МИХАИЛ ВЛАДИМИРОВ *********** БУТЫЛКА Он бежал. Тяжёлые башмаки догоняли. Они топотали сзади, ударяясь с грохотом о выщербленный асфальт тротуара через одинаковые, какие-то уж очень большие промежутки времени. Справа, в кустах, мелькнуло, сверкнуло, и отразилось на мгновение солнце в зелёном бутылочном горлышке. - Тьфу ты, чёрт! - Битая! - Бутылка перелетела через мостовую и, всхлипнув, исчезла в подёрнутых белою шёрсткой тополиного пуха водах канала. Оглянулся через плечо,- близко ли тот? - и, тяжело дыша, припустил дальше. * * * Дома сосчитал бутылки. - Пятнадцать. - Неплохо. И это пустых. А как там насчёт - ? Повернулся к обшарпанному буфету, открыл дверцу, достал, жадно выдернул пробку... Нет-нет! Только пару глотков! Больше не надо. - Зачем? Пусть лучше будет... А если появится тот? * * * В Бога, конечно, не верил. Какой ещё Бог? Воскресение, Преображение,- что за сказочки для малолетних? То есть, не то, чтобы не верил совсем. Раньше, когда всё это было запрещено, он и в церковь порою захаживал. Но теперь - нет уж, дудки! Только включишь телевизор - а там уже поп! Да всякие толстые рожи из правительства - тоже с попами в обнимку. А ведь вчера ещё только коммунистами были. Перекреститься не знают как, а туда же - со свечками лезут. Тьфу! А вот в чёрта, в дьявола почему-то верил всегда. И даже не верил, а так, видел его иногда. Не глазами, конечно, видел, а как-то изнутри. И ведь что интересно: не пугал этот чёрт, не грозил, обещаниями всякими не заманивал, а стоял попросту где-то там, сзади, за спиной и смеялся беззвучно. Но был в этом беззвучном смехе такой древний, бессмысленный страх, что останавливалось, обмирало всё внутри, и делалось на мгновение ясно, что жить - не надо, что все твои потуги не приведут ни к чему, и что, всё равно, конец всему - пропасть, яма, бездна, да такая глубокая, что сама могила по сравнению с ней - ничто. Случались такие мгновенья нечасто, но, быть может, именно из-за них он и начал пить. А в первый раз - да, в первый раз! - это произошло, когда он, мальчишкой, школьником, выкрал в одном из классов гипсовый бюст вождя, забрался в какой-то двор, подальше от дома, и шандарахнул изо всех своих истощённых военным недоеданием сил страшным, бледным, ненавистным затылком белёсой скульптуры о кирпичную стенку. Бюст разлетелся на кусочки. И что-то случилось тогда, что-то оборвалось в душе, что-то вышло из неё с шипением, как из проколотой шины. И пропал детский задор - уничтожить, уничтожить хоть так ненавистного всем врага. И остался один СТРАХ. Другой раз был через двадцать лет. Он уничтожал плод своей многолетней работы. Диссертацию. Рвал, жёг, спускал в мусоропровод. О, говорили, что диссертация была гениальна! Тем лучше! Так и надо вам всем! Пусть и вовсе вам всем худо будет! На мгновение стало хорошо и легко, а затем появился тот. Потом он порвал с женой. Тот стоял сзади и смеялся. Попросили из института. Работал ещё где-то. Но так уже просто, ради куска хлеба. Пить - пил, конечно. Но, пожалуй, чем дальше - тем меньше. Впрочем, и малого ему более, чем хватало. И с каждым годом что-то всё уходило и уходило изнутри, как будто сама душа просачивалась по капелькам сквозь незримые поры этого бренного тела, оставляя там, внутри, одну чёрную, зияющую пустоту, такую же чёрную и бездонную, как глаза того. Казалось, что именно эти глаза высасывали, как две чёрные, вращающиеся со свистом воронки, душу, и ясно было, что воспротивиться этому, помешать как-то, нельзя. Он даже похудел тогда, высох, книги читать перестал. По телевизору смотрел только по старой привычке футбол. Да ещё "Новости". - И какая же ненависть им овладевала тогда: "Развалили, пропили, продали!" * * * - Дзыньк,- ногтем по батарее бутылок в углу. Их собирать - тоже умение иметь надо. * * * Ну обнаглел ты, батенька, ну обнаглел,- почти зарычал, и стал с остервенением трясти перевёрнутую горлышком вниз пустую бутылку из-под бормотухи. - Что-то ты за последнее время ко мне зачастил. А тот и взаправду стал появляться теперь чуть ли не всякий день. Казалось, что при желании его можно отыскать на дне каждой пустой бутылки из тех, что попадались под скамейками в запущенных городских скверах или бессмысленно валялись на опустевшем пляже у стен крепости. Недавно он стал лазить за бутылками по урнам и мусорным бакам. Раньше как-то стеснялся: ведь всё- таки грязь. Нынче плюнул: всё равно помирать. - В подсознаньи рождались зачем-то какие-то воспоминания о Ницше. Что там пенсия? Вот бы её Пахану в морду, в морду, и взять бы потом автомат... Паханом называл он верховного руководителя государства. * * * Вышел из дома. На портвейн пока не хватало. Поохотиться что ли ещё? В парке бутылок не оказалось, зато на набережной стояли рядком, прислонившись к парапету, целых три штуки. На обратном пути поминал Пахана и честил, на чём свет, новые порядки. Проходя мимо тихо желтевшей крестами в предзакатных лучах церкви, повернулся и смачно плюнул в её сторону, пробормотав про себя какое-то ругательство. Тот смеялся с колокольни, но было уже всё равно. Злости не осталось больше в душе и, казалось, там не осталось больше вообще ничего. Не было больше ни сил, ни мыслей, ни желаний. Дома он разделся, поставил на плиту чайник и прилёг на диван отдохнуть. Он ждал. Тот обязательно должен был придти. Страха не было больше, осталось только одно спокойное ожидание конца. Когда тот возник из стены рядом с дверью и засмеялся, как всегда, своим беззвучным смехом, он выхватил из сумки бутылку и запустил её изо всех оставшихся сил в нагло ухмылявшуюся рожу. Ударившись о стену, бутылка разлетелась вдребезги. * * * Соседи прибежали, учуяв запах распаявшегося на огне чайника. Стали стучаться. В комнате никого не нашли. Только хрустели под ногами осколки разбитой бутылки.