Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




Женоненавистник



Неизвестно откуда появившийся официант ловко переменил пепельницы, посмотрел на меня с сожалением и внезапно исчез.

От усталости и яркого света болели глаза. Во рту пересохло совершенно, вместо языка чувствовался толстый кусок наждачной бумаги. Голова раскалывалась, виски пульсировали жаркой ядовитой болью. Мышцы шеи затекли, ныли и при каждом неосторожном движении неприятно сдавливали позвоночник. Лоб и плечи горели, ноги стали ватными. Откуда-то доносилась совершенно идиотская песня; пробиваясь сквозь какофонию громоподобных ударов музыки, противный мужской голос раз за разом надрывно сообщал, что "я не буду тебя больше ждать никогда". Весь этот кошмар просачивался через уши в мозг, где взрывался новыми ритмичными вспышками боли.

Маленькая стрелка на круглых настенных часах замерла против цифры "8". Это означало, что в редакцию звонить было бессмысленно, на презентацию "Клуба Новых Холостяков" я опоздал, Светлана Михайловна наверняка обзванивает все морги и бордели, и, соответственно, о завтрашней игре в кегли, сауне, холодном пиве и преферансе можно забыть.

Выругавшись про себя и собрав последние остатки сил, я прочитал два заключительных абзаца, бросил толстую тетрадь на стол и зажмурился. Перед глазами поплыли радужные круги. С трудом разлепив веки, я посмотрел на сидящего по другую сторону стола человека.

Все в нем было плохо. Во-первых, он был писателем. Во-вторых, он считал как себя, так и свои рассказы талантливыми. В-третьих, обладал темпераментом, похожим на помесь Жириновского с курьерским поездом. В-четвертых, я не видел ни единой возможности избавиться разом и от писателя, и от его ужасных рассказов, и от его чудовищного темперамента.

- Ну как? - с идиотской надеждой в голосе спросил писатель.

- Отвратительно. Никуда не годится. Это не рассказы, а черт знает что такое!

- Все одиннадцать? Вам не понравился ни один рассказ из одиннадцати?

- Совершенно верно. Мне не понравились все одиннадцать рассказов, все шестьдесят четыре страницы. Более того, если бы мне понравилось хоть что-нибудь из вашей писанины, владелец журнала вытолкал бы меня в шею и назначил на должность главного редактора нового человека.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что писатель смущен, растерян и мучительно ищет слова оправдания. На самом же деле, это хищное животное в очках и дешевом клетчатом пиджаке просто замерло перед очередным прыжком.

- Вы являетесь главным редактором одного из самых популярных и уважаемых журналов для мужчин... - продолжил пытку мой истязатель.

- Вот именно, что для мужчин, - я задохнулся от негодования. - Наша целевая аудитория состоит в подавляющем числе из мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти четырех с половиной лет, три четверти из которых женаты. Для нормальных мужчин, заметьте! Если бы мы издавали еженедельник для извращенцев, я бы с удовольствием воспользовался вашими услугами. К сожалению, в ближайшее время в наши планы не входит издание "Календаря свихнувшегося женоненавистника", "По следам маркиза де Сада" или любой другой литературы подобного характера. Наш журнал не распространяется в психиатрических лечебницах, тюрьмах и следственных изоляторах. Еще раз повторяю: мы пишем для нор-маль-ных мужчин, а не для психов, страдающих манией жестокого обращения с женщинами.

- Но ведь я пишу правду, - упрямо сопротивлялся писатель.

- Правду? - моему возмущению не было предела, - правду?! Это, - я схватил со стола тетрадь и затряс ею в воздухе перед самым писательским носом, - это бред человека с серьезными нарушениями психики. Это - дрянь, хуже которой я не видел еще ничего в жизни, при том, что повидать мне довелось немало. Можно открывать на любой странице - пожалуйста, - я наугад открыл тетрадь и принялся цитировать:

"...Когда колеса скорого поезда Москва-Симферополь с хлюпаньем вонзились в тело жены, до ушей Пряхина донесся ее прощальный, ее последний в этой жизни крик. Ничего прекраснее этого звука Пряхин не помнил. На душе его стало легко и безмятежно, он показался себе птицей, вырвавшейся из клетки и рассекающей грудью теплое, ласковое, солнечное весеннее небо..."

Я перевернул пять или шесть листов.

"...Нет! - с ужасом вскрикнула Семипалова. - Ты не сделаешь этого!"

"Я уже сделал это", - твердо возразил Семипалов, одним-единственным мощным ударом ледоруба перерезав страховочный канат.

Тело его супруги медленно отделилось от выступа, взмахнуло руками и стремительным камнем рухнуло вниз, в пропасть, в черную туманную бездну пустоты, туда, откуда ничто никогда не возвращается. Крик ее, разбившийся о скалы, отразился от стен ущелья и многократно повторился гулким высокогорным эхом. С ближайшей вершины взвились два стервятника.

Семипалов улыбнулся, запрокинул голову и раскатисто захохотал..."

Я перелистал еще несколько страниц.

"...Жан смотрел, как его невесту затягивает в огромную мясорубку, как ее ногти скользят по зеркальному серебру холодного металла, как ее искаженное страхом и болью лицо застыло пронзительной маской отчаяния, как вздымаются и опускаются лезвия гигантских ножей. Он не испытывал ни малейшей жалости. "Я свободен!" - шептали его пересохшие губы..."

Я брезгливо захлопнул тетрадь и швырнул ее на колени писателя:

- Это - диагноз, а не литература. За любой абзац, повторяю, любой, вас можно и даже необходимо изолировать от общества и пожизненно упрятать в клинику для умалишенных писателей, помешанных на расчленении жен своих героев! Если опубликовать даже тысячную часть вашего бреда, читатели разорвут меня в клочья!

- Напротив, читатели будут вам благодарны, - возразил сумасшедший в клетчатом пиджаке, - особенно те три четверти, о которых вы говорили. Хотите еще кофе?

- Я не хочу кофе!!! Я хочу, чтобы вы немедленно убрались отсюда к чертовой матери! Я хочу, чтобы вы прекратили мучить меня своей отвратительной писаниной! Я хочу, чтобы вы оставили меня, мою секретаршу и мой журнал в покое! Наконец, я хочу домой!!! - вылетело на одном дыхании. Меня трясло.

Сумасшедший задумался. Он сидел наморщив лоб и играл обручальным кольцом, вертя его вокруг короткого пальца с треснувшим посередине ногтем.

- Хорошо. Я оставлю вас в покое. Я не буду приходить к вам в редакцию, я не буду беспокоить вас телефонными звонками. Я исчезну из вашей жизни. Только с единственным условием, - писатель смотрел прямо перед собой.

Я ждал.

- Сейчас ровно половина девятого. Вот мое условие - следующие полтора часа, до десяти ноль-ноль, мы проведем у меня дома.

- Ни за что! - с ненавистью выплюнул я.

- Подумайте, - пригрозил писатель, скрещивая руки на груди, - дело ваше...

Глаза закрылись сами собой. Во всех подробностях мне представилось, как завтра утром на пороге моего кабинета появляется клетчатый писатель, как он выходит из машины ГАИ, прижавшей меня к обочине, как на ближайшей вечеринке он склоняется к моему уху и начинает ласково нашептывать: "Когда челюсти саблезубого тигра перекусили туловище жены вождя надвое, Ястребиное Вымя воздел руки к небу, оглашая джунгли звериным рыком победителя..." И я сдался:

- Хорошо. Будь по-вашему. До десяти...

Писатель переменился в лице, вскочил, бросил на стол деньги за выпитые нами восемь чашек кофе, махнул рукой девочке-официантке. Глаза его блестели. Он силой надел на меня плащ, сунул в руки шляпу, схватил за рукав и потащил к выходу. Меня тошнило.

Естественно, на улице шел дождь.

* * *

К тому времени, когда писатель звонил в свою квартиру, я успел промокнуть до нитки.

Дверь нам открыла женщина непонятного возраста. Выглядела она по вечернему: пучки бело-желто-пепельных волос, бигуди, сигарета в углу недовольного рта, пестрый застиранный халатик, руки поставлены туда, где у женщин обычно находится талия, шлепанцы.

- Та-ак, - прогремел ее густой бас, - где ты шлялся? Почему в пять тебя не было у Семиных, я туда звонила? Где картошка и стиральный порошок, я тебя спрашиваю? Кого это ты в дом привел на ночь глядя? Почему ты молчишь? Ты что, оглох, что ли?

- Здравствуй, Лизонька, - заискивающе улыбнулся писатель. - Познакомься, это Николай Сергеевич, про которого я тебе говорил.

Я снял шляпу, вылив с ее полей на пол полведра дождевой воды. Женщина всплеснула руками, открыла рот и перешла на баритон:

- Ах, Николай Сергеевич, я столько о вас наслышана! Ах, проходите сюда! Давайте же ваш плащ, так... Вот, пожалуйста, вам тапочки, они мягонькие! Проходите на кухню, Леша сейчас кофе сварит...

При слове "кофе" я чуть не потерял сознание.

- А ты чего стоишь? - вопль в сторону Леши. - Марш в ванную мыть лапы! Сколько раз нужно напоминать? Одно и тоже, одно и то же!

Писатель скрылся в ванной. Лизонька сменила гнев на милость, переключаясь на меня:

- Ах, Николай Сергеевич! Как хорошо, что вы нашли время заглянуть к нам. А я все твердила моему остолопу: вот, посмотри, все нормальные люди давным-давно занимаются серьезными делами. Орлович, к примеру, нефтью торгует и супруге своей каждый месяц презенты делает - шубу там, или колечко какое. Вы вот журнал издаете, уважают вас. А мой?

- Что - ваш? - не понял я.

Из ванны послышался грохот, как если бы упало что-нибудь железное.

- Растяпа! - заорала Лизонька в сторону источника раздражения. - Вот видите, - улыбнулась она мне. - Ничего не может сделать по-человечески. Я с ним все свои нервы последние расстроила. Другие своих жен на руках носят, на Золотые Пески разные отправляют, пылинке не дают упасть. А мой даже посуду вымыть не может, чтобы пятен не осталось. На прошлой неделе вообще утюг сжег, представляете?

Я представил писателя в клетчатом пиджаке, сжигающего утюг, моющего посуду и одновременно слушающего свою жену. Меня передернуло.

- А знаете, что я думаю? - елейно пропела суженая клетчатого писателя, скрывшегося в ванной. - А возьмите вы его к себе. Вы человек известный, порядочный. Вы не смотрите, что он у меня такой дурак, он бумаги разносить может, или почту разбирать. А если бы вы слышали, как он на гитаре играет - загляденье! Ле-е-е-е-е-е-ша-а-а-а-а!

Мысли сбились в одну большую серую кучу. Перед глазами писатель в клетчатом пиджаке, бигуди и шлепанцах одновременно бил чечетку, играл на гитаре, разбирал почту, мыл посуду, сжигал подряд несколько утюгов и разносил почту...

- ... Появился, да?!! Чем ты в ванной занимался столько времени? Посмотри на свои руки, что, нельзя было их вытереть насухо? Боже мой, у других - мужья как мужья, а ты... Орлович, к примеру, нефтью торгует и супруге своей каждый месяц презенты делает...

Дальше я ничего не слышал. Казалось, что я лечу вдоль длинного тоннеля, несущего меня в неизвестность. Я проношусь сквозь время, чувства, мысли и расстояния. Навстречу попадаются саблезубые тигры, недавно перекусившие чьими-то женами; гигантские мясорубки, перемалывающие женские тела дюжинами; костры с корчащимися на них ведьмами; пачками летящие в пропасть блондинки; поезда, размалывающие все повстречавшееся на путях женское в кисель... Я видел, как Ева срывает большое красное яблоко, как на голове Горгоны шевелится клубок змей, как Каплан стреляет в Володю Ильича Ульянова...

- ...И вообще, ты не на что не способен! - вернул меня к жизни фальцет жены писателя в клетчатом пиджаке.

- Сударыня, - простонал я, - вы не могли бы... оставить нас вдвоем с Алексеем Владимировичем... Буквально на пару минут...

- С Лешкой-то? - супруга писателя недовольно вскинула брови. - Ну, Николай Сергеевич, если вы так хотите... - она покинула кухню.

Я схватил писателя за руку и заглянул ему в глаза:

- Алексей Владимирович, голубчик вы мой, послушайте... Ради Христа, прошу вас, помогите! Выведите меня отсюда! Я... я обещаю опубликовать два...

Писатель правой рукой показал мне три пальца.

- ...Хорошо... Три любых ваших рассказа... Только, друг вы мой, уберите меня отсюда!..

- Обещаете? - мрачно спросил несчастный в клетчатом пиджаке.

- Клянусь! - выпалил я и принялся трясти руку бедного писателя.

- Идемте! Быстрее! - писатель засунул меня в ботинки, нахлобучил шляпу, сунул в руки скомканный плащ и вытолкнул за дверь.

Я выбежал из парадного. На улице шел дождь. Спустя десять минут я из телефона-автомата звонил домой ответственному секретарю.

- Алло, Колька? - ответил заспанный голос. - Ты что, сдурел?

- Слушай меня внимательно, - я сжал трубку до боли в пальцах, - я заболел. Вернусь в Москву через две недели. Ты остаешься за главного. В следующие два номера ты ставишь рассказы Алексея Несчастного. Ты меня понял?

- Понял. Но...

- Отлично! - и я повесил трубку, поймал такси, доехал до Ленинградского вокзала, сел на поезд (когда электричка тронулась, мне показалось, что я лечу вдоль длинного тоннеля, несущего меня в неизвестность) и следующие две недели провел у своего дяди.

Когда я вернулся в Москву, выяснилось, что тираж журнала вырос втрое.

Апрель 1996




© Норвежский Лесной, 1996-2021.
© Сетевая Словесность, 1998-2021.





 
 

Описание макита у нас.

makitainstrument.site


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Максим Жуков: Тет-а-тет и визави [Может, сам так решил, может, звезды сошлись - / Ни своим, ни чужим неподсуден - / Перед вами стою: патриот, крымнашист / (Виноват, разумеется, Путин)...] Борис Фабрикант: Сувениры из детства [И в этих декорациях... Не так! / В их смене мы свою играем роль. / Ты думал, репетиция? Чудак! / Ты думал, ты король?..] Сергей Сущий: Надежда в сорок ватт [всегда течет у гераклита / таится в кране ниагара / скажи-ка дядя ведь недаром / быть некрасивым знаменито...] Ирина Фещенко-Скворцова: Ибис [Сила женщины в слабости... / Ах, мне с памятью сладить бы, / Память прожитой сладости, / Память трепетной радости...] Юлия Самородова: Планета взрослых [О чём кричу, когда молчу? / От этих криков откровенных / ночь, уподобившись мячу, / всю ночь колотится об стену...] Александр Хан: Уравнение длиною в жизнь [Встающей затемно прохладным утром матерью, / стирающей в прозрачной волге простыню, / смотрю, как медленно дрожит вода, / и прикасаюсь к ней молчанием...]
Словесность