Словесность

[ Оглавление ]





КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность



НЕЗДЕШНИЙ БОГ


 


      НЕЗДЕШНИЙ БОГ

      Стою у храма. Бог поёт в груди.
      "Надень платок", - старуха мне твердит, -
      не оскверняй собой обитель Божью", -
      и пыль сметает с лестничных перил.
      Но пыль не оседает, а парит,
      как бабочки на волжском бездорожье.
      Глотаю воздух - горечь от глотка,
      когда (за неимением платка)
      врата к Отцу невидимо забиты.
      Пугает строгий голос: "Аз воздам".
      Но слышу: "Дочь, не бойся. Ты - мой храм.
      Я рядом! Я не дам тебя в обиду".
      И этот мой нездешний добрый Бог
      ведёт к реке, туда, где спелый мох,
      улитка и песок на тёплой тверди,
      где дарит мне живую тишину -
      её не потревожить, не спугнуть -
      в ней только мы: ни горечи, ни смерти,
      где, выключив свои монастыри,
      без умолку безмолвно говорим,
      как будто впрок хотим наговориться.
      Бог шепчет: "Я люблю тебя. А ты?"
      А я в ответ молчу до хрипоты.
      Мне страшно: надо мной большая птица.
      Она кричит. Она - моя вина.
      Но слышу ясно: "Дочь, ты прощена.
      Держись любви, как света - тьма ночная.
      А те (кому прощенье невдомёк)
      пускай твердят: "Неправильный твой Бог"
      и ждут Меня, Меня не замечая".

      _^_




      УЧИТЕЛЬ

      Он входил, хромая, в притихший класс,
      с теплотой отцовской смотрел на нас.
      Шёл к столу, молитвы под нос шепча.
      И трещала лампочка Ильича.
      ...Кыргызёнок, слушай про мать земли,
      про богатство древнего Сомали,
      про страну шумеров и Вавилон,
      мир, который тайнами окружён.
      И запомни: выше всего - любовь,
      совершенен каждый, кто к ней готов.
      В непрощенье слышен звериный рык,
      кто прощает - сущность святых постиг.

      Много стран объехал учитель наш.
      Знал, как сшить чапан, как испечь лаваш.
      Он учил, как сделать тугой аркан,
      и дарил нам камни из разных стран:
      вот голыш из солнечной Шри-Ланки,
      вот куриный бог из Чулым-реки.

      Мы узнали позже, через года:
      никуда не ездил он никогда,
      он чудил и камни искал для нас
      в шумных водах местной реки Талас.
      И любил, чтоб юрта была светла,
      и жену любил. Да она ушла,
      написав: "Чингыз... ты хороший, но...".
      Как шайтан в степи, он кричал в ту ночь,
      пил арак, о доле своей скорбя.

      И всю жизнь прощенью учил... себя..

      _^_




      РОЖДЕСТВО

      Холодный сумрак пахнет январём.
      Всем хочется чудес, но их не сыщешь.
      Я в храм иду, минуя ветхий дом -
      в нём правят запустенье и затишье.
      Непрочна жизнь, обманчива подчас,
      едва начнётся, глянь - уже отпета.
      Но плотник галилейский учит нас
      нисколько не заботиться об этом.

      Иду по переулкам и дворам.
      Мне чудится сегодня непрестанно
      распятье в перекрестьях старых рам,
      желтеющих от отблесков фонарных.
      Я прочь гоню предчувствие беды.
      Мне холодно, и вроде не согреться,
      но жарок свет, идущий от звезды
      у яслей вифлеемского младенца.

      _^_




      Я ПОМНЮ

      Я помню старенький сарай,
      где клад зарыт - отцовский ножик.
      Ползёт июньская жара,
      у леса выпь кричит тревожно.
      Я из окошка чердака
      смотрю на речку свысока.

      Там тихий плёс, мосток сырой,
      чернеют каменные глыбы.
      Мы завтра с папкой и сестрой
      пойдём ловить сетями рыбу,
      потом пожарим на костре.
      ...Вдруг слышу крик: "Сынок!Андрей!"

      И меркнут речка и костёр,
      густеет воздух неподвижный.
      Гляжу испуганно во двор:
      под сонным небом спеют вишни,
      гуляют куры, сохнет таз.
      А мамка хмурится, крестясь.

      Идёт ко мне. А комарьё,
      взметнувшись, быстро отступает,
      и солнце трогает её
      сквозь щели ветхого сарая.
      Нащупав тонкое плечо,
      то замирает, то течёт.

      Я выхожу в просвет, к лучам,
      неясный страх бежит по венам.
      В проулке женщины кричат,
      как в день, когда горело сено,
      но их слова не разобрать.
      Меня схватив, рыдает мать.
      Не знаю, в чём моя вина.
      И слышу страшное: "Война..."

      _^_




      СГОРЕВШАЯ ПОВЕСТЬ

      В костре покорно сгорает осень.
      Никто уже ни о чём не спросит,
      затишье - первый симптом разлук.
      Гляжу на пламя, а вижу поезд,
      в котором мы начинали повесть,
      когда дороги вели на юг.

      Я помню: лето, купе, два чая.
      Мы поначалу с тобой молчали,
      потом болтали наперебой.
      На полустанках кричали тётки,
      соседи пели и пили водку,
      и угощали нас шаурмой.

      Потом по скайпу встречали зиму,
      давали ей превосходный стимул
      теплеть, синоптикам вопреки.
      И нагревалась она до жара,
      когда мы, слушая песни Мары,
      с тоской смотрели на рюкзаки.

      Апрель, дойдя до кипящей точки,
      однажды выхватил нас из прочих,
      соединил в петербуржской мгле.
      И ночь обоим казалась белой.
      Мы целовались. Свеча горела,
      по-пастернаковски, на столе.

      Потом июль полыхал повсюду,
      и мы сгорели в одну минуту.
      Земля, рассохшись, была мертва.

      Теперь не больно смотреть на пламя...
      Последней в нас догорает память,
      с такой же горечью, как листва.

      _^_




      МЫ ПОВСТРЕЧАЛИСЬ В N-СКЕ

      Мы повстречались в N-ске, где мир отчаян,
      где каждый первый жаждет в Москву отчалить,
      но до неё пара тысяч холодных вёрст.
      Ветер кусал нам щёки, царапал руки,
      лез под пальто и тыкался мордой в угги,
      выл, словно псина, и всюду совал свой нос.
      Были дома расписаны, как шкатулки,
      тропы вели в пустынные переулки,
      плакало небо и скупо цедило свет.
      Ты говорил, что наши следы сотрутся,
      нас не отыщет время, поскольку улиц,
      да и, пожалуй, N-ска на картах нет.

      Чтобы взлететь, а после упасть и сбрендить,
      мы согревали зиму палёным бренди,
      вязли в офлайне, привычно забыв про сеть.
      Мы не боялись взглядов и пересудов
      местных святых, в которых не спят иуды,
      тех, что любили из окон на нас глазеть.
      Это казалось странным, пустым, и только.

      Нас прошивало нитью калёной, тонкой.
      Ты говорил, что прорвёмся, но не сейчас.
      Пеплом стелился "Винстон", сходились тучи.
      Шли второпях часы, и на всякий случай
      мы целовались неистово... про запас.

      _^_




      ТАЙНЫЙ ХРАМ

      Наш тайный храм - подобие тюрьмы,
      где в будни горько-сладкий запах воли,
      где дверь закрыта наглухо, но мы
      для входа активируем пароли.
      Я жду тебя с рассвета до темна,
      прислушиваясь к шорохам у двери.
      Там медленно густеет тишина,
      и вечер, словно свитер, безразмерен.
      А дома у тебя тоска, борщи,
      в шкафу пылятся свадебные фото,
      и спальня пахнет кремом от морщин,
      и женщина рыдает отчего-то.
      Одной из нас придётся проиграть
      и больше для тебя не приключиться.
      Но если жизнь - болото, значит, гать -
      часы, когда ты дышишь мне в ключицу,
      когда вину мы делим пополам,
      замешивая боль на поцелуе.
      Поскольку Бог не лезет в души к нам,
      то, кажется, что Он не существует.
      Надень на солнце крепкий поводок,
      сними усталость, кинь на спинку стула,
      и пусть другая шапки вяжет впрок,
      чтоб голову от злости не продуло.
      Пускай она заваривает яд,
      обидой застилает ваше ложе
      и нежит повзрослевших чертенят,
      на наших неслучившихся похожих.

      _^_




      В СКЛЕПЕ

      В холостяцком зашторенном склепе,
      пачку Явы ухлопав на треть,
      вытрясаю из прошлого пепел -
      больше нечему в прошлом гореть,

      чтобы та, от которой теплело
      за грудиной с весны до весны,
      не врывалась теперь то и дело
      в нездоровые горькие сны.

      Пусть она из окошка трамвая
      не глядит на безжизненный дом,
      где ходила, как Ева, нагая,
      по дощатым полам босиком,

      и по-женски легко, без разминки,
      тишину и безделье гоня,
      заводила котов и пластинки,
      разговоры, часы и меня.

      Но ушла без причин и упрёков.
      Только мысли о ней, жги-не жги,
      каждый день в зарифмованных строках
      на клочках сигаретной фольги.

      _^_



© Елена Уварова, 2022.
© Сетевая Словесность, публикация, 2022.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Владислав Кураш: Последняя глава. Артюр Рембо [Это была отчаянная авантюра. Больше десяти месяцев он просидел в Таджуре, небольшом сомалийским порту, в ожидании прибытия закупленной партии оружия....] Маргарита Ованесбекова: Снежинки [В этом году, несмотря на низкую температуру, во всём городе ещё не упало ни одной, даже самой маленькой, снежинки...] Николай Архангельский: Поэты яблочной поры [яблоня спящая в январе / бабочка спящая в янтаре / жизнь очень маленькая сама / так велика из окна / ума...] Алексей Борычев: Стихи. Должно быть нечто большее... [Это всё – и ты, и я, и все! / Это всё – и разности, и суммы... / Вся вселенная – в твоей слезе. / И в моём костре – полночный сумрак... /] Ирина Горбань: Вовкина любовь [Больной человек не знал. Он ничего не знал кроме того, что ему очень надо обнять Леночку и сказать, как сильно он её любит. Иначе не успеет...] Дмитрий Рябоконь: Фокусник по-настоящему [А в стихах должен быть эпатаж, / А в стихах должен быть кураж, / Видимо, – стихи нынче плохи, / А должны кусаться, как блохи...] Татьяна Разумовская: Лингвостишутки [Все мы знаем – нету в мире мира, / Вина вряд ли этому виною... / ...В смыслах слов просвечивают дыры, / Что-то не в порядке под луною...] Ольга Горицкая: Земные мелочи [Ещё живи меж вечностью и мигом, / Нагольной глиной и сырой зарёй, / И прошлое учи по новым книгам, / И сущее на чёрный день зарой...]
Словесность