Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность


    Поэзия:
    Юрий Колкер


          ВЕТИЛУЯ

          книга стихотворений



            * * *

            Жизнь кончилась, а человек живет,
            Обязанности честно исполняет,
            Какую-то железину кует,
            Какие-то идеи излагает.

            И будущее грезится ему:
            Успехи, наслажденья и доходы,
            А между тем его несут во тьму
            Незримые безрадостные воды.

            1996




            * * *

            Волну и фотон возлюбил Господь.
            Через миллионы лет
            Как некогда луч превратился в плоть,
            Так плоть обратится в свет.

            От этих надежд замирает дух
            И гордость возбуждена.
            Уймись, моя боль! Помечтаем вслух.
            Неужто мечта смешна?

            Я ангелом стану... ах, нет, не я,
            А непредставимый тот,
            В ком точка фокальная бытия
            Сиянием изойдет.

            Как чудно! Окажутся ни при чем
            Весь ужас, весь мрак, вся ложь.
            Ты, сердце несчастное, став лучом,
            В пространствах произрастешь.

            Изгнанник из рая вернется в рай,
            Где воля и мысль - смешны,
            И светом, хлынувшим через край,
            Страданья отменены...

            1996




            * * *

            Висит хвостатая звезда,
            Комета Хэйла-Боппа.
            Блестит в хвосте ее вода
            Всемирного потопа.

            В земной небесный зоосад
            Обхаживать светила
            Четыре тыщи лет назад
            Комету заносило.

            Косматый скиф, этруск и галл
            Не понимали неба.
            Глупейший камень нас пугал,
            Мы не едали хлеба.

            Мы не умели дни считать,
            Не говоря про годы, -
            И было некому пытать
            Явления природы.

            Еще четыре тыщи лет
            Комета отмотает,
            Взглянуть на мой простывший след
            За труд не посчитает.

            Влекома силой колдовской,
            Прибудет аккуратно,
            Когда убогий род людской
            Растает невозвратно.

            Как по часам она придет,
            А на Земле безвидной
            Рибозный плещется компот,
            Кисель нуклеотидный.

            1997




            * * *

            Где раньше был Олимп, там нынче Голливуд.
            Там небожители блаженные живут,
            Молвою о себе юдоль переполняя.
            У них и рост иной, у них и стать иная.
            Кто видеть их вблизи сподобится порой,
            Уж тот не человек, а греческий герой,
            А те, кто лицезрел заоблачны чертоги -
            Те избраны: от них родятся полубоги.

            1997




            * * *

            Дружбы сторонится Аристид.
            Некому его утешить в горе,
            Поддержать на агоре и в ссоре.
            Друг спасет. Но он же и польстит.

            Нет, уж лучше одинокий путь,
            Честный, неблистательный, бесплодный,
            Долгом стиснутый, а в нем - свободный.
            Некому нас будет упрекнуть.

            Если звезды разуму не лгут,
            Если в мире высший есть порядок, -
            Совестью да будет хлеб наш сладок,
            Вечности да причастимся тут...

            Тяжко сердцу воли не давать,
            Проще милостивым быть, чем гневным, -
            Но зато и пир: о задушевном
            С небом в одиночку толковать.

            Так вот и в изгнание уйдешь,
            Никого ни в чем не обвиняя,
            Голову понуря, отстраняя
            Дружбы упоительную ложь.

            1997




            * * *

            Сладко уразуметь, как прядут и ткут...
            Время перерождается, подхватив
            Райским вратам двоюродный древний труд,
            Шелковый этот, льняной, шерстяной мотив.

            В Месопотамии или в Египте - там,
            Прежде, чем первый выкован был клинок,
            Трепет священный по женским прошел перстам,
            Волны и струны сошлись: побежал челнок.

            Видно, и впрямь терпенью гений сродни,
            И уж наверное ритмом песня жива.
            Спеет, копясь, клетчатка долгие дни,
            Жито и ткань приваживают слова.

            Слаще вина процеженного глотка
            Нежит шероховатое полотно.
            Цевка - сестра цевнице, и жизнь - сладка.
            Плещет в амбары собранное зерно.

            Весел твой замысел, ткань живая, и прост.
            Дням ли, тысячелетьям потерян счет, -
            Тянется, тянется с неба серпянка звезд,
            Крутится, вертится шар голубой - и ткёт.

            1997




            * * *

            Твой ангел овдовел и просит подаянья.
            Я мимо не пройду, ведь я богаче всех.
            Вот, милая, возьми пушистый этой грех,
            Ошметок беличий нездешнего сиянья.

            Возьми - и позабудь, что это западня.
            Податель милостыни - евнух идеала
            И свойственник судьбе. Счастливее меня
            Доселе существа на свете не бывало.

            1997




            ДЕНЬ ГНЕВА

                 Кинжал и яд, удар из-за угла -
            Вот чем жила эпоха. Кондотьер
            Не чаще умирал на поле боя,
            Чем от руки подосланного браво -
            И кем подосланного? Не врагом,
            А нанимателем властолюбивым:
            Прелатом, князем иль народоправцем.

                 Пишу - и вижу пред собой Бальдаччо...
            Вот, чудилось мне, баловень судьбы!
            Всем взял: и молод, а уже прославлен
            Искусством полководца и отвагой
            (он в этом никому не уступал),
            Уже перед республикой заслуги
            Имел он, был солдатами любим
            И счастливо женат... Чего б, казалось,
            Тебе еще? Стоит он, как живой,
            Передо мной с учтивою улыбкой
            На площади... Умен, добавлю, был.
            Умен ведь тот, по мне, кто место знает
            Свое - и о чужом не помышляет...

                 И с ним расправились за дружбу с Нери!
            Что ж странного? Он - славный капитан,
            А тот - глава владетельного клана.
            Всяк знал, кому их давняя приязнь
            Мешала спать и вены леденила.
            Развязкою могла быть только смерть:
            Решили, что держать его опасно,
            И в десять раз опаснее - прогнать.

                 Но я имел в виду совсем другое:
            Ореховое дерево в цвету,
            Весну и пряный воздух флорентийский,
            И молодость нескладную мою,
            И женщину, что звали Анналена,
            Жену Бальдаччо...

                 Предательски зарезали его:
            Накинулись остервенелой сворой
            На безоружного, в момент беседы
            В Палаццо Веккьо - и, еще живого,
            Швырнули вниз, на камни мостовой...

                 Прослышав об убийстве, Анналена
            Всё разом поняла, похолодев,
            И словно бы предстала перед Богом.
            Когда ее трехлетнего сынишку
            Нашли задушенным в его постели,
            Она не уронила ни слезы,
            А лишь слова библейского пророка
            Беззвучными устами повторяла:
            - О Господи, ты слышал голос мой...

                 Она была из рода Малатеста,
            Из Римини, - богата, хороша,
            Не старше двадцати, - но с этой смертью
            В ней всё навеки разом пресеклось,
            Чем сердце связано с юдолью слезной.
            Людей она не прокляла, хоть знала
            Убийц по именам - и не со слов
            Наушников, а просто все их знали.
            Так жизнь была устроена: ничто
            Игры страстей, как прочих сил природы,
            В христолюбивом граде не стесняло.
            Игра велась по правилам. Порядки,
            Обычаи, установленья, нравы -
            Всё было в мире жестко, неизменно,
            Всё раз и навсегда заведено.
            Свободу обещало только небо.

                 Дом Анналены стал монастырем.

                 Не раз под окнами ее часовни
            Я слушал страшный гимн: Тот день, день гнева,
            Ее чудесным голосом ведомый,
            Потом подхватываемый другими
            Со строчки Mors stupebit et natura:
            Смерть и рождение оцепенеет.
            О, всё и впрямь остановилось в жизни
            Нездешней этой женщины...

                 Нездешней
            Она была с младенческих годов.
            Я обожал ее, когда был молод.
            Уж тридцать лет прошло, как день один,
            Я сам давно монах, святым Франциском
            Напутствуем к вратам неотвратимым, -
            Но и пекущемуся о спасеньи
            Ее волшебных черт не позабыть...
            Мне было девять, восемь - ей, когда
            Я понял, что на всей земле обширной
            Нет и не будет существа роднее
            Мятущемуся сердцу моему.
            Она преображала строй планет,
            Когда улыбкой встречных осеняла,
            И люди говорили про нее,
            Что имя ей - Дарящая Блаженство.

                 Что плоть убогая? Сегодня персик
            Ланиты дев, а завтра - лист осенний.
            Но Анналену старость, пощадив,
            Чуть тронула: она и в пятьдесят
            Светилась изнутри чудесным светом
            Неизъяснимым...

                 И в миру, я помню,
            Была она строга и нелюдима,
            В монашестве ж - подавно. Только раз
            Ее за стенами монастыря
            Я видел - у Дуомо, в день пасхальный, -
            И странной удостоился беседы,
            Едва ли не кощунственной. Она,
            Увидев скорбь в моих очах, сказала:
            - О Воскресении Христовом нам
            Возрадоваться сердцем надлежит,
            Что ж мрачен ты? Ах да, ты знал Бальдаччо.
            Поверишь ли? Я, что ни ночь, во сне
            Его встречаю с маленьким Джованни.
            Они вдвоем, рука в руке, стоят
            На гравием усыпанной дорожке
            И машут мне. Кругом - чудесный сад,
            Дрозды поют, цветы благоухают.
            Уж, верно, недалек счастливый день,
            Когда навеки мы соединимся,
            И теплые мальчишечьи ручонки
            Меня обнимут...

            1997




            * * *

            Куда как просто Фауста сыграть!
            Теперь и бес для этого не нужен...
            Жену молоденькую заведешь, на юг
            Поедешь с нею - тешиться собою
            Да ликовать, что время обманул.

            Сентиментальные силки! Отыщешь
            Подругу школьную - на долгий миг
            Она покажется родной, желанной,
            Единственной, которую любил
            (а что любовь была другой, забудешь).

            Края родные посетишь. В квартире,
            Где протекало детство, побываешь,
            В той комнате - с лепниной потолка,
            С кариатидами поры модерна,
            Что эркер украшали изнутри...

            Или иначе: в тюбиках пузатых
            Накупишь красок масляных, с шальными
            Названьями, фанерку под палитру
            Отыщешь, холст натянешь на подрамник
            И кисточку в олифу окунешь.

            Вот тут и дрогнет воздух - и отец
            С вязанкой дров вернется из сарая,
            У печки свалит мерзлые поленья,
            Откроет вьюшку, и огонь весёлый
            Начнет лизать волокна и смолу.

            А мать на электрическую плитку
            Щипцы для шестимесячной положит,
            Под абажуром выкройку свернет,
            Да и оставит всё, уйдет на кухню
            Посуду мыть, с соседкою болтать...

            Но нет, изображенье барахлит!
            Малиновая кафельная печь
            С каминной полкой, где дремал будильник, -
            Растаяла. Старик встает с козетки
            И входит в стену, а стена - течет...

            Лишь ты один всё тот же, Гераклит!
            Ты прав: река - не та... Река времен,
            Вся корюшкой пропахшая и гнилью,
            С последней льдиной, с чайкою на ней...
            Ты прав: познание необратимо.

            Вот удивил! Не на шестом десятке,
            Мы на втором такое понимали,
            А на шестом не верим, что старик
            На полных десять лет моложе нас,
            И в целом свете вьюшек не осталось,

            И Мефистофеля не проведешь...

            1998




            * * *

            Река Тамесис в той земле текла.
            У Цезаря отменно шли дела:
            Он побеждал, как Цезарь побеждает.
            Легионеры, опытны, крепки,
            Рассеивали варваров полки...
            Что ж? Встать да чаю вскипятить. Светает.

            К тебе, в твоем уютном тупике,
            Когорты подступают налегке -
            Сейчас тебя растопчут, обезглавят.
            Смотри, уже мечи обнажены!
            Опомнись, мертвым книги не нужны.
            Очнись, с тобой безносая лукавит.

            Задворками твой гений просквозил.
            Не с ним ли милостыню ты просил?
            Увы, лептон, убогая частица!
            Провинциален варварский Парнас,
            И этот Рим вселенский - не про нас,
            И совестно в нем пыжиться и тщиться.

            Катувеллаунов державный лев
            Латиницу осилит, повзрослев,
            И море стиснет лапою когтистой,
            А степь сарматская пустым пуста:
            В ней ижица пасется да фита,
            И хлеб не колосится золотистый.

            В тепличном, асфоделевом раю,
            У Стикса, ойкумены на краю,
            Вот-вот порвется ниточка живая,
            И распадется твой четвертый Рим,
            В котором Цезарь счастлив быть вторым,
            А ты царишь, волнам повелевая.

            1998




            * * *

            По улицам ночным, в трамвае дребезжащем... -
            Там, за окном, с рукой воздетой статуя
            О светлом будущем, о жалком настоящем
            С толпой беседует, - тащусь куда-то я.

            В блаженной юности, под этой самой дланью,
            Не смевшие руки друг другу протянуть,
            Мы шли, понурые, измене и страданью
            И прочей взрослости прокладывая путь.

            И странное в тот час ты уронила слово.
            Его не понял я, а всё оно со мной.
            Нет-нет да и всплывет из давнего былого
            То детской жалобой, то совестью больной.

            По Сердобольской... нет, по Спасской, по Введенской,
            По Благовещенской... - не спрашивай, забыл, -
            В Мальстрём нейтриновый, в котел, в геном вселенский,
            Под звезд язвительно-слезоточивый пыл,

            Теки, тревожный звук! Сквозь световые годы
            В разинутую пасть космической змеи
            Личинкой вечности, изюминкой природы
            Лети, не спрашивай. Мы сироты твои.

            1998




            * * *

            В канцелярии Бога
            Все дела учтены.
            Соискателей много -
            Фаланстеры полны.

            В одеянии белом
            Ты явился на свет.
            Согрешившему делом
            Оправдания нет.

            От желания злого
            Тяжелее вина.
            Осквернившему слово
            И подавно хана.

            Здесь играют в пятнашки.
            Что ни день - западня.
            Нет удачи бедняжке:
            Запятнали меня.

            Здесь мы всё переврали,
            Всё сказали не так.
            Верно, там, на хурале
            Обелится простак.

            1998




            * * *

            Она отвечала на брошенный взгляд,
            Что многое в те времена говорило.
            Приятель по дружбе мне это сказал,
            А я усмехнулся, надменно смолчал.
            Отчетливо помню, как всё это было
            Полжизни (с порядочным гаком) назад.

            Вот странно! Совсем ведь не этим живешь,
            И вдруг - словно путаный текст прояснится:
            Всплывает, о чем и не спрашивал ты, -
            И тут в пожелтевшие смотришь листы
            И видишь: не читана эта страница -
            И хочется книгу отправить под нож.

            Приятель женился на той, что в меня
            Была влюблена (не вполне безответно),
            И дружба немедленно оборвалась.
            Обида, любовь и советская власть
            Откланялись. Дремлет бурлившая Этна,
            На старом пожарище прут зеленя.

            Затянется ряской и та западня.
            Уже затянулась. Кругов не заметно.

            1998



            * * *

            Мы возводили Вавилон.
            Среди его стропил
            Один красив, другой умён,
            А третий счастлив был.

            Наивничали мы, цвела
            Ребячливость меж нас,
            И наши гордые дела
            Не поражают вас.

            Все наши звери - ДНК,
            Квазары, интернет -
            Занятны вам издалека
            Что твой велосипед.

            Вы одеваетесь не так,
            Вас декольте смешат,
            И мой бесхитростный пиджак -
            Музейный экспонат.

            Но день не сделался длинней,
            Везувий не погас,
            И вы не краше, не умней
            И не счастливей нас.

            1998




            РОГ, ЧАША, СПИРАЛЬ

                 Явись, Пракситель! Раковине - жемчуг
            И перламутр, а розе - аромат
            И цвет верни, - и мы с природой квиты...
            Но отчего так ноет и щемит?
            И где оно: горячее дыханье
            Неведомого... лепесток, блаженно
            Отогнутый, и гул морской волны?

                 Я помню майский день, немного хмурый.
            Поодаль южное лежало море.
            Курортный город с розовой мечетью
            В полуденной дремоте нависал
            Над голым пляжем. Белое вино
            Стаканами из бочки продавали.
            Кричали чайки, пес бежал бочком.
            Мы шли вдвоем у линии прибоя,
            И спутница, внезапно наклонясь,
            Рукою загорелой подняла
            Кембрийское витое изваянье,
            Моллюска галактическое лоно,
            Спиралью свернутое...
            С отбитым краем и в густой пыли,
            Оно еще и цвет былой хранило,
            И чувственным дышало. - Это чаша, -
            Она промолвила, - и рог сатира,
            И розы лепесток, и минарет -
            Всё разом!... - И глаза ее сверкнули.

                 Тогда ей было двадцать с небольшим.

                 Зато и уязвим, зато и хрупок
            Молитвенный сосуд и нежный храм.
            Он раскрывается навстречу ласке,
            В нем солнце собрано, в нем дремлет время.
            Неслыханной любви и совершенства
            Вместилище, он ритму подчинен,
            И будущим загадочным насыщен.

            1999




            * * *

                 Те двое никогда не разлучались
            И были счастливы, твердит молва.
            Под свастикой, в сороковые годы
            Они свой век в Париже доживали...

                 Разлука долгая с любимым человеком -
            Другая степень счастья. Эпос в ней,
            Собою полнясь, в зеркальце глядится
            Лирическое - и высокий храм
            Над бедной повседневностью возводит.
            Ты трудишься для будущего. Радость,
            Как спящая красавица, забылась
            Столетним сном, она себя не помнит
            И пребывает в грезе мировой.

                 Всё это в толк сейчас возьму - и сяду,
            И напишу банальное письмо.
            - Уж месяцы, - я напишу, - родная,
            В разлуке мы. Я очень одинок.
            Скучаю. Старюсь. Пью амонтильядо.
            Затворничаю, сторонюсь людей,
            Скуплюсь, копейки жалкие считаю,
            Немногим артистическим друзьям
            Внушая ужас, если не гадливость
            (о женщинах и вовсе промолчу).
            Не часто, но гуляю. Англичане
            Умеют парки разбивать. В них белки
            Почти ручные. Всадницы в аллеях
            Гарцуют весело, воздушный змей
            Под облаками пляшет - и не мальчик,
            А зрелый муж рукою знатока
            Его полетом важно управляет,
            Другой несёт к пруду модель фрегата
            С оснасткой правильной, - меж тем как я
            Под мягкий шум велосипедных шин
            Бреду, припоминая нашу встречу
            Воображаемую - ту, что станет
            Вершиной жизни...-
                Что творит разлука!
            Очищена от немощи мечта -
            И вечное в минутном проступает.
            Духи, помада или дым табачный
            Не искажают облика души.
            Свободная от времени, от пыли,
            От слабостей и горестей людских,
            Она парит, и скудная реальность
            Неловким словом счастья не спугнет, -
            И не увидит пошлый соглядатай
            Мою богиню с носовым платком.

                 Пигмалион - разлуке долгой имя.

                 Случайное художник даровитый
            Отсеивает, важное - лелеет,
            Вынашивает, пестует - и счастьем
            Считает. Такова же и она.
            Решусь, пожалуй, молвить и другое:
            Елена и Людмила хорошеют
            В чужих стенах, в плену. Парис и Черномор,
            Как рифма, замыкают совершенство.
            Без них и жизнь невнятна, и сюжет.

            1999




            * * *

            Жизнь мельчает - и, знаешь ли, это
            Хорошо... Устаёшь искушать
            Колдовство хартфордширского лета,
            Незаслуженным счастьем дышать.

            Меж дубов, тополей, ежевики,
            Черепичных темнеющих крыш
            Происходят душевные сдвиги
            Ты не в первый момент различишь.

            Смысла жизни искал ты, трудился,
            Купола к небесам возводил,
            Что ж теперь не у дел очутился,
            Словно кто-то тебя пристыдил?

            И советчица, та, что копила
            Дни твои, - даже та не слышна.
            Оттого ль и убрали стропила,
            Что теперь уж за дверью она?

            Но зато - ни соблазнов кромешных,
            Ни обид... Осеняют твой кров
            Черный дрозд и скворец-пересмешник,
            Обитатели здешних краев.

            1997




            * * *

            Умрём - и английскою станем землёй,
            Смешаемся с прахом Шекспира,
            Навеки уйдём в окультуренный слой
            Прекраснейшей родины мира.

            Флит-стрит благодарной слезой напою.
            В насмешку предавшей отчизне
            Мы счастливо прожили в этом краю
            Остаток погубленной жизни.

            Обиды забудем и злобу простим
            Малютам ее туповатым, -
            Да всходит на острове злаком простым
            Кириллицей вскормленный атом.

            1995




            * * *
                      Н. Б.

            Или влюблён, иль беден - одно из двух.
            То и другое мимо - стихам конец.
            Жалок самодовольный. Мельчает слух.
            Золото жухнет. Тает его венец.

            Тем и другим дарит счастливца судьба.
            Редкостная удача, одна в сто лет.
            Этот кричит: наука! другой: борьба!
            Третий с рулеткой дружен. А ты - поэт.

            1999




            ОДНОКЛАССНИКУ
                        И.З.

            К тебе, о князь наук, к тебе, Зевес Зельвенский,
            Из милой Англии глубинки деревенской
            На финских чартерных тащусь перекладных,
            Французским коньяком подхлестывая их.

            Мне долгий разговор мечтается о многом:
            О том, чем стали мы под неусыпным оком
            Судьбы, в ее садах, не баловавших нас,
            Где дремлет твой Лаплас, пасется мой Пегас.

            Мы полных тридцать лет не виделись с тобою.
            Изрядная скрижаль испещрена резьбою,
            Но хоть и пышными легендами полна,
            А сыщутся на ней и наши имена.

            Припомним школу мы - ту, 52-ю,
            Враждебную стране, где нынче квартирую,
            Советским кумачом да строгим Ильичом,
            Где всё же чувствовалось: это - ни при чем.

            Важнее вставочки, повапленные парты,
            Онегин, Н2О и контурные карты,
            Большой проспект, река, веселый майский день,
            Косичка с бантиком, фуражка набекрень...

            И ты, я думаю, признаешь: мы - оттуда.
            У счастья нашего шальная амплитуда,
            Поскольку девять муз водились в том краю
            И нам нашептывали истину свою -

            И в классных комнатах она перебродила.
            Как хочешь: что-то ведь особенное было
            В деревьях и камнях тех дней! благая весть?
            Иль Золушка в слезах язычествует здесь?

            Я родиной моей не назову Россию.
            Язык мне отчий дом. Вошла в его стихию
            Европа с кляксами младенческих чернил.
            За Пушкиным Гюго меня воспламенил.

            Не враками и ты увлекся, но пространством
            Алгебраическим, живым картезианством
            Значений пристальных, аттической игрой,
            Где дух главенствует, а торжествует - строй.

            И славно, что молва о нас оповестила
            Околицу небес. Мы, вольные светила,
            Кометами меж звезд блуждаем и планет,
            Но в этой жизни нам еще не скучно, нет!

            1998




            Из книги
            ЗАВЕТ И ТЯЖБА
            (1993)


            * * *

            - Противится твоя совесть, велик соблазн уклониться,
            Но битва - предначертанье верховного божества.
            Итак, крепись и сражайся, - вождю говорит возница,
            И кони ржут, подтверждая божественные слова.

            - В бою ты не знаешь равных, тебе суждена победа,
            Ты праведен перед небом, а Кауравы грешны.
            - Всё верно, - шепчет Арджуна, - но сердцу противно это.
            Ценой их жизни ни слава, ни царство мне не нужны.

            Смотри, о бог кровожадный: там братья мои и дяди,
            Там тот, кто мечом и словом меня научил владеть.
            Каких утех и сокровищ, какого призванья ради
            Их гибели предрешённой я должен сейчас хотеть? -

            Два войска стоят недвижны, и каждый знает свой жребий.
            Истории нет в помине, она еще не нужна.
            Служенье, мудрость, величье - сам выбери, что нелепей.
            Добавь любовь, если хочешь. Крепись, получай сполна.

            1992




            ВОСЛЕД ЗА ПЕРСЕФОНОЙ

            1

            За топкой, на Адмиралтейской шесть,
            Оставил я автограф мой в бетоне,
            Дыру в стене заделав: след ладони.
            В нем жизнь моя - да некому прочесть...

            В тот год последняя сгустилась мгла,
            И, полнясь жертвенностью отрешённой,
            В котельные, вослед за Персефоной,
            Камена петербургская сошла.

            Там, под имперской правильной иглой,
            Опальные поэты, в залихватской
            Ревнивой обездоленности братской,
            Подвал одушевляли нежилой.

            От входа обмуровкой скрыт на часть
            Был круглый стол, и кресло раскладное
            Стояло, время празднуя дневное,
            Запретным ложем к ночи становясь

            (уставом спать не разрешалось). Там,
            В зловонной утопической юдоли
            Так обреченно грезилось о воле...
            И рок отсчитывал дежурства нам.


            2

            Мне чудилось: я Молоху служу.
            Гудело пламя, стоны раздавались,
            Танцовщицами стены покрывались,
            Гигантские фигуры Лиссажу

            Сливались в изнурительной борьбе,
            На рыхлых стенах, грязной занавеске
            В живые претворялись арабески,
            И пропадали в отводной трубе.

            Сова садилась на байпас. Геккон,
            Подслеповатый красноглазый ящер,
            По кафелю, цивилизаций пращур,
            Отвесно шёл, к сознанью устремлён...

            Язычество - я это сознавал -
            Меня готовит к жертве ритуальной...
            Но тут являлся сменщик мой печальный,
            С клюкой и книгой заходил в подвал.

            Бывало, сядет, старый краснобай,
            Зевнет, щепотку соли в топку бросит
            И, чуть займётся натрий, зверя просит
            (как те поляне): - Боже, выдыбай!


            3

            Вот случай свел троих. Один с утра
            Хлебнул - и треплется в пылу счастливом.
            А двое, в сговоре нетерпеливом,
            Молчат и ждут: когда ж тебе пора?

            Вот мать и дочь. Девчонке нет восьми,
            Ей весело у топки раскаленной.
            А женщина бледна. Конверт казенный
            Протягивает, говорит: - Возьми...

            Вот карбонарий. Ровно через год -
            Барак, позёмка, пермские раздолья.
            Шепнуть бы гордецу, что и неволя -
            Не только честь, порой - наоборот.

            А этот гость - на нём уже печать
            Разлуки вечной и такой внезапной,
            Лицо аскета, трепет неослабный
            В глазах - и как я мог не замечать?

            Теперь они все вместе, у огня
            Другого, у другой реки державной
            Сошлись в кружок - оплакать этот давний
            Вертеп, в судьбе несбывшейся родня.


            4

            На площади святого Марка, у
            Столпа бескрылого (был зверь в починке), -
            Вот где живые всплыли вдруг картинки:
            Закут увидел я, лежанку ту.

            Над Арно, где, слезу смахнув тайком,
            Входил впервые я под свод Уффиций,
            Душа опять на миг взметнулась птицей -
            Куда? Туда, под крышу с гусаком.

            Баварский мюнстер, что о двух главах
            (и обе луковкой), Пинакотека
            (где Лукас Кранах чудный и Эль Греко),
            И вдруг- задвижки масляный желвак.

            Шекспировская труппа, Барбикан,
            Крут горб у Ричарда, но круче норов, -
            На то и Йорк! А рядом - главный боров,
            Запорный клапан, роторный стакан...

            В котельной, на Адмиралтейской шесть,
            Как, помню, мы боялись ностальгии!
            Теперь пускай потешатся другие.
            И кто всё это сочинил?! Бог весть!


            5

            Урания, уж точно, не у дел
            Была у нас, мыслителей гонимых.
            Содомский столп, беды размытый снимок
            Воображеньем взвинченным владел.

            И то сказать, прелюбопытный век
            Нам выпал: небо миской заслонили,
            Историю указом отменили,
            Чуть кто почешет за ухом - побег!

            Уж тут отчаешься... Под Рождество
            Сидит у нас компания, случалось,
            Большая. Половина причащалась,
            Но и другой не чуждо торжество.

            За окнами - январская капель,
            Во двор со звоном рушатся сосульки,
            А тут - страда: Бахтин, Леонтьев, Рильке,
            Закат Европы, Нострадамус, Бёлль...

            Случалось, пили. Что тут скажешь! Тьма
            И пламя, храм роднящие с таверной,
            Одушевляли этот быт пещерный.
            С руки его кормила Колыма.


            6

            - Веди и помни! - вот ее слова.
            Сперва лугами шли, и асфодели
            В пятне лампады сухо шелестели,
            Как на земле - опавшая листва.

            Лепные нависали потолки.
            В стоустом сталагмитовом подвале
            Дышала магма, монстры пировали.
            Потом пошли забои, рудники.

            И вот забрезжило. Сюжет велит
            Всё позабыть, в истерике забиться.
            Тут выручит - горчичная крупица,
            Зерно гранатовое исцелит.

            В двойной ограде сей - уста певца
            Деревьям и камням служить не станут,
            Их ящеры и птицы не обманут,
            Лукавый зверь не выманит словца.

            Вожатый встанет и продолжит путь.
            За милой - штольни страшные сомкнутся.
            Теперь пора: тот волен оглянуться,
            Кто мученицу к жизни смог вернуть.

            1989




            ИВАНОВА НОЧЬ

                 Косарь выходит засветло. Заря
            В просторных складках опадает в травы.
            На длинной жерди за его спиной
            Коса поблёскивает щучьей сталью,
            Отбита и наточена бруском.
            В лугах и рощах шорохи ночные
            Полны значенья - он их различает.
            Он чует запахи. На змей и жаб
            Ногою осторожной не наступит.
            Он слышит, знахарь, искушенным ухом
            Свирель: сквозь мглу восходит злак челом.
            Несметные былинки, прозябая,
            Поют в свои коленчатые трубы,
            Обильною росой упоены.
            Проказы нежити ему не внове:
            С болота кличет выпью водяной,
            И леший ухает в ответ совою, -
            В ночь на Купалу им - раздолье... Путник,
            Поёживаясь, ускоряет шаг.

                 Очнулись звезды. Веспера кристалл
            Над папоротниками заблистал.
            Светил - в избытке. Бродят светляками,
            Освободясь от барщины небесной,
            Мерцающие шалые огни.
            В низине он садится на колоду
            И ждёт, шепча молитвы и крестясь.
            Часы бегут. В созвездье Водолея
            Луна условной колеёй вступает.
            Теперь пора. В ладони поплевав,
            Он начинает свой урок полночный.
            Коса идёт свободно, широко.
            Люцерна, клевер, лютик, молочай,
            Куга, осока мерными волнами
            Под правленое лезвие ложатся.
            Туман ползёт с болота. Ровно в полночь
            Кричит сипуха. Срезав тонкий хвощ,
            Коса ломается. На стебле странном,
            При тлеющей гнилушке наклонясь,
            Он различает красный, небывалый,
            Разящий и дурманящий цветок.

                 Работа кончена. Костёр горит.
            Крест, связанный из двух валежин, крепко
            Волхва от любопытных ограждает.
            Ночь улюлюкает и стонет. Искры
            Выхватывают за чертою круга
            Завистливые, блеющие маски,
            На миг сгущающиеся из мрака,
            Чтоб тут же и рассеяться. Возня,
            Шнырянье слышится неплотных тварей
            И сетованья: - Не уберегли...

                 Светает. Нечисть выдохлась. Костёр
            Потух. Кулик неподалёку плачет.
            Вещун идёт домой. Тринадцать лет
            Косил он заповедную ложбину,
            Двенадцать раз ни с чем Иванов день
            Встречал в кустах багульника и травах.
            Преобразилась местность. Не узнать
            Былых угодий. Молодость прошла.
            Надежды схлынули. Взошел подлесок.
            В его лице - ни тени торжества.
            Давно соблазны отстранив мирские,
            Кладоискатель, он не хочет злата,
            Любви и славы, власти и возмездья,
            Ночного зелья в кузницу не бросит
            И снадобьем не злоупотребит.
            Покой и воля - вот его добыча,
            Единожды дающаяся в руки:
            Клад редкостный, несметный, баснословный.
            Сегодня он обрёл его навек.
            С заветной ладанкою не страшны
            Людские узы, козни и заклятья.

                 В свой на отшибе выстроенный дом
            Он драгоценную находку вносит,
            Между шалфеем, зверобоем, мятой
            Ее кладёт - и москательный дух
            Перешибается живым и пряным
            Дыханьем ночи, тайны и свободы.

            1983-93




            ПЕРЕЛОЖЕНИЯ


            ЛЮБОВЬ
            (ИЗ Джорджа Герберта, 1593-1633)


            Любовь объятья мне раскрыла - в страхе
            Отпрянул я: лежал на сердце грех.
            Ужель душе, коснеющей во прахе,
            Вкусить Любви возвышенных утех?
            Но та, что руку мне дала, спросила
            С участием: - Что грудь тебе стеснило? -

            - Не мне, - воскликнул я, - твои лобзанья!
            Неблагодарный пес, убогий тать,
            Дерзну ли очи на тебя поднять,
            Алкать посмею ль твоего внимания? -
            Но та, кем полнилась душа моя,
            Промолвила: - Кто судит, как не я? -

            - Ты в помраченьи! Совесть, о Создатель,
            Гнетёт меня. Позволь забиться в щель! -
            Но та в ответ: - Не я ли твой предстатель?
            Твою беду пресуществить не мне ль?
            Сядь и отведай моего вина. -
            И я послушался - и пил до дна.

            (1994)




            ФИЛОСОФИЯ ЛЮБВИ
            (ИЗ П.Б.Шелли, 1792-1822)


            Струе источника любезны воды рек,
            А рекам - океан безбрежный;
            Ветра небесные сплетаются навек
            В порыве ласки нежной.
            Ничто в отдельности не хочет пребывать.
            Всему положено судьбою
            Родниться, смешиваться, брать и отдавать, -
            Зачем не нам с тобою?

            Не втуне ведь Монблан целует небеса,
            И две волны, обнявшись, мчатся.
            Цветку волшебному бесстрастная краса
            И холод - не простятся.
            Светило дневное Земле лобзанье шлет,
            Луною - шумный понт волнуем,
            Но и любовь планет законность обретет
            Лишь с нашим поцелуем.

            (1997)




            ПОКОЙ
            (ИЗ У.Г.Дэвиса, 1871-1940)


            Не чудно ли свернуть с привычного пути?
            Отринуть суету, под сень листвы войти,

            Помедлить, поглазеть, на миг с природой слиться,
            С рекою, с пастбищем покою причаститься,

            Увидеть, как с ветвей бежит пушной зверёк
            В траву, где он к зиме орехи приберег,

            Как звездами ручьи средь бела дня играют,
            Как пританцовывая девушка шагает

            Тропинкой луговой: глаза ее блестят, -
            Неужто на ее не обернёмся взгляд,

            Который милою лукавинкой искрится,
            И не дадим устам улыбкой озариться?

            Неужто наша жизнь и вправду так бедна,
            Что этого всего не ведает она?

            (1995)




            АТАКА ЛЕГКОЙ КАВАЛЕРИИ
            (ИЗ Альфреда Теннисона, 1809-1892)


            Долина в две мили - редут недалече...
            Услышав: - По коням, вперёд! -
            Долиною смерти, под шквалом картечи
            Отважные скачут шестьсот.
            Преддверием ада гремит канонада,
            Под жерла орудий подставлены груди -
            Но мчатся и мчатся шестьсот.

            Лишь сабельный лязг приказавшему вторил.
            Приказа и бровью никто не оспорил.
            Где честь, там отвага и долг.
            Кто с доблестью дружен, тем довод не нужен.
            По первому знаку на пушки в атаку
            Уходит неистовый полк.

            Метёт от редута свинцовой метелью,
            Редеет бригада под русской шрапнелью,
            Но первый рассеян оплот:
            Казаки, солдаты, покинув куртины,
            Бегут, обратив к неприятелю спины, -
            Они, а не эти шестьсот!

            Теперь уж и фланги огнём полыхают.
            Чугунные чудища не отдыхают -
            Из каждого хлещет жерла.
            Никто не замешкался, не обернулся,
            Никто из атаки живым не вернулся:
            Смерть челюсти сыто свела.

            Но вышли из левиафановой пасти
            Шестьсот кавалеров возвышенной страсти -
            Затем, чтоб остаться в веках.
            Утихло сраженье, долина дымится,
            Но слава героев вовек не затмится,
            Вовек не рассеется в прах.

            (1993)


            Оглавление



            © Юрий Колкер, 2000-2019.
            © Сетевая Словесность, 2000-2019.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Михаил Рабинович: Повторение слов [Подвальная кошка, со своими понятными всем слабостями и ограниченностью мировоззрения - вот кто, по-настоящему. гарант мира и стабильности, а не самозваные...] Татьяна Шереметева: Маленькие эссе из книги "Личная коллекция" [Я не хочу. Не хочу, чтобы то, что меня мучает, утратило бы силу надо мной. Что-то в этом есть предательское по отношению к моим воспоминаниям, к тем,...] Глеб Богачёв, И всё же живёт [Антологию рано ушедших поэтов "Уйти. Остаться. Жить" трижды представили в Питере и Ленинградской области.] Александра Сандомирская: Дождь и туман [Сладким соком, душистой смолой, / током воздуха, танцем пчелиным / бог, обычно такой молчаливый, / говорить начинает со мной...] Алексей Смирнов: Опыты анатомирования, Опыты долгожительства: и Опыты реконструкции, или Молодильные яблоки [Все замолкают, когда я выхожу в сад. / Потому что боятся. / Подозревают, что дело плохо, но ничего не знают и не понимают...] Игорь Андреев: Консультант в Еврейском музее [...А Федю иногда манил дух Израиля. Еврей! Это слово для него было наполнено какой-то невыразимой магией...] Андрей Баранов: Синие крыши Дар-эс-Салама [Мы заснули врачами, поэтами, / инженерами и музыкантами, / а проснулись ворами отпетыми, / проходимцами и коммерсантами...] Григорий Князев: Лето благодатное [Как в начале ни ахай, как в конце ни охай, / Это лето обещает нам стать эпохой, / Жизнью в миниатюре, главой в романе, - / С урожаем рифм... и без...]
Словесность