Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ

Наши проекты

Теория сетературы

   
П
О
И
С
К

Словесность




ТЕМА  ЧУДОВИЩ  IN  E-min


Летова памяти


Adagio. В общем, добавляет старый Тупак (выдержав в этом месте соответствующую паузу), люди Деревни были готовы резать друг другу глотки.

Старый Тупак действительно стар, он старше всех в Деревне. При этом отнюдь не возникает впечатления, что ему пора собираться в путь-дорожку. Наоборот, задумываешься о бренности и незащищенности всего, что не Тупак. Его глиняный прищур, его тяжелые руки, синие от наколок сплошной страшной синевой, его сапожищи, облепленные грязью, его хтонический перегар. Обстановка маленькой придорожной корчмы, где мы сидим, кажется наспех слепленной из папье-маше.

Понятно, что Тупак на это клал с прибором. Зато окружающим здорово не по себе, и в особенности тому парню за стойкой, он же и бармен, и кассир, и хозяин заведения. Парень пучит глаза и выдвигает челюсть, изображая борьбу с послеобеденной дремотой. На самом деле это стылое оцепенение жертвы. Посетителей немного и становится все меньше, они кукожатся и тают со слабым мерцанием, стоит только Тупаку навести на них свое рептилье око.



Presto. Если верить Тупаку, Беглецов было трое. Припасы кончились на шестые сутки. Того бедолагу причислят к лику святых задним числом.

Памятник Беглецам по сей день возвышается у хозблока. Издали кажется, будто он слеплен из хлебного мякиша. Первый сидит на корточках по старой каторжной привычке, Второй обнимает брата за шею, другой же рукой то ли показывает куда-то вверх, то ли, наоборот, грозит небесам.

Имена героев не сохранились. Известно, что вскоре, не поделив смазливого парнишку из вновь прибывших, они воспылали друг к другу лютой ненавистью. Поединок на ножах у Гнилого лога. Глоток вонючего спирта, который маньчжуры проносят через границу в бычьих мочевых пузырях, запрятанных в шаровары. Сердитое багровое солнце. Умри сегодня, гад, а я завтра.

Так оно, к слову, и вышло.

Не то чтобы люди узнавали о Деревне по каким-то тайным каналам - нет, скорее сбитые в кровь, покрытые язвочками "китайской розы" ноги сами вели их сюда. Когда впереди нет света, идешь больше на запах, говорит Тупак, склонный в силу возраста к глубокомысленным обобщениям.

Слабые, как положено слабым, гибли в трясине, становились добычей диких зверей, а то и, наполовину сойдя с ума от настырного гнуса, возвращались назад. Там, у запретки, их уже ждали. Собаки, чуя близкую забаву, рвались с поводков. Румяный прапорщик поправлял портупею, вспоминая о любимой девушке в городе Тугарине, куда он скоро поедет в отпуск.

Сильные же добирались до Деревни, шатаясь от голода и потери крови.



Sostenuto. Первое время люди Деревни пробавлялись набегами на соседей. Вниз по течению Бултыша обитали кроткие луноликие хлысты, давно отрезанные от мира, коим, как они полагали, по сю пору правит Петька-Антихрист. Зато выше стояли богатые крепостцы, окруженные рвами и частоколами. Там жили солдатские вдовы. Они жгли тайгу, распахивали пустоши, сеяли рожь, а в случае тревоги поднимались в ружье, как одна. Отец Тупака с гордостью показывал сыну глубокий темный шрам на запястье, оставленный зубами озверевшей бабы, когда гогочущая орава волокла ее в молодой ельничек. Эта крепкая коротконогая женщина выносила в своем чреве Тупака и двух его братьев.

Так в Деревне появились женщины, скот и даже рабы, чтобы пасти скот и возделывать землю. Цивилизация с ее крикливыми чудесами пришла значительно позже.

Старый Тупак делает едва уловимое движение бровью. Хозяин стряхивает лживую дремоту и спешит к нам с двумя бутылками темного пива. Тупак поддевает пробку ногтем. Бутылка говорит:

- П-с-с-сссст, чпок!



Agitate. Люди Деревни проморгали опасный момент, когда Деревня впустила в себя внешний мир, а он давай раздуваться, как базарный мыльный пузырь, отражая то, чего нет, что не попробуешь на зуб и не зажмешь в кулаке.

Казалось бы, дрянь, дешевые фокусы для фраеров, но стоит незрелой душе один раз засмотреться на эти разноцветные блики - и пиши пропало.

На очередной сходке ржавый вор по кличке Рафа неудачно выразился насчет сырого мяса, тайное пристрастие к которому, он слыхал, многие сохранили по сей день. Каковое пристрастие, по мнению Рафы, суть пережиток диких времен и причина расстройств кишечника, частых у жителей Деревни. На первый раз Рафу простили, посоветовав не умничать.

Затем появились пророки и предтечи, неубедительно толкующие о мессии, который избавит Деревню от наступления сучьего мира.

Это уже была внутренняя капитуляция.

Сучий мир тоже не дремал. На том берегу Бултыша, аккурат напротив Деревни, за одну ночь вырос рабочий поселок с трактиром, крашенным в три казенных цвета. Закололи слух новые слова: телетайп, целлулоид, аэроплан.

Все чаще то один, то другой из молодых задумывался, словно проваливался в некую запретную область, застыв на корточках и напрочь позабыв о приклеившейся к губам подсолнечной шелухе.

И тогда кто-то очень глупый или, наоборот, чересчур умный пустил слух о чудовищах.



Posato. Вверх по течению был кирпичный завод, принадлежавший, как говорили, Главному Суке здешних мест, который кем-то там приходился государю императору.

Весьма кстати пьяный ачинский мещанин, возвращаясь с неудачных торгов, вывалил со зла несколько возов красной глины в реку - а дальше пошло как по-писаному. Тут же заговорили о казнях египетских, светопреставлении и обо всем таком прочем, что только и занимает досужие умы простолюдинов.

Через несколько недель к Главному Суке привели низкорослого человека с куском черного кровоточащего мяса вместо лица. Человек этот на далее как полчаса назад, хорошо выпив и закусив в трактире, распространялся о перерожденцах.

Выяснилось, что поколотили его главным образом за неплатежеспособность и наглые городские шуточки, с которыми он приставал к бабам. Главный Сука брезгливо шевельнул толстыми пальцами, низкорослого поколотили для порядка еще немного и отправили под конвоем в город (он оказался беспаспортным), но жуткое слово было произнесено вслух.

Перерожденцы-де, по словам городского болтуна, жили в ямах, наполненных стоячей дождевой водой. Она же, эта мертвая вода, текла в их жилах вместо крови. Питались диким медом, болотными газами, кладбищенской земляникой и душами христиан. Принесло их на наши головы красным ветром с ерманской стороны.

Их царя звать Иеровоам Последний, он спит в трухлявом дупле, а как проснется, тут и конец всему.



Lento. Тертые люди Деревни сперва только посмеивались над этими небылицами. К тому же молились они уже давно не бледному христианскому богу, а своему собственному божку по кличке Сивый - слепому вселенскому урке с очень длинными и цепкими руками. Но когда в ночь на Новый 1909 год у сводной сестры Тупака пропала из люльки двухмесячная дочурка, в Деревне перестали смеяться.

Ни поход по льду на тот берег, ни жестокое избиение заречных (а заодно и подвернувшегося пристава) не вернули ребенка к жизни. Ее нашли утром в сугробе. Крошечное худое тельце было иссиня-белым и слабо светилось изнутри. Обезумевшая мать попыталась разжать пальчики - они отломились со стеклянным звуком.

Из девочки не вытекло ни капельки крови. Нисколько не удивительно, учитывая зверский мороз, непривычный даже для тех мест. И все же в толпе заволновались. Кое-кто, пряча глаза, хмуро и неумело крестился. Маленькую покойницу сожгли под завывания матери.



Vivace. К лету даже очень умные гады уже не помнили, что это они распускали страшные слухи, а если б и вспомнили - сочли бы за лучшее промолчать.

Рафа, частенько ошивавшийся в трактире, был допрошен с пристрастием - не видел ли чего, не слышал ли? Рафа нес полную чушь, но вдруг обмолвился (к тому времени гнус покрыл его, раздетого и привязанного к сосне, почти целиком), что перерожденцы потому и перерожденцы, что умеют притворяться обычными людьми. То есть они были людьми, пока их не укусил в сердце громкий мотылек. С этого момента они уже не они, а полые людские оболочки, разгуливающие среди живых. Отличить перерожденца можно по темному родимому пятнышку на нижней губе.

Сообщением Рафы заинтересовались, страдалец был развязан, но, к сожалению, ничего путного больше не сказал. Тогда помянули ему сырое мясо - и в тот же вечер Рафа сменил золотую масть на дырявую.

Неделю спустя торговку по кличке Двужилка нашли в бане убитой. Кто-то надвое развалил ей голову топором, как арбуз, а после изнасиловал. Двужилкина смерть, до поры неведомая ни ей, ни людям, росла у нее под губой в виде здоровенной бордовой бородавки.

Сводная сестра Тупака открылась, что она сама спьяна выбросила дочку на мороз, озлившись на беспрерывный плач. Ее признали перерожденкой и утопили в Бултыше. Точнее, сперва утопили, а потом признали.

При встречах люди Деревни напряженно всматривались друг в друга, как в чужих - и понемногу становились вправду чужими. Если на больную голову слишком долго глядишь в темный угол, боясь увидеть мертвого младенца, в конце концов обязательно его увидишь, комментирует старый Тупак.

В общем, в Деревне намечалась большая резня, совсем как в добрые старые времена.



Amoroso. Старый Тупак прерывает рассказ, чтобы соорудить самокрутку. Для него это целый ритуал. Пока он уминает коричневый табак и скользит языком по краю бумажки, проходят десятилетия: грубые подростковые забавы, вкус кожи маленького веснушчатого наложника, выбитый из рогатки глаз, смерть отца, ночные вылазки на Энский тракт, неурожайные годы, смерть жены и первенца во время эпидемии "китайской розы", подавление бунта дырявых на строительстве плотины через Бултыш, смерть друзей, коронация в законники.

На самом деле тогда Тупак спас людей Деревни от самих себя. Он обнаружил настоящего перерожденца.

Враг замаскировался лучше некуда. Оказывается, все эти годы он работал под деревенского дурачка Аношу. И насчет отличительного знака, этой чертовой родинки на губе, все было продумано с самого начала. Когда Аноше шел седьмой годик, взбесившаяся кобыла ударила копытом ему в лицо. У него были чудные огромные - "такие синие, что аж белые", как сказала одна разбитная бабенка - глаза, а на остальное лучше было не смотреть.

Аношу все любили, потому что таких любить легко. Он делал все, что вздумается: мазал лоб и ладони говном, пугал девок, обнажая торчащий уд, разорял птичьи гнезда, лазил в дупла и ел дикий мед, не обращая внимания на разъяренных пчел. За этим занятием Тупак его и застал.

Странно, но в Деревне нисколько не удивились открытию. Люди как бы умиротворились тем, что вот наконец узрели перерожденца, а он совсем нестрашный, давным-давно знакомый, почти родной.

Тем не менее посмотреть на Аношу в его новом качестве ходили целыми семьями. Приезжал даже Главный Сука на чуде из чудес - зловонной безлошадной повозке, постоял минутку, сунул сквозь прутья длинную карамельку в пестрой обертке и уехал. Дурачок сидел в новенькой березовой клетке, обряженный для смеха в вывернутый тулуп. Ему приносили сладкую репу и калиновый взвар в туесках. Аноша объедался и обпивался - наверное, впервые в жизни - курлыча от удовольствия.

Старый Тупак сейчас уже не помнит, как звали ту девчонку в не по возрасту коротком платьице линялого цвета. Помнит только, что нос у нее был вечно облуплен, а круглые загорелые коленки - в подсыхающих болячках, вот и все. В первый день она хохотала громче всех, глядя, как Аноша трясет своей соломенной головой и скалит длинные лошадиные зубы, расправляясь с вареной требухой. Потом вдруг примолкла и посмотрела на Тупака так, что ему захотелось по-маленькому, как в детстве, когда уж очень сильно напакостил и все об этом узнали. С тех пор он почему-то больше не испытывал гордости за поимку Аноши. А девчонка стала приходить к клетке каждый день.

Ну и, само собой разумеется, однажды дверца клетки оказалась незапертой. Здесь старый-престарый, дряхлый-предряхлый Тупак начинает засыпать на глазах, путаться и сбиваться, шамкать и мямлить - того и гляди, рассыплется мелким речным песочком. В общем, внятных объяснений - кто? как? почему? - от него не добьешься.

А нам и не особенно нужны его объяснения.



Allegro assai. Прошло две недели, прежде чем их нашли. Они прятались в покинутой медвежьей берлоге, вот дурачки, медведи же иногда возвращаются в покинутые берлоги. Они жили там как муж и жена. Целых два раза они жили как муж и жена, сказала с вызовом девчонка, и ее отец и братья сразу стали очень бледными и серьезными. И еще девчонка сказала: не трогайте его, падлы, не трогайте его, он добрый, куда вы его, зачем, он же добрый, он же ничегоничегоничегошеньки, ну, пожалуйста, родненькие мои, не трогайте его никуда.

Тупак не пошел с остальными в тот старый сарай на окраине Деревни. Он не заметил, как сзади к нему подошел вор по кличке Щетина, бренча оловянной ложкой об оловянную же миску. У заречных Щетина прослыл духовидцем - слава смутная и лукавая, ничем не подтвержденная, но тем более прочная. В Деревне были уверены, что Щетина просто маленько двинулся головой на общем фоне.

Щетина сказал: я бы не хотел знать, что там сейчас происходит. Но моя беда в том, что я прекрасно отдаю себе отчет, что там сейчас происходит. И еще он сказал: велико милосердие Сивого. Он отпускает нам жизни ровно столько, чтобы мудрые не успели обрести силу, а сильные - набраться мудрости. И это для нашего же блага.

Сукой мне быть, добавляет старый Тупак, если я понимаю, что он хотел этим сказать.




© Алексей Сомов, 2008-2018.
© Сетевая Словесность, 2008-2018.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Макс Неволошин: Психология одного преступления [Это случилось давным-давно, в первой жизни. Сейчас у меня четвёртая. Однако причины той кражи мне все ещё не ясны...] Тарас Романцов (1983 - 2005): Поступью дождей [Когда придёшь ты поступью дождей, / в безудержном желании согреться, / то моего не будет биться сердца, / не сыщешь ты в миру его мертвей, / когда...] Алексей Борычев: Жасминовая соната [Фаэтоны солнечных лучей, / Золото воздушных лёгких ситцев / Наиграла мне виолончель - / Майская жасминовая птица...] Ирина Перунова: Убегающая душа (О книге Бориса Кутенкова "решето. тишина. решено") [...Не сомневаюсь, что иное решето намоет в книге иные смыслы. Я же благодарна автору главным образом за эти. И, конечно, за музыку, и, конечно, за сострадательную...] Егавар Митасов. Триумф улыбки [В "Стихотворном бегемоте" состоялась встреча с Валерией Исмиевой.] Александр Корамыслов: НЬ [жизнь на месте не стоит / смерть на месте не стоит / тот же, кто стоит меж ними - / называется пиит...]
Словесность