамке. Гладко выбритый Сержант сидит за столом, не курит, методично рвет бумагу. Входит Маргарита II.

Маргарита II. Здравствуйте, господин старший капитан.

Сержант. О, да вы и в званиях рабираетесь.

Маргарита II. А как же, все-таки папа - кадровый военный.

Сержант. Так что у вас, позвольте поинтересоваться?

Маргарита II. Вот (выставляет грязную, потертую хозяйственную сумку на стол).

Сержант. И что там?

Маргарита II. Что-что, голова конечно, вашего предшественника.

Сержант. Мастера, что-ли?

Маргарита II. Не знаю я про мастера-швастера, а то, что он меня утомил своими домогательствами, вот это я знаю.

Сержант. Так, рассказывайте, гражданочка, как все у вас было. Да, а зовут вас как?

Маргарита II. К. меня зовут. Ка, Ка, чего тут непонятного, а вообще я Анна Керн. Но в подъезде на табличке хулиганье местное все время на "Хер" исправляли, пришлось мужу затереть стамеской все после "К", так с той поры ко мне и прицепилось.

Сержант. Ах, Керн значит, Анна, а по отчеству?

Маргарита II. Ой, пошто оно вам. Или у вас все тут на литературе шизанутые? Этот ваш мастер-фломастер узнал про Анна К. и решил, что я Анна Каренина, он же Михаил Вронский, вот, мол, и нашел он свою судьбу. И вечерами меня букетами цветов пугал, и мужу морду бил, спасу от него не было. Особенно страшно становилось, когда я на дачу ехать собиралась, он все думал, что я от любви под поезд сигану, и кидался меня от вагона оттаскивать. Стыдища. А потом пришли какие-то мальчики и принесли вот голову эту и записку последнюю.

Сержант. А можно... позволите записочку лицезреть?

Маргарита II. Неа, ее кровянка так загадила, что пришлось выкинуть за ненадобностью.

Сержант. Да, дела... Но зачем мне его голова тут? В морг ее нужно или на экспертизу... У меня и холодильника нет. Ко мне-то зачем?

Маргарита II. К вам зачем? А вот зачем: хоть режьте, больше так жить не могу! Пока не глянете, нет ли у вас чего на меня в досье, не уйду!