СТРАНИЦА VEROCHKI
"Ту-ру-ру",- звучит рожок, и мальчики и девочки не возвращаются назад". (Ч. Диккенс)
Возьми билет, мой друг, мой брат,
Садись в вагон, спеши, спеши! -
Кто всех дороже для души,
Не возвращаются назад.
Не верь себе, мой друг, мой брат:
Закончен бал, погашен свет.
Кто пропадали много лет,
Не возвращаются назад.
Не верь и мне, мой друг, мой брат, -
Я не вернусь, я не совру.
Те, кто закончили игру,
Не возвращаются назад.
* * *
Больничный шум зарыл в подушку
Свой нескончаемый укор.
Задернул маревом психушку
Вечерний будничный укол.
На тех, кто в стадии начальной,
Кто помнит лица и дома,
Глядят светло и беспечально
Давно сошедшие с ума.
Они, свободные от кошек,
Кошелок, снов и стен больниц,
На пыльном золоте окошек
Рисуют бабочек и птиц,
На скрипках призрачных играют,
Жужжат под музыку свою...
По смерти им не нужно рая -
Они давно уже в раю.
О, там, у теплого залива,
Под наблюденьем главврача
Цветет невянущая слива,
Как негасимая свеча.
Там узнают гусей по лапам,
Дешевым брезгуют бельем,
И карты с рыжеватым крапом
Венчают Даму с Королем.
И на зеленой, синей, рыжей
Чудесной карте всей земли
Строенья города Парижа
Мерцают празднично вдали.
И ночью призрачной и томной
Над желтым домом всех скорбей
Отважный, дерзкий и бездомный,
Поет парижский воробей.
На круглой площади Сенатской,
Вдыхая розовый простор,
В простой рубашке интернатской
Шагает Жанна на костер.
И в ангельском больничном чине,
Вослед шагам и сентябрю,
Как полагается мужчине,
Идет медбрат вдоль Рю Дарю.
* * *
Слетелись вороны - детей воруют,
Несут и кличут, клювами хрустя,
Когда, поймав в ладонь звезду сырую,
Ее целует сонное дитя.
Луны чешуйки разметав по крышам,
Парят во тьме над пылью чердаков,
И только хлоп широких крыльев слышен,
Да легкий топот детских башмаков.
В усталых снах измотанные люди
Опять обходят серые сады,
А дети гладят лаковые клювы
У несомненных вестников беды.
И, замирая у черты запретной,
Дитя сжимает влажный кулачок...
И дворник среди площади рассветной
Опять находит красный башмачок.
* * *
Я брожу вдоль оврагов, в полях, босиком по стерне.
Королевская дочь, - говорят пастухи обо мне.
Догадались, учуяли, даром что шибко тихи -
Проницательней всех на селе, говорят, пастухи.
В королевстве тревога, ругают меня при дворе,
Королю молодому советуют сжечь на костре.
Мой отец высоко, а все братья мои далеко,
Лишь одни пастухи мне украдкой несут молоко.
Гуси-лебеди мимо да мимо летят на закат...
Мне для братьев крапивы нарвать да полотен наткать,
Навязать свитеров из колючих подножных даров...
А король нездоров, третий месяц король нездоров.
Говорят, полоумная ведьма его извела
Тем, что ночью на кладбище старом крапиву рвала.
В обожженных руках даже в холоде кровь горяча.
Надо звать палача, он надежен, он рубит сплеча.
А над городом лебеди кружат которую ночь,
Но не могут сказать обо мне: королевская дочь!
Недовязанный свитер распался на левом крыле.
Как же братец мой будет отныне ходить по земле?
Очень многих вот так неизвестно куда занесло,
Потому что вело, торопило крыло, как весло.
Виновата сестра - не успела крапивы напрясть,
Чтобы брату вернулась людская бескрылая пясть.
Вместо левой руки - белых перьев колючий излом.
Как же он обойдется в полете - с одним-то крылом?
А король выключает транзистор и смотрит в окно:
Что-то дыма не видно, и криков не слышно давно.
То ли ведьму сожгли уже, то ли чего-нибудь ждут?..
Он эстет, он не может смотреть, когда девушек жгут.
Но крапива, крапива!.. Вязать из травы свитера -
Это, ваше величество, вправду достойно костра.
Так же точно, как песни слагать про воров, как Вийон.
Впрочем, кажется, грешник повешен - добыча ворон.
А на площади, ахнув, отпрянул в испуге народ:
То ли лебеди стали людьми, то ли наоборот,
И по улице главной, крыло за собой волоча,
Русый мальчик уводит сестру от меча палача,
Из утробы костра, где огонь задрожал на ветру...
Загорелись дрова, детвора обнимает сестру...
Я сбежала, сбежала от ваших гробниц и границ
Колдовством безбилетным, на крыльях заветных страниц.
Полно, ваше величество, что там - кричи не кричи.
Не помогут больницы, ключи, стукачи, палачи.
Но глядят пастухи, собирая крестьянских коров,
На восток, где дымы от костров.
* * *
Да, мы пропали!.. Нам никто не рад
В стране, где месяц в небе странно вышит:
Вверх рожками. И город Ленинград
Не помнит нас. И город Омск не пишет.
Идут дожди, как шум далеких толп,
И сонмы листьев с древних крон струятся.
О, там, где рухнул Вавилонский столп,
Нам, безъязыким, нечего бояться!
Швыряет осень листьев вороха,
Стрижет кусты, в заливе морщит воду.
А наша жизнь за рамками стиха
Бессмысленна в любое время года.
Извращена, как в зеркале кривом.
Пушист клубок, работы ищут спицы...
И можжевельник пахнет Рождеством -
Мы в нем живем, как ягоды и птицы.
Но в тех краях, откуда мы пришли,
Нас не хотят ни выслушать, ни вспомнить, -
В дали. В пыли. На том краю земли.
В пустом пространстве наших бывших комнат.
* * *
"...Прощай, желанная Америка!
Не ко двору пришелся гость.
Меня, наверно, не заметили
На том зеленом берегу:
О чем кричал, и что ответили -
Теперь припомнить не могу"
(И.Косицын)
Много лет назад - не надейся, не промолчу, -
На твои глаза я летела, как на свечу.
По реке, стекавшей из разрезанных жил,
Ты, качаясь, плыл в океан, позабыв, что жил.
Твой кораблик - тусклое лезвие "Ленинград" -
В желто-красной ванной ногой раздавил медбрат.
Ты был тот Колумб, что пришелся не ко двору.
В неотложке врачи откачали тебя к утру.
И Америка - та, до которой ты не доплыл,
Стерла имя твое с листа, остужая пыл.
Но, когда ты плыл в никуда зеленой водой,
Ты был счастлив тогда - ты был тогда молодой.
Ты кричал: "Я тут!" - ну, припомни, не поленись,
А тебе отвечали: "Нельзя, дурачок, вернись!"
А тебе отвечали: "Постой, еще не пора.
Потерпи, и заново жить начинай с утра".
Только я молчала, глядела в густой туман,
За которым - стеклом бутылочным - океан.