Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность



СИЗИФОВ  ТРУД




      ГЛИНА

      1

      Как хочется тебя назвать...
      вдохнуть предгрозовую пряность,
      окинуть взглядом стол, кровать,
      и что там до тебя осталось --
      узор на ткани, кружевной
      налет,
      просвет,
      треть занавески,
      орех за рамою двойной
      и ветка согнутая -- с треском
      по шитым-перешитым швам
      расходится слоеный вечер.
      Из слоя сотого восстав,
      ты обнажишь лицо и плечи,
      и все, что не обнажено
      доселе потаенной створкой
      пра-зрения. Ты день, ты ночь...
      ты ночь, моя, без оговорки.

      2

      Так пальцы глубоко, и глина
      едва ли не оскорблена.
      Рука дрожит и не верна
      для этой пахоты целинной,
      для дикости ее степной,
      столь равнодушной к совершенству,
      что быть свободной, быть одной,
      неявленной тщете земной,
      она бы и сочла блаженством...

      Кто верит в благородство жестов
      у овладевшего рукой,
      пусть верует в ее покой.
      Наивно верует, по-женски.

      3

      Вот так возьмет тебя герой,
      возьмет всесильный и всевышний...
      непререкаемый -- любой,
      кто только видит или слышит.
      И поведет, и ты пойдешь,
      не оглянувшись, Эвридика.
      Его победу, этот нож,
      ковать мне сладостно и дико.

      4

      Сумею ли тебя обнять,
      проявленной касаясь кожи.
      Убрать ладони. И опять
      скользнуть по линиям возможным
      и невозможным.
      Столько лет
      бредем в Эвклидовом пространстве,
      что каждый формульный запрет
      как признак рода состоялся.
      Но вопреки ему явись
      из ни черта и ниоткуда.
      Из тишины, преддверья, из
      восьмого мирового чуда.
      Из тех немыслимых отчизн,
      что можешь мысленно покинуть.
      Назло пространству выйди из
      меня, до превращенья в глину.

      _^_




      ВОДА

      1

      Кого бы мне обманывать, что плен,
      что если и не в рабстве, то в залоге,
      очерчивая контуры колен,
      истоков, и разливов, и порогов,
      когда слова прозрачней, чем вода,
      цезуры откровенней камасутры,
      и ночь не столько время, сколь -- среда.

      Вот так и затевают споры с утром,
      и как чулок натягивают день,
      и как сорочку сбрасывают слово.
      Священный акт: все сущее раздеть,
      не совлекая тайного покрова.

      2

      Теперь у жизни на краю я верю в клинопись твою.
      Скупую, твердую, как зерна, мелю ее как раб покорный,
      опресноков творя запас. Никто не молится о нас
      ни в судный день, ни в воскресенье,
      ни в зимний вечер, ни в весенний.

      Все против. Клинописный штрих
      лишь проступает на предплечье,
      не охраняет и не лечит,
      читается -- от сих до сих,
      приоткрывая междуречье.

      3

      Тебе не утонуть в моей воде,
      она не поглотит и не сокроет.
      Ты глубже вод, и только ты везде,
      где нет меня, где есть ли что живое.

      Хотелось бы и мне хоть иногда
      ступать с тобой по вымышленной глади,
      предощущать, как зыблется вода,
      и укрощать ее, попытки ради.

      Но если, кроме водного пути,
      дороги до меня уже запретны,
      ты сотни раз отважишься пройти.
      А я ни разу попросить об этом.

      _^_




      АНЧАРНЫЙ  КРУГ

      1

      А я давно не знаю, что сказать,
      когда дыра, простенок и кровать,
      сечения армированных балок,
      пустоты плит, надломы старых лаг,
      все то, что остается, в двух словах,
      от сих, сколь обустроенных, столь малых.
      Не вижу, что газета на столе,
      разбитые очки в печной золе,
      осталась только функция -- строитель.
      Потомственный такой Сизифов труд,
      который за день в порошок сотрут,
      и дальше как хотите, так живите.

      Как мы хотели, так любой хотел --
      витать среди любимых душ и тел,
      витаться в праздник на проезжей части,
      витийствовать: поребрик -- Мандельштам,
      леса -- монтаж -- не где-нибудь, а там,
      где до щебенок раскрошили Счастье,
      такую категорию, ага.
      Для нового смертельного врага
      душа не подготовлена покуда,
      но вот плывет -- с фонариком в руке
      по жирной мандельштамовой реке
      к тебе, мой Брут, к тебе, мой брат Иуда.

      2

      И коже захотелось теплых рук,
      да вдруг очередной анчарный круг
      так нехотя качнулся и скрипуче.
      Едва ли к поворотам кто приучен,
      но верным ядом плыл древесный звук.
      Поверили ему, не веря в случай,
      о мире позабыв.
      И о войне.
      И вот теперь живем: спина к спине,
      к словам слова, за истиной колючей,
      от нежного обмана в стороне.

      Не проживем, так зарастем травой
      под чьей-то колыбелью голубой,
      отказывая в памяти друг другу.
      Чтобы не память нас вела по кругу,
      а мы, когда б могли,
      кружили в ней.
      Когда бы мы хоть что-нибудь могли,
      рассеялись бы по краям земли,
      округлостей ее не взяв на веру...

      Едва ли можно прорасти вдали
      от зримой жизни, яркой или серой,
      но стоит шевельнуться -- так болит,
      поскольку не суглинок, не гранит,
      не вымысел,
      последний или первый.

      3

      Пожалуй, и она свое возьмет,
      вся эта жизнь с ее насущным хлебом.
      Вот только хлеб в иной закрытый рот
      хоть правой подноси рукой, хоть левой,
      хоть черного, хоть белого кусок...
      А все, что есть открытого -- висок.

      И все через висок -- и боль, и слух,
      и голос -- мой или других старух
      и стариков, подрастерявших время.
      Уснул юнцом, проснулся теми всеми,
      а дух не испустил, вот только дух...

      Пожалуй, что и нечего ей брать,
      всей этой жизни с памятью короткой.
      Проснешься и подумаешь, что брат
      ушел за солью, спичками и водкой.
      А что не возвернулся -- так не смог
      зажать рукой открывшийся висок.

      _^_




      ОЖИВЛЕНИЕ

      1

      Что останется нам теперь...
      Кремль-брюле,
      Новгородский детинец, кукуй его через Волхов...
      Ты со мной на одном,
      но, как слово честном, крыле,
      так волхвуй, покуда не взвыли волки.
      Мы не мерзнем,
      идем на юг и не смотрим вниз,
      уповая на твой язык и твое наитье,
      на погоду и мой отдаленный по сроку криз
      в Финикии какой-нибудь
      или уже на Крите.
      Повивальный Зевесов кряж, роковая дань.
      Вспомнишь век --
      телефонный идол начислит бонус.
      Погляди на свои ладони,
      подумай: длань.
      Только так на минуту и будет повержен Кронос.

      Только так: два гепарда...
      две нити, один клубок,
      черный парус, а ножик лаковый, перочинный.
      Размешаем в эгейской соли чернильный сок,
      миновав зону связи следствия и причины.
      Что останется нам... обещай мне, что ничего.
      Неделимость, как жизнь, задумана без остатка.
      Вон душа летит,
      будто кто-то ее зовет,
      бросив трубку и мир, и курево,
      и перчатку.

      2

      Так пропаду: с желанием пропасть,
      с надеждой быть, и не собой отчасти.
      Час от часу не легче, но прекрасней,
      давно ли надо мной такая власть,
      и ведь над ней -- давно никто не властен.

      Крыло мое, душа моя, летим...
      Куда летим, не спрашивай покуда.
      Пребудь со мной, и я тобой прибуду.
      И мы прибудем около шести...
      семи... восьми... ты видишь каково
      не схваченное формулами время?
      Пока оно врачует чье-то бремя,
      так ранит проявление его.

      Держись, мой ангел, мы идем в пике,
      я полагаюсь на тебя всецело.
      В плечо мое вцепись, и то и дело
      сжимай рукою. Истина в руке,
      в любой, пожалуй -- бледной, загорелой.
      Так не был одержим никто никем
      доныне: бестелесно, оголтело.

      И боязно, и больно -- до суда
      мы вырастим в самих себе де Сада.
      Лоза моя, слеза моя, отрада,
      мой ангел, улетай хоть иногда.
      На расстоянье, недоступном взгляду,
      зерно мое в твоих взойдет садах.
      Но, веришь,
      мне и этого не надо.

      3

      Помедли.
      Девять жизней за день
      нам не осилить, ангел мой.
      Твоим молчаньем и слезами,
      моей обыденной виной,
      всем нашим общим достояньем
      до кромки полнится сосуд.
      Не содрогнись, когда над нами
      такую чашу понесут.
      Не усомнись в тот миг, что скоро
      опять, не разнимая рук,
      священным пламенея взором,
      мы повторим за кругом круг.

      _^_



© Виктория Кольцевая, 2014-2018.
© Сетевая Словесность, публикация, 2014-2018.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Макс Неволошин: Психология одного преступления [Это случилось давным-давно, в первой жизни. Сейчас у меня четвёртая. Однако причины той кражи мне все ещё не ясны...] Тарас Романцов (1983 - 2005): Поступью дождей [Когда придёшь ты поступью дождей, / в безудержном желании согреться, / то моего не будет биться сердца, / не сыщешь ты в миру его мертвей, / когда...] Алексей Борычев: Жасминовая соната [Фаэтоны солнечных лучей, / Золото воздушных лёгких ситцев / Наиграла мне виолончель - / Майская жасминовая птица...] Ирина Перунова: Убегающая душа (О книге Бориса Кутенкова "решето. тишина. решено") [...Не сомневаюсь, что иное решето намоет в книге иные смыслы. Я же благодарна автору главным образом за эти. И, конечно, за музыку, и, конечно, за сострадательную...] Егавар Митасов. Триумф улыбки [В "Стихотворном бегемоте" состоялась встреча с Валерией Исмиевой.] Александр Корамыслов: НЬ [жизнь на месте не стоит / смерть на месте не стоит / тот же, кто стоит меж ними - / называется пиит...]
Словесность