[ Оглавление ]


Наши проекты

Теория сетературы




  • Читая по ладони в морге
  • (Без названия)
  • Вороны
  • Источники света
  • Ребенок Сафо
  • Годовщина
  • Наводнение

    • Reading Palms in the Morgue

      Once and for all.
      These are the lucky winners.
      The intricate dice of the fingers lay
          on the sides facing darkness.

      There are no likenesses, no memories.

      Read in the loops and eddies a life in completion.
      This callus was a day in summer, spent in quiet repetition;
      This crease remembers a morning in spring
          when he opened his hands in the rain.

      On everything
      he left a print, a scroll of long distance
      in the forgotten language of miracles
      and prodigious gods

      of which he knew nothing:
      what number of angels unaccounted for,
      the heresy of their bones drying in the sun.

      He held in his hands
      the smell of woman, bread, soap and ink,
      then let them go

      He put
      his finger in that wound of absence
      as if he were naming a flower.

      Blood flowed forth toward the beginning.

      The dead spoke backwards, gesturing one moment, a moment please
      as if it were almost nothing,
      a dream
      of incandescent thorns

      in the belly of a fish,
      itself a dream
        a dead sea.

      And wherever he went
      his hands swam freely forth
      and back
      like children swinging.

      Read in the hand, its lines' celerities and fictions,
      the oceans discerned in its salt,
      the earth under its nails
        where it clawed, picked, and scratched a calendar of days
      on the prison wall
        until the hands paled and turned back to wings

      to the random touch
      to angels
      to ashes that ascend from morning.

      This map, the hand I hold: abandoned fields
      of no known signs,
      no checkpoint, depot, no bed to rest.

      The branches grow much thinner as they reach away.

      This web,
      this cross of lines,
        by accident a crucifixion;
      this scar,
      this weed,
        an interruption.

      It translates
      to a black seed that bears a river;
      to hair that swiftly turns to light;
      to rice which poured like rivers of light through our fingers;
      and to tree
      and to the prayers whispered in its shadows,

      the shadows
        dividing the lines
      and determining the presence
        of whosoever touched and was touched,

      Once and for all.

      Читая по ладони в морге

      Однажды и навсегда.
      Вот они, счастливчики.

      Кости их пальцев в замысловатой игре выпали стороной, глядящей в темноту.
      И нет ни подобий, ни воспоминаний.
      Читай в петлях и завитках всю жизнь.
      Эта мозоль была летним днем, полным неспешного повторения;
      Эта складка помнит весеннее утро, когда он открыл свои ладони дождю.

      На всем
      он оставлял отпечатки, длинный свиток
      на забытом языке чудес
      и могущественных богов

      о которых он не знал ничего:
      сколько ангелов пропало без вести,
      сколько их костей выбелило солнце.

      Он держал в своих ладонях
      Запах женщины, хлеб, мыло и чернила,
      И потом позволял всему этому уйти.

      Он погружал свои пальцы
      В эту рану небытия
      Так, словно называл цветок

      И кровь опять текла к началу.

      Мертвые говорили, глядя назад,
      Настаивая на особом моменте, один момент, пожалуйста,
      Будто это не было почти ничего,
      Всего лишь мечта
      О сверкающих шипах

      В животе рыбы,
      Которая тоже только сон,
      Рассекающий море мертвых.

      И, куда бы он ни шел,
      его руки легко скользили вперед
      и назад,
      как дети качаются на качелях.

      Читай по руке, ее линии извилисты и неуловимы,
      На ней можно найти соль всех океанов.
      В земле под ее ногтями можно увидеть
          Как она скребла и царапала тюремную стену
      отмечая на ней день за днем,
      Пока руки не бледнели и не превращались снова в крылья,

      В случайное касание,
      В ангелов,
      В пепел сгоревшего утра.

      Рука, которую я держу, это карта: опустошенные поля
      Незнакомых знаков,
      Не на чем остановиться,
      Ничего не сохранилось.

      Линии все более тонкие и исчезающие.

      Вот паутинки линий,
      Вот их пересечения,
      А это шрам на ладони,

      Они превращаются
      В черные зерна, которые уносит река;
      В волосок, закручивающийся к свету;
      В рис, который ручьем света проливается сквозь наши пальцы;
      В дерево
      И в молитву, которую шепчут в его тени,

      Тень, делящая линии
      И определяющая
        Все, что касалось и к чему прикасались.

      Однажды и навсегда.


      I will be with you,
      a common thing you use everyday,
      a brush, a necklace,
      the favorite stone you hold in you hand
      when you are afraid.

      I can't be more than this
      and I've gone deaf to the world
      like an old man whose thoughts
      are the white birds asleep in the stones of cathedrals,
      like the emptiness inside them.

      (Без названия)

      Я буду c тобой,
      буду всем, чего ты коснешься,
      гребнем для волос, или ожерельем,
      гладким камнем лягу в ладонь,
      когда ты испугаешься.

      Это все, что я могу.
      ведь я стал глух к этому миру
      как старик, чьи мысли
      белыми птицами спят в камнях соборов,
      как пустота внутри них.


      Crows love midwinter mornings
      as I do
      staggering, black
      and shiny - out of their asylum.
      Mornings so cold the air is seized
      in the impasse
      of its bitterness, a white, violet mist
      hovering in the absence.

      They drop from the naked trees for what remains.
      Suet that hangs in a cage,
      tethered to a limb,
      Too bright, like lacquered boxes.
      Too bright the shine on them.
      Not yet defined from darkness.

      We hope for what we understand,
      pain that comes and goes and comes like winter,
      in welcomed revelations.
      A cardinal blooming on some January thorn.
      Doves weeping, eating seeds that rained through cracks.
      Sparrows purchased for pennies in Jerusalem
      and eaten by the poor. It's what we
      learned by repetition, first having, then
      not having. Seeing
      and not seeing.
      Not a force of darkness spinning on beyond our reach.

      Jesus says to live like crows.
      I'm remembering the sermon
      as one of them jabs its black beak in the suet.
      Don't worry a minute of your life.
      Don't gather stores for winter.
      Don't plant or harvest.
      But the other birds are worried. A blue jay swoops
      under a nearby pine shrill with jealousy. And
      a sparrow in a leafless redbud is occupied by a mute terror.

      In another account by the French explorer, de Crevecoeur,
      crows leave a man hanging in a cage with his eyes picked out,
      staring out of nothing at the empty horizon.

      I'm outside.
      I'm shivering.
      I begin not to understand the need I have
      to gather details.
      That rabbis, for example, forbid mentioning of crows in prayer.
      Or Pliny thinking crows were absent minded
      and couldn't find their way back home.

      I can't stop shivering.
      The search for paradise, for the pain that goes away,
      was not a search but a wandering. Haphazard.
      And the black roots
      so deep in me. The bitterness.
      It's staggering.


      Вороны любят морозное утро,
      Также, как я,
      они идут, пошатываясь,
      ослепительно черные,
      покинувшие ночлег.
      Утро такое холодное, что воздух охвачен
      Безысходной горечью,
      прозрачная, фиолетовая дымка,
      Зависшая в пустоте.

      Они бросаются с голых деревьев на остатки,
      высыпавшиеся из кормушки.
      Слишком яркие, как покрытые лаком.
      Слишком блестящие.
      Едва отличимые от темноты.

      Мы надеемся, что можем понять боль,
      она приходит и уходит, и снова приходит,
      как зима,
      в своем желанном откровении.
      Снегири - алые цветы на январских колючих ветках.
      Голуби, всхлипывающие, поедающие зерна, которые просачиваются сквозь щели.
      Воробьи, купленные за пару монет в Иерусалиме
      и съеденные бедняком. Все эти повторения мы
      выучиваем наизусть, сначала имеем, потом
      не имеем. Понятое,
      и непонятое.
      В этом нет таинства мрака, клубящегося вне нас.

      Иисус говорил, надо жить как вороны.
      Я помню проповедь,
      Как один их них вонзил свой черный клюв в сало.
      Не тратьте мгновенья на хлопоты,
      Не собирайте запасы на зиму.
      Не надо сеять и жать.
      Это только другие птицы суетятся. Голубая сойка бьется
      Под соседней сосной и верещит от зависти. А
      Воробей в безлистном багрянике застыл в немом ужасе.

      Но, француз Кревекёр писал,
      что Вороны выклевывают глаза повешенным.
      И они висят, уставившись пустыми глазницами за горизонт,
      в никуда.

      Я на улице,
      Я дрожу от холода,
      Я перестаю понимать, зачем я должен
      Собирать все эти мелочи.
      Этот раввин, например, запретил упоминать воронов в проповедях.
      Или Плиний, думавший, что вороны безумны
      и не могут найти дорогу домой.

      Я не в силах унять дрожь.
      Поиски рая, поиски ушедшей боли
      Оказались всего лишь случайным блужданием.
      А черные корни
      Так глубоко во мне. Горечь.
      Она ошеломляет.

      The Sources of Light

      Mornings before dawn I rose
      and lit the kerosene lantern
      and took the cane pole from a corner in the barn
      and then went down a road through the fields to a creek where
      it bent around behind a hedge of Osage orange.

      After setting the line
      I built a fire to keep mosquitoes away,
      and fished for an hour or two, sometimes for nothing.

      I was ten and confident and I thought
      all sources of light had a common ancestor in God...
      my lantern;
      the lights in the town in the valley,
          a place I was forbidden to go after dark;
      flashes from firecrackers inches away from my fingers;
      the searing of lightning
      crossing the plains on crooked legs....

      I thought these held in common
      some memory of the stars
      before they were broken into a million pieces -

      like the fireflies I gathered in a jar
      to read by phosphorus...
      that same light belonging to corn
      whose fuses flared more gold against black clouds,
      and more green before they died.

      I didn't know when I figured out how wrong I was.
      or when I knew that each light
      in the valley
      had a life circling around it like a small, gray moth.

      I remember
      but memory is the edge of a cliff
      where light has nowhere to go but out.

      I tried to reach beyond that. In the middle of my life
      I tried to walk straight into the light
      that only the dying see, the one that burns in all the others
              and covers itself up in forever.
      I stood on the edge of nothing
      in the whispering of a random present,

      pulling my hand back out of the flames
      like a child pulling it loose to freedom.

      Источники света

      По утрам я вставал до рассвета,
      И зажигал свою лампу,
      И брал тростниковую удочку в углу кладовки,
      И шел вниз по дороге, через поля, туда,
      где ручей
      изгибается вдоль изгороди апельсинового сада.

      Поставив снасти,
      я разводил костер,
      И рыбачил час или два, иногда напрасно.

      Я был десятилетний самоуверенный мальчишка, и я думал,
      Что все огни мира родились в Боге...
      Моя керосиновая лампа;
      Огоньки городских домов в долине,
          Место, куда мне было запрещено ходить в темноте;
      Искры бенгальских огней, зажатых в моей руке;
      Вспышки молний, шагающих по небу на изломанных ногах...

      Я думал, они хранят
      память о звездах,
      Которыми были когда-то,
      пока не разлетелись на миллион кусков.

      Как светлячки, которых я собирал в банку,
      Чтобы читать при их свете...
      Что такими же огоньками
      вспыхивают зернышки кукурузы.
      Те зернышки света,
      Что ярче золота под черными облаками,
      И изумрудные, перед тем, как умереть.

      Я не знаю, когда я понял, как я ошибался,
      Или когда я увидел, что каждый огонек в долине
      как маленькими ночными бабочками
      окружен жизнью.

      Я помню, /Но память - край утеса,
      Где кончается свет.

      Я хотел пройти туда. В середине жизни
      Я пытался идти прямо на свет,
      который видят только умершие. Свет, который сжигает все
                  И прячет в себя навсегда.

      Я стоял на краю пустоты
      Вымаливая случайный подарок,

      Отдергивая свои ладони от огня,
      Как ребенок, вырывающийся на свободу.

      Sappho's Child

      Sappho my angel you wind you heavy sigh
      sleep in the shadow of your baby
      in the room where you quietly tuck me away,
      where my eyes as dark as priests
      fall heavy on you.

      What happens to the woman
      who abandons her child,
      her baby-man
      who crawls at her feet,
      who stalks?

      In the room where you quietly tucked me away
      they've taken the blades from the clock
      and all the sharp edges
      leaving me pointless without you.

      Room of the lost edges.
      Body smeared in shadows of large abandon.

      The night nurse looks in through the black backside
      of a mirror:
      dirty little boy,
      little trash can baby-man.

      She reads me through the mirror and goes away.
      My grandmother used to read to me.
      Each monk
      had a candle.
      Each slept alone in a small room like this
      in coarse robes.

      They were encouraged by their mothers
      to beat themselves to sleep each night.

      One summer, a boy throwing stones at swallows
      hears Grandmother
      first woman that he loves
      call him in from the dark to have his bath.

      And shivering, he dries beside the flickering blue flames
      of the furnace.

      Then there was also a room
      where Grandmother tucked me away
      and smelled of talcum and dried roses,
      dustiness of old quilts
      and photographs from 1940.
      The room had a passage through a closet
      to another room.
      I used to push my way through her dresses
      to reach the other side
      where the dresses, the talcums, lipsticks, dried roses
      clung to me like a woman,
      like the ocean, nocturnal female.

      That was the first room.
      Blue room
      where they slapped me
      and I held my breath
      and they slapped me again.
      I wept
      as the surgeons pulled at my veil, the mother-wax
      wiped away in the blue room
      leaving its lost edges inside,
      an ocean inside me.

      I spent a whole day digging in the sand,
      trying to make edges in the sand.
      When I turned I saw my blue shovel drifting away off shore
      and rushed to grab it but it drifted away.

      Then I was angry and hysterical.
      I found my way back over the dunes
      while the first night, blue, riptidal
      shoveled back to the unknown,
      waves depositing their losses
      and tucking quietly back into themselves.

      Pass through
      for the sake of the world, the needle.
      pass through the eye of my needle;
      come into my room
      that is filling with darkness,
      dark female blood
      and bloody altars.
      The blue blue flames of beyond.
      The vapor trail of beyond.

      Room like a meadow I remember filling with stars.
      Room in which I am quietly tucked away.

      Basic room.
      Basic hospital white
      like a wedding gown.
      Room you get shit into
      like the jewels that flow from the wounds of Christ.
      A sacrifice.
      Bright diamond she slips from her fingers
      and deposits.

      The Elizabethan room for an Island Queen:
      "Every woman must assassinate one man."

      You deposit me.
      Slip me from your finger like a diamond
      or a distant star.

      Time was without its arms, helpless.
      No edges for the past and future, no dividing sweep.
      makes of these stones a house,
      a room, a container,
      poem to contain its own madness,
      church to house its psychotic martyr,
      hysterical woman to carry the child,
      sleep to bear the burden of your dreams.
      to pattern a song in cycles of thirteen years
      that drills its way eventually
      out of the stone.

      By the end of summer, locusts
      leave their delicate, glass bodies attached to trees.

      As a boy I used to take them down
      and bury them.
      First, I studied them, then I dug them
      little graves.

      Summers I stayed with my grandmother
      and learned with her
      how to sew these differences together.

      When she died she left me a blanket
      stitched from old suits she ripped apart.
      Heavy gray wool like sleep, brown wool, dark blue.

      Ребенок Сафо

      Сафо, мой ангел, ты тяжело вздыхаешь,
      Уснув в тени своего ребенка,
      В комнате, где ты тайно спрятала меня,
      Где мой угрюмый как у священника взгляд
      Упирается в тебя.

      Что происходит с женщиной,
      Когда она бросает своего ребенка?
      Своего ребенка-мужчину,
      Который ползает у нее в ногах,
      Который крадется за ней?

      В комнате, где ты спрятала меня тайком,
      Они забрали стрелки от часов,
      И все острые грани.
      Они сделали меня бессмысленным без тебя.

      Комната потерянных граней.
      Тело, размазанное в тени пренебрежения.

      Ночная няня заглядывает сквозь темную изнанку
      Вот он, грязный маленький мальчик,
      Маленький ребенок-мужчина из мусорного ведра.

      Она глядит на меня через зеркало и уходит.
      Моя бабушка обычно читала мне.
      Каждый монах имел свечу.
      Каждый спал один в такой же маленькой комнате
      в грубых одеждах.

      Чтобы они спали по ночам,
      матери заставляли их
      хлестать себя.

      Однажды летом мальчик, бросающий камни в воробьев,
      слышит голос бабушки,
      первой женщины, которую он любит,
      голос из темноты, зовущий его купаться.

      И замерзший, он обсыхает у дрожащих голубых язычков
      пламени кухонной плиты.

      Потом была комната,
      где бабушка укладывала меня спать,
      пропахшая тальком и сухими розами,
      пыльными старыми одеялами
      и фотографиями сороковых годов.
      И был проход через шкаф
      Еще в одну комнату.
      Я привык пробираться среди ее платьев
      на другую сторону,
      И платья, тальк, губная помада, засохшие розы
      обволакивали меня, как женщина,
      как океан, как утроба ночи.

      Это была первая комната.
      Голубая комната,
      где они шлепнули меня
      и я задышал
      и они снова шлепнули меня.
      Я заплакал,
      когда акушерка потянула меня за пуповину, материнский воск
      вытерли в голубой комнате
      оставив его потерянные грани внутри,
      океан внутри меня.

      Я провел весь день, копаясь в песке,
      Пытаясь сделать в нем грани.
      Когда я обернулся, я увидел,
      что вода уносит мою голубую лопатку,
      И бросился за ней, но она уплыла.

      Тогда я рассердился и устроил истерику.
      Я нашел дорогу обратно через дюны,
      Но первой же ночью, голубой,
      Волны вынесли потерянное в
      выкопанную кем-то яму,
      И тихо свернулись.

      Мы проходим сквозь иглу во имя жизни.
      Проходят сквозь ушко моей иглы;
      Заходят в мою комнату,
      наполненную темнотой,
      темной женской кровью
      и кровавыми алтарями.
      Голубое-голубое пламя вдали,
      Столб пара.

      Комната, как луг, я помню ее заполненной звездами.
      Комната, в которой меня тайно спрятали.

      Главная комната.
      В главной больнице, белая
      Как свадебное платье.
      Комната, куда тебя выбросили
      Как драгоценную каплю крови из ран Христа.
      Яркий алмаз, который она сняла с пальца
      И спрятала.

      Елизабетинская комната для исландской королевы:
      "каждая женщина должна убить одного мужчину".

      Ты сохранила меня.
      Сняла меня с пальца, как алмаз
      Или далекую звезду.

      Время без стрелок бесполезно.
      Нет никакой грани между прошлым и будущим,
      Никакого промежутка.
      Составляет из этих камней дом,
      Комнату, хранилище,
      Поэму, содержащую только собственную глупость,
      Церковь - дом для душевных мучеников.
      Истеричную женщину, вынашивающую ребенка,
      сон, чтобы вынести бремя мыслей.
      Молчание было песней в течение тринадцати лет,
      И оно просверлило себе дорогу через камень.

      В конце лета цикады
      Оставляют свои хрупкие стеклянные тела на коре деревьев.

      Мальчишкой я обычно собирал и хоронил их.
      Сначала я разглядывал их
      Потом выкапывал им маленькие могилки.

      Каждое лето я оставался с бабушкой
      И вместе с ней учился связывать все эти мелочи воедино.

      Когда она умерла, она оставила мне покрывало,
      Связанное из старой одежды, которую она нарезала на ленточки.
      Тяжелая серая, как сон, шерсть, коричневая шерсть, темно-голубая.


      This evening an indolent wind moves between us
      where you hanged yourself
      in the stars like chimes.

      There is an empty space my eyes console
      where the witchgrass cripples with frost

      and your prosthesis sags and sweats
      to nurse a blouse - its mums
      commingling with the lavenders
      and moonlight.

      With what celerities the mathematicians
      count as lost, the snow
      undertakes your silences.
      The other woman's lips become to me the rim
      of your grave the snow tries to fill.

      My nights are full of wind and destruction; the future hangs
      on the effulgent cataract - I could have
      torn out my tongue and moaned over the cold months
      like wind crossing an empty bell;

      I found you everywhere, the hunt
      as winter, the one
      the world prays to
      or will undress for, the snow
      our bodies
      melt into
      flower water.


      В этот вечер нежный ветер дышал между нами,
      Там, где тебя подвесили меж звезд как колокольный звон.

      Где сухая трава свернулась от мороза,
      Там пустота, она утешает мои глаза,

      Протез на твоей груди сползает и покрывается влагой,
      Баюкая блузу -
      ее хризантемы сливаются с лавандой
      и лунным светом.

      Так же быстро, как математики
      Подсчитывают законченное,
      снег хоронит твое молчание.
      Губы другой женщины кажутся мне очертаниями
      твоей могилы, которую пытается заполнить снег.

      Мои ночи полны ветра и разрушения; будущее висит
      Над сверкающим водопадом - я мог бы
      вырвать мой язык, оплакивая холодные месяцы,
      как ветер, бьющийся в пустой колокол;

      Я видел тебя всюду,
      как зима,
      которой мир молится,
      и для которой он опустошается.
      Тепло наших тел
      Плавит снег
      в душистую воду.

      The Flood

      The cattle are locked in their bodies
      when the water comes.
      They get their hooves stuck in the mud and sink.
      The titanic bodies swell with darkness,
      their swollen tongues like the river
      too muddy to reflect the setting sun,
      too clouded to reflect on anything.

      The fields are underwater.
      The river comes to change us.
      Thistles to anemones; and the sunflowers
      with their underwater love-me-nots,
      it leaves it that way, between loves.

      Don't come near me.
      This is not about desire.
      I was thinking about the human voices
      and the wheat under water still golden
      because it doesn't know it's drowned yet,
      and the alfalfa fields, and the milo fields.

      Up here in the Sierra Mountains
      a man waters all day a tree that died a year ago.
      Maybe the flood came for the same reason, to be
      the so-it-goes.
      The lake around his tree is a flood too, now,
      for all the little things, for the crickets
      who have begun to sing much louder.
      The water makes a silver wedding band around the tree
      like the choices we design our lives around.
      He is watering and watering, and the flood, like
      the "other woman" just moves in to take over,
      dropping her underwear and leaving
      kitchen things in the bedroom.
      Maybe he's thinking about the calm at the bottom of the sea.
      As when the river keeping its peace,
      flowing between monotonous banks, suddenly says,
      "No, this is not all I need"
      and the river separates and reaches back
      across the flood plain -
      or when two rivers separate and reach back -
      or when two rivers who were joined at the hip
      reach over the flood plain to get back
      at each other.
      Not the way God's finger reaches tenderly toward Adam's,
      but clinched, ready to possess,
      to strip the land of its sex,
      to reach beyond what belongs to each of them
      (books, photographs, the child they bore together)
      and divide.

      I remember, like a torrent remembering the clearing, the valley of her.

      I found a snake hole one summer and poured water down it
      and waited...
      and nothing happened...
      the flood, the year of nothing, leaving in its wake
      a dead will.

      I couldn't hold her. In cycles we'd come around,
      turning in the casual void, to the answers -
      two of us, not one,
      shuddering a little when the darkness reaches,
      its fingers dividing like torn trees
      dragging the waters for their lost ones.


      Животные заперты в своих телах
      Когда приходит вода.
      Они увязают в грязи и тонут.
      К вечеру их большие тела вздуваются,
      Раздутые языки как река,
      слишком грязная, чтобы отражать садящееся солнце,
      солнце, слишком мутное, чтобы отражаться в чем-нибудь.

      Поля под водой.
      Река приходит, чтобы изменить нас.
      Чертополох превратить в анемоны; а подсолнухам
      с их подводным "любишь не любишь",
      она оставляет тот путь, между любовью.

      Не подходи ко мне.
      Это не о желании.
      Я думал о человеческих голосах
      и пшенице под водой, все еще золотой,
      потому что она не знает, что уже утонула,
      и о полях люцерны, и о полях сорго.

      Здесь, в горах Сьерра-Монтане
      Человек каждый день поливает дерево, которое умерло в прошлом году.
      Может быть, наводнение приходит для того же,
      Чтобы все было, как должно быть.
      Озеро вокруг дерева стало тоже наводнением
      Для всякой мелюзги, для сверчков
      Которые поют теперь гораздо громче.
      Вода стала серебряным обручальным кольцом для дерева,
      Как надежды, которыми мы окружаем свою жизнь.
      Человек поливает и поливает, и наводнение, как
      женщина, пришло, чтобы взять это на себя.
      Она разбросала всюду свои вещи и оставила
      Кухонную утварь в спальне.
      Может быть, он думает о том, как спокойно на дне моря.

      Так река, спокойно и плавно текущая
      Между берегами,
      внезапно словно говорит:
      "Нет, мне этого мало".
      И разворачивается вспять,
      И затопляет долину -
      Или когда две реки разделяются и текут вспять -
      Две реки, которые текли бок о бок,
      Затопляют долину и разбегаются в разные стороны.
      Это не палец Бога, нежно прикасающийся к Адаму,
      Это жесткое объятье, готовое захватить
      все, что принадлежало им вдвоем
      (книги, фотографии, ребенок, которого они выносили вместе),
      И разделить.

      Я помню ее, как поток в долине помнит русло.

      Однажды летом я нашел змеиную нору и залил туда воду,
      И ждал...,
      И ничего не случилось....
      Наводнение, после года ожидания, оставило на своем пути
      Умершее желание.

      Я не смог удержать ее. Мы ходили по кругу,
      В случайном блуждании, в поисках ответа -
      Мы оба, вместе,
      Вздрагивая, когда нас касалась темнота.
      Пальцы темноты ветвились как оборванные корни,
      Сосущие воду для потерянных деревьев.

    © Marlon L. Fick, 2007-2023.
    © Татьяна Пухначёва, перевод, 2007-2023.
    © Сетевая Словесность, 2007-2023.


    Ирина Фельдман: Посланница Божественной Любви [Я еще не умею любить, но уже смотрю любви в лицо. Только это не романтическая любовь. Я люблю людей, которые читают мои истории. Людей, которые встречаются...] Анна Аликевич: Религия добра (о сборнике стихотворений Марии Фроловской и Натальи Захарцевой "Антоновка с Авалона") [Радование жизни, способность ощущать счастье цветения и свет надежды прежде всего – отличают творчество героинь материала. Должна ли настоящая поэзия...] Павел Сидельников: Из книги стихотворений "Долгое дыхание" [Восходит солнце. Тем и хороша, / быть может, ночь – наутро оставляет / минуту на прощанье. О, душа! / Сойти б с ума, да ум не позволяет...] Олег Горшков: Пришествие печали [Печаль в твоём вине, твоих стихах, / и в музыке, и в запахах, и в детях. / Избыта боль, куда-то канул страх, / и лишь печаль господствует на свете...] Елена Сомова: Пять рассказов [Не спеши отдавать Божью милость, самой тебе дарованную в виде любви, даже когда просчиталась. Не отдавайся ошибке и не отчаивайся...] Любовь Берёзкина: "Круглый стол" на тему "Тенденции и проблемы современной поэзии", Часть I [Наша задача: попытаться показать литературный процесс изнутри. Для этого совершенно разным, не знакомым между собой представителям литературной среды...] Людмила Свирская: Покой не наступает на Земле [Покой не наступает на Земле, / В весну не открывается фрамуга – / В глухом, непроходимом феврале / Сидим, молчим и смотрим друг на друга...] Пётр Старцев: Билет на море [Наши роботы нас никогда не простят, / Наши роботы нас не осудят. / Наши роботы нам надонатили стяг, / Под которым нас выведут в люди...]