Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность



        ЛОШАДКА  В  ЛИЛИЯХ


        * Всем, кто мил, любим и дружен...
        * Лес придорожный, не ставший краше...
        * Я на дежурства вожу большую книжку...
        * Дом полон ангелами, некуда присесть...
        * Заскучав на фортепьянном прелюде...
        * Мой грустный, золотоволосый...
        * Рокот общих воркований от рассвета допоздна...
        * Задворками рыбного склада, не став ни добрей, ни мудрей...
        * Мне, с оттянутыми сумками руками...
        * Тропа лосиная, малина спелая...


          * * *

          Всем, кто мил, любим и дружен, ветер дует в паруса.
          Тех, кто никому не нужен, Бог берет на небеса.
          У Него хватает места для сирот и стариков,
          для обманутых невест и безработных моряков.

          Он им шлет в их тьме дремучей свет спасительных лучей -
          мор, войну, несчастный случай, змей, убийц и палачей.
          Прибирает, прибирает ближе к сердцу своему.
          Сам им слезы вытирает - больше было некому.

          Если хоть в каменоломне, в трюме, в плохонькой избе,
          кто-то молится, и помнит, и горюет по тебе,
          что за страстью ни пылаешь, ни единая беда,
          коли сам не пожелаешь, не случится никогда.

          Мчи на бешенном мустанге, лезь безрукий на рожон,
          все под боком ходит ангел, меч незримый обнажен
          против всяческой напасти, что таится на земли -
          власти злой, звериной пасти, плети, пули и петли.

          Плащ его шелками вышит, ярок свет его очей.
          Тем прекрасней он и выше, чем молитва горячей.
          - Вот пришел тебя беречь я, - говорит, - живи, живи,
          если сердце человечье для тебя полно любви!

          А когда над самой бездной бродишь в горе иль в гульбе,
          и один лишь пес облезлый воздыхает по тебе...
          И манеры сей холеры не новей, чем в неолит,
          выйдешь в полночь из фатеры, он скребется и скулит.

          Седины его блошивы, миска битая пуста,
          он не ведает ни Шивы, ни Аллаха, ни Христа,
          а ведь все кого-то просит, нервы портя, сон губя,
          лает, падаль, ветер носит. За тебя, да, за тебя!

          Чтоб не запил, не сорвался, чтобы в драку не залез,
          чтобы ночью не нарвался ни на нож, ни на обрез!
          И подлейшим смрадом дышит, и бесчинствует в дому.
          Но Господь и это слышит и ответствует тому.

          И ступает ангел рядом из притона да в шинок,
          в волчьих шкурах с рысьим взглядом, коренаст и колченог,
          и твердит: "Пребудь в покое и живи! Живи! Живи!
          Если сердце - хоть какое - для тебя полно любви!"

          Горы. Степи. Вьюги. Бури. Торги в храмах на крови.
          Сколько ж в нас, однако, дури. И любви! Любви! Любви!
          Не нирваны замогильной, не полета на Парнас...
          Сохрани, Господь всесильный, всех, кто молится за нас!

          _^_




          * * *

          Лес придорожный, не ставший краше.
          Здесь мы с тобою бродили раньше,
          здесь, у больницы, в конце недели,
          как две синицы, на пне сидели.

          Все так же дали многоголосны,
          все тем же медом залиты сосны.
          Дымит в их ветках слепящий магний,
          идут их корни до самой магмы.

          Идут подземной дорогой длинной
          в единоборстве с песком и глиной,
          в обнимку с вечною мерзлотою,
          рудой железной и золотою.

          Перебирают ручьи и норы,
          перетирают гробы и горы.
          Рубцы и раны притоки Леты
          им омывают. О, где ты, где ты?

          Но в крепких кронах царит живое.
          И мед все каплет и каплет с хвои
          в полынных листьев худые чаши,
          на пни и камни, на тропки наши.

          Он проникает в земные поры
          и затекает в гробы и норы,
          не прорубая ступеней новых,
          идет дорогой корней сосновых,

          по тем же скатам, по тем же метам
          ложась то златом, то самоцветом,
          питая вечную пуповину,
          делаясь ядом наполовину.

          Седые воды ворчат невнятно.
          Плывут по Лете ржаные пятна -
          средь ваших лодок, меж ваших лапок...
          О, мед поэзии, как ты сладок!..

          _^_




          * * *

          Я на дежурства вожу большую книжку,
          только читать ее времени нет вовсе,
          разве что на минуту на заправке
          нервно откроешь, чтоб снова забросить прочь.
          Едешь и видишь то девочку, то парнишку,
          едешь и видишь зиму, весну и осень,
          едешь и видишь, как стынет роса на травке,
          как сумасшедшее утро сменяет ночь.

          Там про Тертуллиана и Оригена,
          но это не то, что нам необходимо,
          наша машинка совсем не загляденье,
          а старый жучок броненосец, но без брони.
          Мы у тебя в руках, водитель Гена!
          Мы у тебя в руках, водитель Дима!
          А сам ты рулишь в руке у провиденья,
          и, Господи, нас помилуй и сохрани!

          Вот, по корням, по кочкам, как на тачанке,
          тесно набившись, словно селедки в бочке,
          как лягушонки в ломанной коробчонке
          или ворованный в дальнем селе горбыль,
          в спорах, ворчанье, в любви, в полусне, в молчанке,
          едем, о жесткие бортики студим почки,
          к бренным сердцам прижимая свои сумчонки,
          сквозь голубой туман в золотую пыль.

          И всюду, куда б ни вынесла нас кривая,
          ждут, напирают, похоже, одни заботы,
          плиты, кастрюли, внуки и пациенты,
          армия хворых и свора голодных ртов.
          Жизнь, листки календарные обрывая,
          спутала все понедельники и субботы,
          жалобы, просьбы, обиды и комплименты,
          словно для Золушки зерна семи сортов.

          Да, ладно, прости нас, Господи, были б живы,
          были бы живы рядом все наши пьяни,
          родичи, дети, соседи, друзья и шавки,
          вредные старцы, балованные мальцы,
          все утешители наши и дебоширы,
          все мусульмане, буддисты и христиане,
          птицы и рыбы, и звери, и все козявки,
          и наши больные - зануды и наглецы!

          _^_




          * * *

          Дом полон ангелами, некуда присесть,
          а между тем - бесхозно, бедно, неприглядно.
          При них не должно ни любить, ни пить, ни есть,
          да все же ангелы, не сердятся - и ладно!

          А если любишь, ешь и пьешь, так говоришь
          с одними ангелами, горестно и жадно,
          и всякий раз тебе в ответ то блажь, то тишь,
          то случай каверзный, ну, разве не досадно?!

          Ты в них купаешься, как жаба в молоке,
          не зная им ни примененья, ни названья.
          Они хранят тебя, как луковку в чулке,
          но целый свет не стоит большего вниманья.

          У них свои резоны для роенья тут,
          пути и замыслы их неисповедимы,
          они жалеют, обжигая, и не лгут,
          но утешенья их почти неощутимы.

          И хоть любой слезою ангельской набряк,
          тебе не вырваться из ангельской темницы,
          Бог даст, найдется рядом ангельский добряк,
          Который выстоит на той же половице.

          _^_




          * * *

          Заскучав на фортепьянном прелюде,
          Ковыляющем с давнишней кассеты,
          Выйдешь в город, где живут антилюди,
          Для охоты, для игры, для беседы.

          Всё по-прежнему, глядят грозным взором,
          Скалят зубы, упиваются сварой,
          Помечают территорию сором,
          Шелухой, лузгой, мочой, стеклотарой.

          Ты не больше, чем они, хроник, туник,
          Чадо чахлое чумичьей семейки,
          И тебе необходим тот же груминг,
          Практикуемый четой на скамейке.

          Наступая на плевки то и дело,
          Удивляешься, пройдя полквартала,
          Что ни ангельчик, глядишь, антитело
          В ореоле своего ареала.

          Продуцируем в глобальных масштабах
          С верным слоганом своим "Да иди ты!"
          Возвещает специфический запах -
          Все разобраны места, все забиты!

          То ль в угоду дарвинистам и фёклам,
          То ль в погоне за далёкой любовью,
          Ты пойдёшь по закоулкам и стёклам,
          Помечая траекторию кровью.

          Что тебе их первобытная злоба?!
          Пусть они в ней надрываются сами.
          Где-то за морем живет антилопа,
          Антилопы метят место слезами.

          Так чисты её чудные копытца,
          Каждый камушек под ними смеётся.
          Пусть бодается, да не матерится,
          Не рыгает, не блюёт, не плюётся.

          Если выйдешь к ней пустыней и морем
          И не будешь дурачиной суровым,
          Может быть, она поделится горем,
          Может быть, она поделится кровом.

          В не загаженных местах она скачет,
          Всё по Библии живёт, по Корану.
          Уж она, она залижет, заплачет
          Даже самую жестокую рану.

          _^_




          * * *

          Мой грустный, золотоволосый,
          Мой одинокий бог!
          Там у реки звенят стрекозы,
          Цветет чертополох.

          Неловкий, колкий, тонкокожий,
          Он рвется из земли.
          И на глаза твои похожи
          В его цветках шмели.

          Горячих трав живые гусли
          Так ждут твоей руки!
          В них тельце прячет серый суслик
          И ползают жуки.

          И пестрой птицы изумленье,
          И блики на тропе -
          Все в этом мире изъявленье
          Моей любви к тебе!

          О, для тебя в том мало прока!
          Ты носишь на челе
          Печать отчаянья и рока,
          И ходишь по золе.

          И ночь зовешь. И гонишь солнце.
          Лишь уличный фонарь
          Глядит в разбитое оконце
          На нищий твой алтарь.

          И чертит, чертит тень немая
          Узоры на стекле.
          Я прихожу и понимаю,
          Что истина - в золе,

          Что в край стрекоз и дикой мяты
          Я больше не войду!
          Что все мы будем здесь распяты,
          Чтоб быть с тобой в Аду!

          _^_




          * * *

          Рокот общих воркований от рассвета допоздна.
          У меня в моей нирване тоже выдалась весна.
          Можно дом открыть ветрам, смотр устроить свитерам,
          И с блаженною улыбкой прогуляться по дворам.

          Или улицей-протокой мимо "Мясо-молоко".
          И ничуть не одиноко, просто очень далеко -
          Небеса и голоса, встречи, речи и глаза,
          Все плывет картинкой зыбкой
          Где-то За...
            Куда-то За...

          В океане ликований, новостей, грядущих бед
          У меня в моей нирване никаких желаний нет.
          Слава Богу, только шесть, нынче есть, чего поесть,
          И не трогают, не строят ни язвительность, ни лесть.

          Раньше много было надо, хоть вались в золу и вой,
          Брата, блата, злата, клада, а сегодня - ничего,
          Вправду-вправду и не вдруг, ничего - из этих рук,
          Что, скрипя, друг друга моют, неразлучные, вокруг.

          Ни ученья, ни участья, ни дразнящего гроша,
          Ни прощенья, ни причастья, ни разящего ножа,
          Разве что из той руки, что касается щеки,
          Чтоб стереть с нее ладонью и слезинки, и плевки...

          _^_




          * * *

          Задворками рыбного склада, не став ни добрей, ни мудрей,
          он брел из кромешного ада кровавой тюрьмы Абу-Грейб,
          с израненным сердцем, май бейби, с холщовой сумой за плечом...
          Он узником был в Абу-Грейбе, и, скурвившись, был палачом.

          Он сам себя спрашивал: "Кто ты?! Зачем ты?! Куда ты идешь
          в прицеле всемирной зевоты в полиэтиленовый дождь?!"
          И, взглядом впиваясь в прохожих, безмолвно молил: "Обогрей!"
          Но встречные были похожи - у каждого свой Абу-Грейб!

          Он брел над зловонной рекою, по илистым тропам скользя.
          Он вынес такое, такое, что вынести было нельзя!
          "Ах, что ж они, гады, зробили?! - хрипели в мозгу голоса. -
          Почто они город бомбили в июне в четыре часа?!"

          В упрямой заносчивой злобе, лишь утренний свет зарябил,
          Бомбили, когда был в утробе, бомбили, покуда любил,
          Пока у костра на привале ладони застывшие грел,
          Пока их о камни кровавил, метался, болел и старел,

          Покуда в предательской злобе кого-то стрелял и бомбил,
          Покуда ссыхался во гробе одной из забытых могил,
          Покуда, восставши из тлена, спасал, воскрешал и рождал,
          Покуда, упав на колена, прощения Божия ждал...

          Тряслись у него за плечами Освенцим и Ленский расстрел,
          и с жертвами, и с палачами он в общей геенне горел...

          Сжимаясь от звуков агоний, и взрывов, и воплей в аду,
          он думал о судьбах бегоний, рассаженных сдуру в саду.

          Был призрачный хор бесконечен. Вполне поврежденный в уме,
          бродяга пылил, изувечен на дикой своей Колыме,
          и мутную воду Байкала, как пес из бокала лакал,
          и стоны больного накала Байкал из него извлекал...

          Байкал полоскал терпеливо гниющего мусора креп,
          и скорбно, и неторопливо расспрашивал про Абу-Грейб.
          А путник был краток и кроток, шепча, как рыдал без портков
          под взорами розовых теток и черных хмельных мужиков...

          Казалось, что всё там осталось, ан нет, оказалось, не всё!

          Весна его тела касалась, на полке пылился Басё.
          Шприцы и пивные бутылки усеяли мемориал,
          но чувства по-прежнему пылки под очередной сериал.

          "Ты слышишь меня, донна Адма?! Я знаю, ты будешь моей!!"

          С портрета кривился махатма, в рябиннике пел соловей.
          Трудилась компания Вижн, загадки гадал эрудит.

          Да, полно! Кто здесь не унижен и кто еще здесь не убит?!

          Все спуталось, о, донна Анна!
          Пусть тайну покроет плита.
          Не странно, что ты - безжеланна, что ты оказалась - не та,
          что ты - разбомбишь - и не спросишь, что ты - ненароком - предашь,
          и краткую память забросишь придушенным зайцем в ягдташ!

          Пали по проклятому маю, где чудом, да счастливы мы!
          Не бойся, я все понимаю. Ты хочешь бежать из тюрьмы.
          Крадись же в чужие альковы без совести и мандражу!
          Разбей золотые оковы. Я только спасибо скажу.

          Ах, право же, крови и пота не слишком ли много на них?!
          Коль пуще неволи охота, найдется достойней жених.
          Восстав в благороднейшем раже на катов в забытом раю,
          Войдешь ты в тупом флердоранже в тюремную клетку свою.

          Вся жизнь - Абу-Грейб Абу-Грейбом! Не корчись! Какого рожна?!
          Доверюсь не Эльбам, так лейблам, ведь жизнь продолжаться должна!
          Но жалкий бродяга стенает, и ропщет, хоть падает ниц!
          И глупое сердце не знает фамилий, времен и границ.

          _^_




          * * *

          Мне, с оттянутыми сумками руками,
          Вдруг подбросили Харуки Мураками,
          В меру модного и в меру недурного,
          Что с того, что серо всё и всё не ново.

          Жизнь, как прежде, мясорубка, маслобойка,
          И чего мне не подбрасывали только,
          От лишайных кошенят до хроник Рима.
          Большей частью все пролетывало мимо.

          Что ни день, веду нелепое круженье,
          Погруженная в родное окруженье,
          В предвкушенье с ним мучительной разлуки,
          В оскорбительные запахи и звуки,
          В ожидание небесной пресной манны,
          В простодушные и прочие обманы,
          В непременные одышку и прорушку,
          В превращенье в ритуальную старушку,
          В бесконечное копанье в милом прахе,
          В сновиденья, наваждения и страхи
          (Я так боюсь остаться в старости без помощи,
          ведь я и так уже последняя, вы знаете,
          что будет некому сходить по хлеб, по овощи,
          и за таблетками, и что не станет памяти,
          и что на пятый - не залезть, а спички кончатся,
          и выжать серую простынку не получится,
          что старый кот в сердцах на тапочки помочится,
          и что никто на нашем горе не поучится!!),
          В задушевные беседы с дураками!

          Почитаешь тут Харуки Мураками!

          Вот ползу себе, считаю переулки,
          И на две руки четыре полных сумки,
          И когда их груз оттягивает руки,
          Не добресть до просвещенного Харуки.

          Вот и думаешь в бреду сумконесенья,
          Может, в нём одном, в Харуки, и спасенье,
          В глупой рифме, подвернувшейся под руки...
          Как икается, наверное, Харуки...

          _^_




          * * *

          Тропа лосиная, малина спелая,
          Корзина полная, погода ясная.
          Ворона синяя, ворона белая,
          Ворона желтая, ворона красная.

          Летят, конфеточки, цветные фантики,
          Лесные франтики и карнавальщики,
          На шейках - ленточки, на лапках - бантики,
          И бриллиантики на каждом пальчике.

          В зелёной заводи икринки вызрели,
          Рыбак во френчике дивится молоди.
          Лягуша в бархате, лягуша в бисере,
          Лягуша в жемчуге, лягуша в золоте,

          А головастики - ни в чём, нисколечко,
          В консервной баночке, в тетрапакетике
          Танцуют вальсики, танцуют полечки,
          И сарабандочки, и менуэтики.

          Ах, едем абы как, все - в декомпрессии,
          кто посчастливее - видать на мордочках.
          Лошадка в яблоках, лошадка в персиках,
          Лошадка в лилиях, лошадка в розочках.

          Пустые скверики, хмельные дворники,
          И от хворобушек вкус аспириновый.
          Полуднем сереньким на подоконнике
          Орёт воробушек ультрамариновый.

          _^_



          © Виктория Измайлова, 2004-2018.
          © Сетевая Словесность, 2004-2018.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Татьяна Шереметева: Шелковый шепот желаний [И решил Томас отправиться в морское путешествие. Жизнь на корабле особенная: там нет забот - все они оставлены на берегу, там можно думать только об удовольствиях...] Макс Неволошин: Подстава для Кэролайн [Кэролайн из тех барышень, которых хочется утешить или защитить от чего-нибудь. Желательно, обняв за плечи...] Ирина Кадочникова: "Отчего, неизреченный боже, ты меня покинул на меня..." (О творческой биографии Алексея Сомова) [Эссе Ирины Кадочниковой о творчестве поэта Алексея Сомова получило первое место в конкурсе "Уйти. Остаться. Жить" на лучшее эссе о рано ушедшем молодом...] Сергей Комлев: Чтобы жизнь после смерти оставалась легка [Так хотелось вина, чепухи, / много сдобы да бабу пуховую. / Но мне выдано - полночь, стихи. / И сережка зачем-то ольховая...] Виктория Кольцевая: Картинки с выставки [Давай останемся в реальности, / в эфире, / надвое расколотом. / Везде чума, / мой милый Августин, / и всюду шнапс дороже золота...] Сергей Сутулов-Катеринич: Мартовская Ида [Года и годы обитания в этой растреклятой и распрекрасной паутине подарили мне массу встреч...] Михаил Ковсан: Скользкий путь в гору [Ставни захлопывались. Свет выключался. Дверь закрывалась. И тьма стремилась меня поглотить. Я всматривался в щелочки ставень. Я вслушивался в звуки за...] Олег Демидов: Фатум, залёгший на дно (О книге Юрия Кублановского "Долгая переправа: 2001-2017") [К юбилею Юрия Кублановского вышла книга избранных стихотворений "Долгая переправа". В неё вошли тексты, написанные в XXI веке. В преддверии восьмого десятка...] Александра Шевченко: Не то чтобы модерно [...ходят утаптывая круги в снегу / хлопают рукавицами по бокам / в небе над ними зреет луна-чека / /дернем/ а сам-то можешь /и сам могу/...] Ал Пантелят: Игры закончились [что делать нам / когда мы уже собрали / свои стадионы...]
Словесность