Моисей Городецкий РАССКАЗЫ. Хайфа, декабрь 1997 Братцу Вите посвящается. Предисловие. Как полагается приличному автору, я тоже решил составить предисловие. Но. так как мне, собственно говоря, сказать нечего, могу сообщить любопытным читателям лишь следующее: А) Детские рассказы написаны на основе отдельных случаев, прочно зацепившихся в памяти автора; Б) Всякие совпадения с реальностью (следует (считать случайными, так как ничего описанного не было в жизни: В) А вот братец - был. и есть. и автор его любит до сих пор: Г) Все прочее - плод разыгравшейся фантазии, вскормленной текущими в Израиле молоком и медом. Д) Dixi ДЕТСКИЕ РАССКАЗЫ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ. Рыбы. Жил был мальчик, и у него был младший братец, который жил в другом городе... Один раз братец приехал в город, где жил мальчик. И они вместе с мамой и папой поехали на дачу. И стали там жить. Дача была на маленькой речке, на ней можно было плавать на лодке. Когда приезжал папа, он сажал мальчика и братца в лодку и плыл с ними. А иногда он даже давал мальчику грести одним веслом. Мальчик брал весло двумя руками и греб вместе с папой, который держал второе весло. А грести сразу двумя веслами мальчик не мог, у него еще были короткие ручки. Братец тоже хотел грести, но он совсем не мог удержать весло и папа сказал, что нужно подождать еще годик. В речке водилось много рыбы, и все дачники ее ловили. Сначала они привозили из города длинные удочки из бамбука с красивыми разноцветными поплавками. Потом они раскапывали навозные кучки в поисках дождевых червей и насаживали найденных червей на крючки. Червяки извивались на крючке и рыбы думали, что черви плавают сами по себе и их можно хватать без всяких опасений. Только большие усастые рыбы, которые прятались в речке под корягами, на червей не бросались, на такую приманку можно было поймать только разную мелочь. Усастых рыб ловили на живца, для чего сначала нужно было поймать маленькую рыбку и сделать из нее живца, посадив на большой крючок. После этого рыбаки терпеливо ждали, когда усастая рыба проголодается, выплывет из-под коряги и проглотит живца. Иногда рыбы живца глотали, а на крючок не попадались - это были умные рыбы! Местные жители удочки не жаловали, они собирались по двое-трое и вытаскивали рыб неводом. На даче, где жил мальчик с братцем, был маленький прудик, и в нем было много усастых рыб. Этих рыб хозяин дачи ловил неводом в реке и потом пускал плавать в прудик. А вечером приходили разные соседи, платили хозяину деньги и вытаскивали рыб сачком, как бабочек. Рыбы были грустные, у них уныло свисали длинные усы, они били хвостом и просились обратно в прудик. И мальчику и его братцу было очень жалко рыб, потому что соседи их жарили. И один раз они встали очень-очень рано. Они бы никогда не встали так рано, если бы братцу не захотелось пописать; а когда он пописал, он вспомнил про рыб и разбудил мальчика. - Пойдем спасать рыб, чтобы их не унесли соседи, - прошептал братец на ухо мальчику, и тот сразу проснулся и влез в штанишки. И тихо-тихо, чтоб не услыхала мама, они вылезли через открытое окно и хотели побежать к прудику, но братец вдруг захромал, сел на траву и сказал, что он сломал ногу. - Если бы ты вправду сломал ногу, - сказал мальчик братцу, я бы услышал. Когда ломают палку, всегда слышно. Вставай и пойдем дальше. - Тебе меня совсем не жалко, а мне больно, - сказал братец, встал и они пошли дальше. Солнце только показалось над верхушками больших сосен, но возле прудика, внизу, было еще совсем темно. Рыбы, наверно, уже проснулись, потому что из воды раздавался тихий плеск, как будто кто-то мешал воду ложечкой. Мальчик и братец решили, что это рыбы говорят друг другу "с добрым утром". - А как мы будем их спасать? - вдруг задумались мальчик и братец. Они думали- думали, и ничего не придумали. И пошли домой. И легли опять спать. А потом, когда они снова проснулись, солнце было высоко-высоко и было так жарко, что глупый пес Жучка залез, поджавши хвост, под крыльцо - там было тихо и прохладно. Мальчик и братец вспомнили про рыб, опять натянули трусики и опять побежали к прудику. Только теперь через дверь, потому что уже не боялись разбудить маму. И вдруг они увидели, что рыб нет. Не было даже прудика, а была одна грязная мокрая яма, в которой валялись всякие ненужные маленькие штучки. - А где прудик? - со слезами побежали мальчик и братец к маме. - А где рыбы? А где прудик и рыбы? - Не будет больше прудика, не будет больше рыбок, - печально сказала мама. - Пришел милиционер в синей фуражке и сказал хозяину, что продавать рыбу можно только в магазине, а дома из прудика продавать нельзя. Он приказал хозяину выпустить воду из прудика в реку, потом собрать всех рыб и отдать ему, милиционеру, а иначе он посадит хозяина в тюрьму. - Ура, - закричали мальчик и братец, - теперь соседи не будут жарить наших рыб. - Глупые, - сказала мама, - рыб все равно будут жарить, это судьба. Черный хлеб. Когда мальчик был маленький, он жил на даче с няней. А мама не жила на даче, она жила далеко на сахарном заводе и лечила там зубы своим колхозникам. Так сказал папа, который работал недалеко от дачи и вечером всегда приходил домой. Мальчик не знал, кто такие колхозники и зачем им надо лечить зубы, а папа сказал, что на колхозников лучше один раз посмотреть, чем много раз объяснять. И когда у папы наступил выходной, он рано разбудил мальчика, помыл его и дал в руки кусок хлеба с маслом. "Поешь по дороге", - сказал папа, и посадил мальчика на телегу, на которой уже ждал небритый извозчик. Телега поехала, ее тянула задумчивая лошадь, которую извозчик все время ругал, чтобы она ехала быстрее, но она все равно двигалась медленно. "Ладно, - сказал папа мужику, - не торопись, успеем, день длинный." Сначала они ехали по улице, которую мальчик хорошо знал, потому что часто гулял по ней с няней, а потом выехали за поселок, в поле. Пока они собирались и ехали по улице, солнце поднялось высоко и начало сильно припекать, папа надел на мальчика шапочку. По обе стороны дороги росла высокая, как человек, желтая трава, а из нее красиво выглядывали синие цветочки. "Это ржаное поле, - сказал папа, а синие цветочки называются васильками, они сорняки, но красивые". Они долго ехали вдоль ржаного поля, и мальчик придумал, что он плывет на корабле по желтому морю. из которого выглядывают рыбки с синими глазками. Телегу немного покачивало на неровной дороге, у мальчика начали слипаться глаза и он заснул, и во сне все продолжал плыть по морю. "Просыпайся. приехали к колхозникам! - разбудил его голос папы. Телега стояла возле длинного высокого деревянного сарая, в который мужчины носили мешки. Мальчик понял, что мешки тяжелые, потому что мужчины несли их на спине согнувшись. "Это уже колхозники?"- спросил мальчик папу. Папа кивнул головой, снял мальчика с телеги и повел его за сарай. Там была большая площадка, на которой шумела и стучала большая красная машина с дыркой в боку. С другого бока машины крутилось большое колесо, и от него шел широкий ремень к другому большому колесу на другой машине, которая стояла, как паровоз, на маленьких колесах, пыхтела паром и никуда не ехала. Большие колеса вертелись, красная машина стучала, другая машина пыхтела, а рядом стояли люди и вилами всовывали в дырку большие охапки ржи. С другой стороны машины что-то с шорохом сыпалось в мешки, а сверху летела солома, которую едят лошади. Только тут солому лошадям не давали, а сгребали граблями и несли на ровную площадку возле сарая. Там стояли колхозники и били по соломе палками, которые были привязаны к другим палкам. Папа сказал, что это на току из соломы цепами выбивают зерна ржи, которые не выбила красная машина-молотилка. Кругом стоял грохот, цепы стучали, колхозники ругались, зерна ржи летали в разные стороны, желтые лохмотья лезли мальчику в глаза и в рот, Он схватил папу за руку и потянул к своей телеге: "Поехали скорей, я уже все знаю про колхозников и хочу домой". Они опять долго ехали вдоль поля, на котором росла рожь, и мальчик все думал - зачем такую красивую рожь убирают с поля и потом долго мучают машинами. - Папа, - спросил мальчик отца, - а что делают из зерен ржи? - Тот самый черный хлеб, который ты так любишь есть с маслом, - ответил папа. Мальчику стало жалко рожь, что ее так молотят и бьют, и он себе придумал, что больше не будет никогда есть черный хлеб. И действительно - мальчик вырос, стал сам папой, а потом и дедушкой, и всегда отказывался от черного хлеба и ел только белый. Дача. Мальчик не любил зиму. Когда на улице был снег и мама закутывала шею мальчика теплым шарфиком, потому что у него было плохое горло и он часто болел, мальчик все время думал про лето, потому что летом не надевали даже рубашку и бегали без носков. И еще зимой мама вставала рано-рано утром и уезжала лечить зубы чужим дядям и тетям, и мальчик ее совсем не видел, потому что она возвращалась, когда было совсем темно и мальчика прогоняли спать. А летом мама жила на даче, где лечила зубы. и мальчик жил с ней. Она приходила домой рано-рано, потому что ей никуда не нужно было ездить. Мальчик любил лето. Мамина дача была в лесу, кругом стояли высокие сосны, а недалеко от дачи даже росла елочка. С сосен в траву падали маленькие шишки, которые были уже открыты и в них не было зернышек. Мама говорила, что шишки открываются сами, зернышки падают на землю и из них вырастают новые сосенки. А мальчик не хотел новых сосен, их было и так много, он хотел, чтобы все зернышки достались белочкам, которых в лесу было видимо-невидимо. Белочки были очень красивые, совсем коричневые, с длинными пушистыми хвостиками и светлыми животиками, они ловко прыгали с ветки на ветку и совсем не боялись упасть с дерева. Шишки они держали двумя лапками и быстро-быстро выгрызали зернышки маленькими остренькими зубками. Мальчик любил бросаться шишками, но они далеко не летели, потому что были легкие. Или потому, что мальчик их плохо бросал. Шишки с елочки были тяжелее и он их бросал хорошо, они далеко летели, только у елочки их было мало... Если вечером приезжал папа, мальчик собирал шишки в корзиночку из прутиков. Когда все садились за стол, папа доставал из угла маленький пузатый самовар, наливал в него воду и бросал в трубу шишки. Потом шишки поджигали и они хорошо горели, только сначала их нужно было поджечь щепочками и потом сильно раздуть. Мальчик раздувать не умел. мама тоже не раздувала, это всегда делал папа, мама говорила, что у него сильные легкие. Когда все шишки сгорали, в самоваре начинала кипеть вода и можно было делать чай. Мальчик поворачивал красивую самоварную ручку, из носика самовара лился настоящий кипяток, все подставляли чашки и потом делали чай. Мальчик чай не любил, но к нему давали варенье, даже иногда вишневое, которое мальчику очень нравилось. Оно было темно-темнокрасное, прямо вишневого цвета, и такое сладкое, что сахар для чая совсем не был нужен. А еще давали печенье, тоже сладкое, его было очень вкусно есть с вареньем. Мальчик ел печенье с вареньем и забывал про чай, и мама ему напоминала, что нужно пить и нельзя есть только сладкое. На маминой даче можно было жить только летом. Зимой дачу заносило снегом и было очень холодно, а на даче не было печки. Поэтому зимой мама, чтобы лечить чужие зубы, каждый день ездила поездом из города, где она жила с мальчиком и папой. А вагоны для пассажиров еще не успели построить и мама ездила в вагоне для восьми лошадей или шестнадцати человек. Мама говорила, что иногда людей было даже больше. В середине вагона стояла печка и лежали деревянные чурки, которые пассажиры сами бросали в огонь. Когда мама приезжала в свой кабинет, где тоже топилась печка, она обнимала ее руками и долго так стояла, пока не оттаивали замерзшие руки и губы. Тогда она громко говорила "Следующий!" и начинала сверлить дырку в новом зубе. Летом мама приглашала на дачу братца мальчика, чтобы братец дышал настоящим воздухом, в его городе воздух был не очень настоящий. Хотя братец все время рос, ему никак не удавалось догнать мальчика: все очень смеялись над ним, когда он обижался на своего папу - почему папа не сделал так, чтобы он был старше мальчика? А папа его успокаивал и говорил, что маленьким даже лучше, их не так видно, когда они шкодят. "Шкодят" папа говорил по-украински и все его понимали, а по-русски такого хорошего слова не было. Кругом дачи был лес, и по лесу ходили больные люди, и им болели то зубы, то живот, то голова, то еще что-нибудь. Мама не любила, когда мальчик и братец встречались с больными людьми, и часто отправляла их к соседям, у которых тоже был мальчик, но уже такой большой, что ходил в школу и все время хотел жениться. Один раз он хотел показать, как нужно жениться, но мальчик и братец не захотели. Они не понимали, зачем нужно жениться и один раз спросили про это маму, но она очень рассердилась и не стала говорить про женитьбу. Она даже запретила ходить к соседскому мальчику, но потом передумала и разрешила. Только сказала, чтобы мальчик и братец не женились у соседа. Мальчики всегда жалели своего соседа: потому что ему нужно было еще много учиться и его папа и мама жениться не позволяли. Иногда мальчик и братец с соседским мальчиком ходили гулять в большой лес, где всегда было много грибов. Грибы были красные, синие и зеленые и назывались сыроежками, но мама их жарила и не разрешала есть сырыми. Мальчику и братцу нравилось собирать грибы, они бегали с место на место и кричали "ура", когда находили красивый гриб. Но потом собирать грибы им надоедало, и тогда они ходили смотреть на муравьев. Муравьи были рыжие, усатые, и быстро-быстро бегали по своим дорожкам. Они жили в доме, который назывался муравьиной кучей, и он правда был похож на кучу, сложенную из маленьких веточек. Мальчик и братец боялись подходить к муравьиному дому, там было всегда очень-очень много муравьев и они были страшные. А соседский мальчик был большой и говорил, что он ничего не боится, и он всовывал в кучу палку: муравьи сердились и начинали влезать на палку и кусать ее, а соседский мальчик сильно смеялся. А один раз соседский мальчик тоже всунул в кучу палку и только начал смеяться, как вдруг очень закричал и схватился за штаны. И скорей стал снимать и штаны, и трусы. потому что у него на пипиське сидел большой муравей и сильно кусал его. И не хотел слезать, как соседский мальчик ни прогонял его. Братец и мальчик перепугались и хотели убежать, но соседский мальчик просил их остаться и принести ему воду, потому что ему было очень больно и он не мог надеть штаны, а без штанов он идти не мог. Братец побежал домой, быстро намочил платок под краном и принес соседскому мальчику. Тот уже прогнал муравья, но пиписька у него была еще красная-красная и очень распухла. Платок с водой помог соседскому мальчику, он смог опять одеть штаны, но только очень жалобно сказал, что теперь он не знает, сможет ли жениться. Но потом он много раз женился, а в муравьиную кучу никогда больше не вставлял палок. А мальчик на всю жизнь запомнил огромного рыжего муравья на пипиське соседского мальчика. Козье молоко. Знающие люди сказали мамам, что детям полезно пить парное козье молоко, и мальчики и девочки бегали по всему поселку к хозяйкам бородатых Белянок и Машек. Мама мальчика всегда удивлялась - зачем козе борода? Мужчинам пристало ходить с бородой, говорила она, а коза не мужчина, мужчина это козел. Мальчик козлов никогда не видел, только слышал, что на краю поселка живет драчливый козел Васька, который очень сильный и его все боятся. У козьих хозяек не было козлов - мама сказала, что козлы не дают молока и вообще неизвестно, зачем они нужны. Когда приехал братец, он и мальчик каждый день с утра брали специальные чашки и ходили пить козье молоко к тете Дусе. Чашки были одинаковые, мама называла их "мерные", чтобы тетя Дуся всегда знала, сколько ей причитается денег с мамы. Тетя Дуся жила по другую сторону железной дороги. Мама боялась за мальчика и братца, когда они переходили дорогу, но ребята всегда говорили, что правила знают и сначала смотрят налево, а потом направо, и если видят поезд, то ждут его и пути не переходят. Мама им верила и отпускала к тете Дусе, только всегда выходила из своей больницы и смотрела вслед мальчику и братцу, пока они не переходили линию. А когда они шли домой, мама не смотрела, потому что не знала, когда они пойдут. И все равно ничего не случалось. У тети Дуси был большой дом и сарай, в доме жила сама тетя Дуся. а в сарае - коза Машка. Тетя Дуся была толстая и добрая, а Машка тощая и сердитая и давала мало молока. "Конечно, - говорила тетя Дуся, - голодная Машка, где для ей сена взять, теперь и деревья не обрывешь, сразу штраф, скоро продать придется мою Машеньку". И гладила Машку по рогатой голове. Чтобы молоко было парное, тетя Дуся доила Машку перед самым приходом детей, потом наливала его через марличку в глиняный глечик и ставила на стол под деревом. Когда приходили дети, она наливала им молоко в мерные чашки и записывала, кто пришел и пил молоко. А оставшееся молоко уносила в погреб. А потом, наверно, пила его сама, потому что взрослым козье молоко не нравилось и его никто не покупал. У тети Дуси мальчик и братец встречали девочек Эльвиру и Броню, которые тоже пили парное молоко. Девочки жили рядом и всегда ходили вместе, как мальчик и братец. Только они были не сестрички, а подруги. И всегда приходили к тете Дусе в одно время с мальчиком и братцем, чтобы потом вместе поиграть. Дома мамы не разрешали им играть с мальчиками из других дач, они почему-то боялись, как бы чего не вышло. Мальчики и девочки, когда встречались, говорили о том, чего может выйти, но они не знали. Они собирали листья и кормили козу Машку, потом дразнили большую черную собаку, которую звали Кабыздох и которая была привязана к крепкой железной цепи и не могла укусить даже тех, кто ее дразнил. Когда она лаяла, тетя Дуся кричала: "Замолкни. все уши прогавкал, кабы сдох, тихо было бы." Чтобы тетя Дуся не сердилась на собаку и не говорила ей страшных слов, девочки и мальчики забирали свои чашки и уходили за дом, в бурьян, где собака их не видела и замолкала. Тетя Дуся тоже их не видела в бурьяне, и они могли играть в дочки-матери. Когда дочка начинала плакать, папа должен был ее поцеловать в щечку. Мальчик боялся целовать девочек, поэтому папой всегда был братец. В его городе девочки часто играли во дворе в дочки- матери, и братец всегда был папой, потому что других мальчиков во дворе не было. Братец уже много раз целовался с девочками и теперь совсем не боялся. А мальчик целовался только с мамой и про девочек ничего не знал. Один раз он спросил маму, чем девочки особенные, только мама не захотела ответить и сказала, что мальчик сам узнает, когда вырастет. А папа рассмеялся и предложил спросить об этом самих девочек. Мальчик так бы и сделал, но боялся. Он рассказал обо всем братцу, а братец ответил, что он уже знает, потому что девочки в его дворе все ему рассказали- Но если мальчик хочет, он попросит Эльвиру или Броню все объяснить. Братец пошептался с девочками, и они позвали мальчика за собой в самый дальний угол тети Дусиного участка. Там валялись кучи досок и другого мусора, девочки спрятались за ней, подняли платьица и начали стаскивать трусики, чтобы мальчик все видел. Мальчику было очень интересно, но ему было стыдно смотреть, и он быстро взглянул, потом отвернулся, а потом как побежал, братец его еле догнал. "Ну как?"- спросил он мальчика, когда они добежали домой. "Красиво, - соврал мальчик, потому что он ничего не успел увидеть, - только это плохо устроено, я бы сделал лучше." Мальчик был всегда уверен, что он сделал бы лучше. Когда на следующий день нужно было опять идти к тете Дусе, мальчик отказался и не пошел. Братец тоже остался дома, и как мама их ни ругала, они больше не ходили пить парное козье молоко. Мальчик подумал и решил, что про это больше не будет никого спрашивать и дождется, когда вырастет. Может быть, тогда ему понравится. Вокзал. Дача, где летом жил мальчик с мамой, была недалеко от железной дороги. Сквозь кусты шиповника, который окружал дачу густым зеленым забором, можно было слышать поезда, которые ездили туда-сюда и заранее громко гудели, чтобы про них знали на станции. Поезда различались по гудкам: если гудок был приятный, бархатный - шел пассажирский поезд с паровозом, у которого были большие красные колеса и буква С на боку, такой паровоз назывался Селедкой. Товарные поезда, пыхтя, тянули паровозы с большой буквой Щ, это были Щуки с несолидными глухими голосами. Противный писклявый гудок, похожий на лай маленьких злых собачек, был у Овечек - эти паровозы бегали по станционным путям и тянули-толкали красные товарные вагоны. Их даже за паровозы не считали, настоящие поезда они не возили. Когда к мальчику приезжал братец, они часто играли - кто угадает, какой паровоз гудит. При этом они очень громко спорили и никогда не могли договориться. "Это Селедка!" - громко кричал мальчик. "Нет, это Щука, слышишь, как он хрипит?" - не уступал братец. "Сейчас сам будешь хрипеть!" - не выдерживал противодействия мальчик и запускал в братца подушкой. Повозившись, мальчики уставали и расходились по углам, не помирившись, и вечером братец докладывал маме мальчика: "А он меня опять подухой душил". Мама в суть конфликта не вдавалась, просто командовала: "Ну-ка миритесь, а то не пойдем на вокзал!" Угроза была серьезная, мальчик и братец вылезали из своих углов и быстро мирились, пожав друг другу мизинцы. Вокзал был совсем недалеко - если подойти к рельсам и потом идти вдоль них, можно было очень скоро дойти до железнодорожной станции, которая называлась вокзалом. Станция была одноэтажная, длинная, деревянная, с красиво выкрашенными резными штучками под самой крышей и окнами, обведенными желтой краской. У станции была платформа с навесом, под которым можно было спрятаться в дождь, и еще одна открытая платформа-перрон, широкая и ровная. Внутри станции была большая комната, которую мама называла "залом ожидания". Там стояли тяжелые деревянные скамейки с вырезанными буквами НКПС, и еще стояло покрытое пылью зеленое дерево в кадке. Было пусто и уныло, и в зале никто никогда ничего не ожидал, все гуляли по перрону, а если был дождь, прятались под навесом. Накануне выходного вечерний поезд привозил пап, которые работали в городе и жили там, а в выходной отдыхали на даче. Без пап было скучно, поэтому все радовались, когда они приезжали; а еще папы привозили разные продукты и всякие вкусные вещи, и поэтому дети радовались еще больше. А в выходной вечером папы опять уезжали, и это было немножко грустно. Пап всегда встречали и провожали, это было очень весело и дети с удовольствием собирались на вокзал. На вокзал нельзя было пойти в замызганной рубашонке и рваных трусиках. Поэтому, когда собирались на вокзал, мама приказывала мальчику и братцу помыться и надеть заранее приготовленные выходные штанишки, рубашки и носки с туфлями, а сама надевала красивое синее платье, причесывалась и брала с собой новенькую блестящую сумочку. У детей и мам тоже была выходная одежда, в которой они выходили. Когда они приходили на вокзал, там было уже много народу. Погулять по платформе приходили даже такие дачники, которые никого не встречали. Тети были в красивых шляпах, а дяди в рубашках с узенькими поясами и при галстуках. Пока поезда не было, все ходили туда-сюда, встречали знакомых, громко здоровались друг с другом, шутили и смеялись. Мама тоже встречала своих подружек и разговаривала с ними, а мальчик и братец отворачивались - чтобы не задавались! - от знакомых девочек Эльвиры и Брони, которые тоже гуляли с мамами. Мальчик и братец ходили рядом с мамой и посматривали на дальний конец вокзала, где был вход с улицы - вот- вот оттуда должен был появиться дедушка Петя, самый нужный человек на вокзале. Дедушка Петя был старый-старый мороженщик, мама говорила, что он делал мороженое еще при царе Горохе и даже воевал с японцами. С тех пор он сильно хромал, потому что ему японцы поранили ногу. У дедушки Пети мороженое было в больших банках, а банки стояли на тележке. У тележки спереди было два больших колеса, а сзади железная подставочка, чтобы тележка хорошо стояла, когда дедушка продает мороженое. Тележка была тяжелая, дедушка Петя даже кряхтел, когда затаскивал ее на перрон. Он был совсем старенький, но никто ему не помогал. Мальчики хотели, но мама сказала, что это не принято. Сбоку тележки висела большая черная сумка, в которой были разные полезные вещи: круглая ложка, чтобы делать мороженые шарики, длинные круглые мешочки с вафлями, в которые накладывали мороженое, блюдечки для мороженых шариков, малюсенькие ложечки и хитрые машинки, чтобы закладывать мороженое между вафель. Когда появлялся мороженщик, мальчик с братцем больше не смотрели по сторонам, они смотрели то на маму, то на дедушку Петю, потом опять на маму и опять на дедушку. Они очень любили мороженое, особенно любили мороженые шарики, которые нужно было есть маленькими ложечками с блюдечка. Мороженое было дорогое, особенно дорогие были шарики с блюдечка, и мама не всегда радовала ребят. "Вот получу жалованье, тогда и будете объедаться мороженым", - обычно так отвечала она на просительные взгляды мальчиков. Но почему-то выходные были чаще, чем у мамы было жалованье, и мальчик и братец даже уставали жалобно заглядывать маме в глаза - это совсем не помогало. Но когда у мамы было много денег, она покупала мороженое с блюдечком. Дедушка Петя брал круглую ложку и выкладывал на блюдце два мороженых шарика; один шарик из сливочного мороженого, совсем не белый, а немного желтоватый, и второй шарик шоколадного мороженого, коричневого, как конфета "Москва". Если мама была довольна мальчиками, которые в этот день ничего не сломали и не дрались, она покупала каждому по третьему шарику. Третий шарик был особенный - из фисташкового или лимонного мороженого. Фисташковое мороженое было такого цвета, как сирень за забором дачи, и мальчики думали, что его делали из сирени. Когда-то они пробовали есть сиреневые цветочки, им не понравилось, поэтому чаще они просили лимонное мороженое - они любили чай с лимоном и сосали лимон с сахаром, и лимон им нравился. С блюдцами мальчик и братец пристраивались в сторонке, чтобы гуляющие не задели и не сбросили шарики на землю; потом брали малюсенькие ложечки и медленно-медленно, по чуть-чуть, набирали поочередно с каждого шарика и ждали, пока мороженое не растает во рту. Сначала они набирали немного сливочного мороженого, потом пробовали коричневое шоколадное. Во рту становилось очень сладко, и они брали кусочек лимонного, оно было кисленькое. Но скоро от такого медленного наслаждения они уставали и заглатывали все подряд и без разбора, так тоже было очень вкусно. А пока они ели маленькими кусочками, мороженое таяло на блюдечке и получалась кашка-маляшка из всех мороженых сразу. Ребята выпивали кашку-маляшку прямо с блюдечка. Мама смеялась и говорила, что дети не едят мороженое, а священнодействуют. Когда денег у мамы было мало, ребята ели мороженое в вафлях. Только его не ели, его лизали. Вафли были круглые, и мороженое слизывали вокруг вафель; вкуснее всего было высунуть язык и вокруг него вертеть вафли с мороженым. Но в вафлях мороженое было только сливочное, и это было плохо. Наконец, раздавался далекий гудок, на перрон выходил начальник вокзала в красной фуражке и вскоре к нему подкатывал поезд. Первым всегда ехал паровоз, запряженный задом наперед - сначала ехал тендер с углем и водой, а потом сам паровоз с большими колесами и будкой машиниста. Спереди у паровоза был большой фонарь, но днем он не горел и на него никто не смотрел, мальчики смотрели на гудок на будке машиниста, они хотели узнать, почему паровозы гудят по разному. Только сколько ни смотрели, так и не увидели разницы между гудками. Обычно мальчик и братец управлялись с мороженым до прихода поезда, и тогда бежали на то место платформы, где останавливался пятый вагон - в этом вагоне всегда ехал папа. У вечернего поезда все вагоны были пассажирские, с открытыми площадками, на которых любили стоять дяди, которым было мало воздуха в вагоне. Но папа мальчика никогда не ехал на площадке. Он всегда соблюдал правила и боялся милиционеров и выходил из вагона только тогда, когда поезд совсем останавливался. Потом он целовался с мамой и все шли домой. Проходило несколько минут, начальник вокзала махал зеленым кругом на палочке, начальник поезда свистел машинисту, и поезд медленно трогался. Платформа пустела. приехавшие и встречающие расходились по домам. А дедушка Петя еще немножко ждал - вдруг кто-нибудь еще захочет мороженого. Но никто не хотел, и он укатывал свою тележку до завтра, когда все пойдут провожать пап обратно в город. Только завтра мороженого покупали меньше, нельзя было каждый день баловать детей! Потом была осень, пошли дожди, мамы увозили своих мальчиков и девочек в город. Дачников было меньше и меньше, становилось холодно, уже никто не ел мороженое и дедушка Петя переставал приезжать на вокзал. А потом отменили пятидневки, выходных стало меньше, а поездов больше, и уже не ходили встречать пап, потому что мамы тоже начали работать и приезжали с папами, а дети жили на дачах с разными нянями, которым встречать поезда было трудно и неинтересно. Старый начальник вокзала ушел на пенсию и всем стала командовать тетя Груня, которая раньше была отважным кавалеристом в армии Буденного. Она любила лошадей, а пассажиров обзывала меринами и ослами. А мороженое начали продавать в кооперативе. И хотя там не было шариков, вафли были не круглые, а плоские и коробочкой, и мороженое было только молочное и не такое вкусное, все ходили в кооператив, потому что дедушка Петя умер, а мороженое в кооперативе можно было купить в любой день. И не стало больше вечерних прогулок, выходные платья лежали в чемоданах или пылились на вешалках. Начиналась серая, нищая, беспросветная и безрадостная жизнь времен строительства разных пятилеток. Духи. Один раз, когда мальчик с братцем и мамой жил на даче, они захотели обрадовать маму мальчика и сделать ей подарок. Они не могли пойти в магазин и купить маме красивое платье или сумочку, потому что у них не было денег. Где их взять, мальчики так и не придумали и поняли, что нужно что-нибудь хорошее сделать самим. Мальчик попробовал нарисовать картину, как соседская корова гуляет на лугу. Корова была коричневая, с острыми рогами, а глаза у нее были такие большие и черные, что даже страшно было в них смотреть. А луг был весь в зеленой траве, желтых одуванчиках и голубых фиалочках, и это было очень красиво. Только рисовал мальчик плохо и картина получилась плохая - корова была кривобокая, рога у нее росли прямо из ушей, а цветы были похожи на разноцветные тряпочки, разбросанные вокруг коровы. А братец совсем не умел рисовать и только ругал картину мальчика. Они не стали дарить такое безобразие маме и начали придумывать новый подарок. Мальчик вспомнил, что мама очень любила духи в красивых бутылочках, и спросил у папы, нельзя ли сделать духи дома. Папа сказал, что можно, что духи это просто настойка из спирта на разных цветах. Мальчик обрадовался, потому что спирт в доме был, мама приносила его с работы и когда мальчик сильно царапался, она протирала ранку ваткой, намоченной в спирте. А бутылочку мальчик решил найти на свалке возле больницы, туда выбрасывали всякие ненужные больничные вещи и никогда не убирали. На следующий день после завтрака мальчик и братец взяли базарную кошелку и пошли копаться в свалке. В свалке было много бутылок, но они были все одинаковые и большие; ребята знали, что такие бутылки называются "поллитра" и в них продают водку, они не любили водочный запах и не стали брать водочные бутылки. Ребята долго ворошили палками свалку, но так ничего подходящего не нашли. Никто не выбрасывал маленьких красивых бутылочек, которые можно было бы подарить маме. Огорченные мальчики пошли домой и начали соображать, где еще можно найти подходящую бутылочку. И вдруг мальчик вспомнил, что возле зеркала стоит такая бутылочка, только в ней еще осталось немного духов. "Давай, - сказал он братцу, - выльем эти духи, их все равно мало, а мы подарим маме целую бутылочку". Они так и сделали, пока мамы не было дома: взяли бутылочку, пошли в лес и там вылили духи, чтобы возле дома не пахло и мама не спросила, откуда такой запах. Потом долго полоскали бутылочку в маленьком лесном прудике, пока не вымыли весь запах, и тогда пошли искать цветы для своих духов. Мальчик и братец очень поспорили, какие нужны цветы. Братец любил желтые одуванчики, потому что они были как маленькие цыплятки, которых его мама иногда покупала на базаре и мальчик кормил пшеном, пока они не вырастали и мама их не забирала. Мальчик не соглашался с братцем, потому что одуванчики не пахли и из них не получились бы духи. Он вспомнил про шиповник, кусты которого росли вокруг дачи. Мальчик и братец пошли смотреть шиповник. Оказалось, что он красивый и хорошо пахнет, только очень слабо. Тогда ребята пошли по поселку смотреть, где растут подходящие цветы. Цветов возле дороги было много, но или их запах не нравился ребятам, или они не пахли совсем. Почему-то красивые и пахнущие цветы росли только за заборами, на чужих дачах, ребята даже принюхивались к ним, только они были чужие и их нельзя было срывать. Мальчики устали и вернулись домой с пустыми руками, нигде не было подходящих цветов. На следующий день они снова пошли за цветами и снова ничего не нашли, и тогда решили нарвать шиповника. "Если его набрать много, запах будет сильный", - сказал братец. В обед пришла мама и покормила ребят, а потом они сбежали и тихо спрятались за кустами шиповника. Мама обнаружила пропажу и стала звать ребят, но они не откликались и маме пришлось уйти на работу, не уложив детей спать. "Вот я приду вечером и всыплю вам" - пообещала она на прощанье, зная, что мальчики спрятались недалеко и слышат ее. Когда мама ушла, мальчики начали срывать цветы шиповника, но быстро так искололись, что тут же ушли домой замазывать раны йодом. Было так больно, что братец даже отказался продолжать рвать шиповник. Тогда мальчик придумал. "Давай возьмем ножницы, - сказал он. - и будем отрезать одни цветочки. Нам же все равно не нужны веточки!" Они так и сделали, и быстро нарезали целую корзиночку цветов. Теперь нужно было засунуть цветы в бутылочку, но они не хотели влезать. "Мы с тобой дураки, - сердито сказал братец. - Засовывать можно только лепестки, а их легко засунуть". Так и сделали, быстро набили бутылочку лепестками, еще даже много шиповника осталось. Они вынесли оставшиеся цветы и набросали их на кусты, чтобы было похоже на живые. На расстоянии вправду было похоже. В бутылочку они налили маминого спирта, поболтали, и мальчик хотел закрыть бутылочку. "Дай понюхать, - вдруг сказал братец, может уже получились духи?" Они оба понюхали бутылочку, пахло спиртом, они не любили этот запах и быстро закрыли бутылочку пробкой. Бутылочку они спрятали под крыльцо, в самую темноту, куда даже Жучка не залезал. "Проверим завтра" - авторитетно сказал мальчик, он все-таки был старше братца и всегда пытался командовать. Когда они завтра понюхали бутылочку, духи по-прежнему пахли спиртом. И послезавтра, и послепослезавтра запах не менялся. Мальчик и братец огорчились и решили духи не дарить, раз они все время пахнут спиртом. Они спрятали бутылочку среди своих игрушек и забыли про нее. Когда начала приближаться осень и становилось холодно, братец уехал в свой город, а вскоре и мальчик с мамой и папой собрались домой. Начали собирать веши, папа укладывал детские игрушки и обнаружил бутылочку с духами. - Что это такое? - спросил он маму. Мама посмотрела на бутылочку и удивилась. "Это же мои духи, они пропали и я их не могла найти. Дай, я проверю". Мама открыла бутылочку, понюхала и скривилась: "Чистый спирт, только в флакон что-то набито. Явные проделки сына!" Мама позвала мальчика и строго спросила: "Зачем ты взял мои духи и налил в них спирт? И что ты туда насовал?" Мальчик испугался, но решил не врать: "Это мы с братцем начали тебе в подарок духи делать из шиповника, только все равно спирт получился, и мы перестали их делать." Папа рассмеялся, еще раз понюхал бутылочку и сказал "Прекрасная настойка, мы ее сегодня выпьем, отметим возвращение с дачи". Мама тоже засмеялась и сказала мальчику: "Спасибо, малыш, мне и такой подарок дорог." И мама обняла и поцеловала мальчика, а папа щелкнул его по носу. А вечером, когда вернулись домой и мама приготовила ужин, папа открыл бутылочку, налил понемного спирта в свою и мамину рюмку и произнес тост: "За здоровье нашего сына, который приготовил и маме, и папе такой чудесный подарок!" Папа и мама чокнулись и выпили спирт, только мама потом долго дышала открытым ртом, а папа смеялся. И всем было хорошо и весело. Футбол. Когда мальчик и братец стали старше, они опять поехали вместе на дачу. Только мама теперь работала в городе и у нее не было дачи, поэтому они поехали туда, где папа когда-то был директором и у него остались знакомые. Мальчик и братец целый день жили с няней Лушей, вечером приезжали папа или мама, а перед выходным они приезжали вместе. Только выходных стало меньше, уже были не пятидневки, а шестидневки. Дача была недалеко от завода, на котором из толстых круглых бревен делали доски. На заводе была такая пила, которая называлась рама и которая громко визжала, когда распиливала бревно сразу на несколько досок. Мальчики любили стоять возле рамы и смотреть, как из корявого бревна получаются ровненькие доски, только их гоняли оттуда, все боялись, что они попадут под пилу. Не гонял их только один человек, который управлял рамой и поэтому назывался рамщик. Он знал, что мальчик и братец люди неглупые и под пилу зря не полезут. За это мальчики очень уважали рамщика и подражали ему, поэтому мама часто воспитывала сына, чтобы он не переваливался при ходьбе, как утка. Мальчик не подражал утке, он пытался ходить так, как ходил рамщик, только у него это плохо получалось. На даче было мало развлечений. Днем все работали, а вечерами парни и девки собирались недалеко от дачи мальчика, играли на гармошке, танцевали и пели песни. Песни были украинские и народные, и хозяйка дачи очень их презирала. "Опять Гапки поют" - говорила она, уходила в дом и закрывала окно. Она любила песню "У самовара я и моя Маша" и напевала ее себе под нос целый день. Мальчикам Гапки нравились больше, чем Маша у самовара, и они бегали слушать девок. Только это было вечером, а днем никто не пел. Днем мальчики играли в шахматы и говорили про футбол. Про футбол они говорили каждое утро и могли говорить целый день, но мама это не разрешала. А один раз мальчик говорит братцу: "Что это мы все говорим и говорим про футбол, давай играть. Будем играть как будто в футбол, а на самом деле совсем без мяча и сидя." Они очень любили делать что-нибудь сидя. И начали придумывать, как играть в футбол сидя. И придумали. Они взяли шахматные фигуры и шахматную доску и договорились, что кто пройдет всю доску, тот забьет гол. А другие фигуры должны мешать и так бить проходящих, чтобы совсем снять их с доски. Они не очень знали, что из этого получится, но решили попробовать. И играли все время, пока мама не позвала обедать. И ни разу не подрались, только никак не могли понять, кто и сколько забил голов. Так они и уснули после обеда, не узнав победителя. А вечером приехал папа, и мальчик и братец рассказали ему про свой футбол и про то, что они никак не могут узнать, кто выиграл. И папа пошел с ними и сел на траву, и взял фигуры и доску и вместе они придумали такие хорошие футбольные правила, как будто они всегда играли в шахматный футбол. И потом много дней мальчик и братец играли в футбол сидя. Были у них настоящие команды - и Динамо, и Спартак. и Локомотив, и ЦДКА. И играли они не просто так, как маленькие мальчики, а как большие футболисты играют в чемпионат. Только мальчик и братец никак на могли закончить чемпионат - как только побеждала любимая команда братца, мальчик говорил: "Давай сыграем еще круг", а когда побеждала любимая команда мальчика, то же самое говорил братец. А потому что они любили друг друга, они всегда слушались друг друга. Они играли и играли, чемпионат продолжался и продолжался, и наступила осень, и мальчик и братец уехали с дачи. А потом братец уехал в свой город, и больше они не играли в шахматный футбол. И чемпионат не закончился, и никто не стал чемпионом. Мальчик пожаловался, что затрачено столько усилий и сыграно столько игр - и все впустую. "Привыкайте. - сказала мама, - в жизни и не такое будет". Как всегда, мама была права. Орешки. Мам нужно любить, и мальчик любил маму. А мама любила мальчика, и потому они жили счастливо. И все было очень хорошо, просто отлично, и только одна вещь огорчала мальчика - ему никогда не устраивали День Рождения. Когда он был маленький, в день его рождения он еще жил на даче, а на дачу гости не ездили - было далеко и хлопотно, и уборная была на улице. А когда пошел в школу, то папа говорил, что ребята еще не вернулись в город и все равно никого не удастся позвать. А может, папа не любил гостей, и поэтому и мамин, и папин день рождения тоже не отмечали, только мама целовала мальчика и почему-то всегда начинала плакать. Мальчик помнил мамин день рождения, он совпадал со встречей Нового года, а про Новый год все знали, и всегда поздравлял маму. А подарки никто никому не дарил, и мальчик расстраивался. Потому что новые штаны или рубашка не были подарком, если их просто покупали вместо старых драных штанишек или порванной рубашки. А как было бы хорошо, если бы новую рубашку дарили на день рождения, даже если старая тоже была как новая! Мальчик так обижался из-за Дня Рождения, что однажды папа попросил маму сделать пирог и пригласить гостей. Гости пришли, только это были папины гости, среди них не было ни одного мальчика или девочки, а был только папин сотрудник с большой лысиной и толстой противной женой. Мальчик с горя быстро съел свой пирог и хотел поесть орешков, которые горкой лежали в большой вазе из настоящего хрустального стекла. Мама любила эту вазу и не вынимала ее из буфета, чтобы случайно не разбили. Но для гостей мама вынула вазу и положила в нее много орешков. Эти орешки назывались грецкими, хотя продавались на еврейском базаре, или Евбазе. Как ни старался мальчик, он не смог разгрызть ни один орешек. Взрослые съели пирог, выпили чай и тоже занялись орешками. Они тоже не могли их разгрызть, но папа достал специальные щипцы из двух половинок, между которыми нужно было положить орешек и потом их сжать. Если сжать сильно, орешек лопался и зернышко можно было выковырять из скорлупы. Женщины не могли крепко сжать щипцы, поэтому каждый мужчина сжимал щипцы и для себя, и для своей жены. А щипцы были одни, и мужья снимали их по очереди. А для мальчика никто не добывал орешки, хотя это был его День Рождения. "Это совсем неправильный день рождения", - подумал он. И он взял горсть орешков, вышел на балкон и стал их бросать как можно дальше. Он хотел попасть в дом, который стоял напротив его дома, но сил у него было мало и орешки не долетали. И тогда он вернулся в комнату и стал слушать, о чем говорили взрослые. Они говорили про какого-то Скаковского, который что-то украл у папы, а гость сказал, что и него тоже кто-то что- то украл, и он не получил деньги за рационализацию. Папа тоже жаловался на рационализацию, и на многое другое, все это мальчику было скучно и он начал слушать маму. Мама рассказывала, какую интересную книгу про тихий дон она прочитала, но жена сотрудника ее не читала и ничего не могла сказать. Тогда мама начала рассказывать, почем она купила орешки, мальчик совсем заскучал, вышел на балкон, сел на скамеечку и укрылся цветной тряпкой, которая у него была вместо крыши. Он любил сидеть под этой крышей, когда на улице шел дождь, капли стучали по балкону, а на него не капало. В День Рождения дождя не было. мальчик просто сидел под крышей и жалел себя, потому что было скучно и неинтересно. И в конце-концов он сладко заснул, и приснился ему настоящий День Рождения, кругом было много ребят, все шумели, смеялись и дарили ему красивые и большие подарки. А старый друг Алик принес большой громкий колокольчик. которым начал тут же звонить. Мальчик просил его перестать, но Алик звонил и звонил, и мальчик от звона проснулся. Оказалось, что это звонит входной звонок. Мальчик слышал, как папа пошел открывать. Сначала все было тихо, а потом папа громко сказал: "А где мальчик? Пусть сразу идет сюда!" Мальчик побоялся идти, но потом все-таки вылез из-под крыши и пошел в комнату. В комнате, кроме гостей, стоял какой-то рассерженный дядя и сидела очень злая тетя. - Ты зачем бросал орехи? - сердито спросил папа. - Ты разбил людям стекло и теперь мне придется платить за него! - Да, да, вы будете платить, потому что ваш сын хулиган и вы его плохо воспитываете, - тут же зашипела злая тетка и достала из кармана маленький орешек. Она поднесла его к маминому носу и сказала: "Видите, вот этим орехом нам разбили стекло, а совершенно такие же орехи лежат в вашей вазе! Таких бандитов, как ваш сын, нужно сразу отправлять в колонию, а вы - тетка посмотрела на стол и с еще большей злобой продолжала - его пирогами кормите". Мальчик хотел сказать, что не мог добросить орех до их стекла, что он хотел, но у него не хватило силы, но его никто не слушал. В разговор вмешалась мама. - Замолчите, - строго сказала она тетке, и та замолчала. - Сколько стоит ваше стекло? - обратилась она к мужчине. Тот что то пробормотал и мама сказала: - Ерунда, столько не стоит никакое стекло. Я плачу вам треть, и немедленно убирайтесь из моего дома. Вы ведете себя по-хамски, и я это не потерплю. Она вынула из сумки бумажку, всунула ее в руки дяде и открыла входную дверь. "Уходите!" - повторила она. Мальчик никогда не видел такую красивую и сердитую маму, и испугался. Испугались не только пришедшие дядя и тетя, но даже папа и гости. Все замолчали, пришедший дядя сунул бумажку к себе в карман и бормоча что-то извиняющееся, потянул за собой свою тетю. Когда они ушли, все еще стояли молча, а потом мама обняла мальчика, поцеловала и сказала, что ни в какую колонию такого хулигана, как он, она не отдаст и будет его любить, как раньше и всегда. И все засмеялись, а папа поцеловал маму и сказал, что она молодец и Аника-воин. И всем стало весело, и мальчик даже забыл про неправильный день рождения и тоже смеялся с мамой. А когда гости ушли, мальчик тихонько спросил: - Мама. я же не мог добросить орешки, как же я мог разбить стекло? - Мой мальчик, - сказала мама, - когда человек хочет, он все может сделать! ВЗРОСЛЫЕ РАССКАЗЫ ДЛЯ ТЕХ ЖЕ ВЗРОСЛЫХ. Мама Гнеденко. Было лето 1949 года. Спокойное лето, все потрясения войны были позади, позади победа, обмен денег, отмена продовольственных и промтоварных карточек, смерть Михоэлса, разоблачение космополитов и низкопоклонников... Горизонт чист, небо голубое и только где-где маленькие облачка, собираясь вместе, намекали на возможность очередной грозы. Улица еще спала, было тихо, даже трамваи громыхали приглушено. Наум посмотрел на часы - 9. Его разбудил противный скрип несмазанных петель трансформаторной будки, которую ухитрились пристроить к стене дома как раз под окном. Нужно было вставать и снова отправляться куда-нибудь, где согласились бы взять на работу молодого специалиста с законченным высшим образованием и еврейским носом. Нос был его проклятием все годы, в 9 классе дело дошло до того, что старшая сестра приятеля серьезно поинтересовалась, куда он девает нос, когда целуется. Сейчас проблема поцелуев его не волновала, он почти полгода ходил без работы и еще ни один кадровик не протянул ему дружескую руку. Всюду он узнавал - еще до заполнения анкеты - что его профиль не подходит. И, действительно, кому нужен такой длиннющий нос? Уходя на работу, жена оставила на сковородке немного пшенной каши, которой он объелся еще в 43 году в городе Бузулуке и теперь ел ее только в состоянии волчьего голода. Но больше ничего в доме не было, денег тоже не было и он предвидел, что на обед его ждет брикет мороженого с куском хлеба. Помочив нос над кухонной раковиной и поскоблив щеки самой тонкой из всех толстых бритвой "Нева", Наум решил все же съесть кашу, не разогревая ее, не хотелось возиться с керогазом. Теплый чай оставался в термосе от ужина, и наполнив желудок, Наум вышел на улицу. Было теплое и ясное летнее утро, легкий ветерок гонял пыль по трамвайным рельсам, озабоченные старушки с авоськами торопились в магазин на углу - вдруг что- нибудь выбросили. У окошка, в котором можно было купить стакан водки и сладкую карамельку на закуску, толпились мужики. Со склада на другой стороне улицы выезжала телега с досками, на фабрику повезли сырье. День начинался. Направо по улице почти на километр тянулись зады завода им. Владимира Ильича, завода, на котором его подстрелили. На месте этого события, в полукилометре от проходной, поставили камень, высеченный текст утверждал, что в Ленина стреляли именно тут. Наум всегда удивлялся, почему все произошло так далеко от завода - или завод уменьшился, или камень перетянули поближе к народу? На камне, как положено, было обещание соорудить вместо него памятник - кому-то было важно вписать имя еврейки Фани Каплан в историю. Идти направо не было смысла - завод Ильича был закрытый и еврею там нечего было делать. Наум пошел налево, тут была куча возможностей, перед ним открывались все отделы кадров советской страны. Можно было спуститься в метро, сесть в автобус или в крайнем случае, сесть в трамвай и ехать, ехать... С собой у него было 3 руб. 50 копеек, этого хватало на пачку обрезанных сигарет "Южные и на две поездки в метро или в автобусе по 50 копеек, или на три трамвая по 30 копеек. Наум двинулся к метро, но по дороге передумал. "Опять кланяться и рассказывать, какой я хороший и какой у меня богатый производственный опыт, а кадровик будет смотреть на меня подлыми глазами, сразу зная, что меня не возьмет", - со злостью думал Наум Сколько раз, увидев табличку "Требуются инженеры-конструкторы", он с надеждой стучал в окошечко "Прием на работу", столько же раз ему отказывали, где вежливо и с огорчением, а где грубо и с радостью. Наум не был ни безродным космополитом, ни Иваном, не помнившим родства. Он не очень понимал, почему он, еврей, не может продолжать строить социализм, как делал это уже пару лет? "Ведь СССР защищает евреев, вот, например, голосовал в ООН за создание еврейского Израиля", - думал Наум. Он был слаб в политике, а в интригах вообще не разбирался. Не был наивен, но верил газете "Правда" и радовался выигрышу, который получило население при обмене денег (между прочим, сам он погорел на три тысячи, но не связывал это с общенародным выигрышем). В это июльское утро жизнь, несмотря ни на что, была прекрасна. Дочка была на даче с яслями, жена ушла на работу, можно было уйти в загул. Только - какой загул при безденежье, выбор вариантов был невелик. В те дни, когда он не посещал отделы кадров, он ходил в парк Горького - там была читальня, где можно было взять последние толстые журналы и новые книги и почитать их на открытом воздухе - нужно было только оставить паспорт в залог. В последнее посещение читальни библиотекарша, милая пожилая женщина, покопавшись под прилавком своего ларечка. вытащила растрепанную книгу без обложки и шепотом спросила -"Хотите перечитать "Граф Монтекристо"?". Наум не знал, граф ли присвоил себе название мелкокалиберных ружей с богатой отделкой, которые дарили своим сыновьям богатые врачи и адвокаты, или ружья назвали в честь литературного аристократа. Книгу он не читал, ее советская власть не переиздавала, но Наум не решился признаться в своем невежестве и бросил небрежно: "А почему бы и нет?". Библиотекарша была немного обижена таким отношением к прекрасной книге, но все же протянула ее Науму, добавив: "Не очень показывайте ее, это не библиотечная, я принесла ее из дому..." В первый раз он прочел совсем немного и успел лишь познакомиться с аббатом Фариа, теперь ему захотелось плюнуть на все и пойти дочитать книгу. До парка можно было доехать трамваем, но Наум экономил деньги и пошел пешком. Взаимно поулыбавшись с библиотекаршей, Наум попросил "Графа". "Пожалуйста" - еще раз улыбнулась хозяйка читальни, и полезла под прилавок. Взяв протянутую книгу и сказав спасибо, Наум двинулся к дальней скамейке, стоящей в тенистом уголке. "Молодой человек, вы что-то забыли", - услышал он голос вдогонку. Наум был парень сообразительный и сразу полез за паспортом; увы, в кармане документов не было - и паспорт, и трудовую книжку он оставил дома. "Хорошо, что я не отправился по заводам, пришлось бы возвращаться домой, нос, каким бы длинным он ни был, не заменяет паспорт", - подумал Наум, и обратился к библиотекарше: "Простите меня сегодня, я не захватил паспорт, поверьте на честное слово." Милая дама поверила милому молодому человеку, и Наум удалился в заветный уголок. Погрузившись в жизнь высшего парижского света, он потерял счет времени и очнулся, когда надвинулись сумерки и нужно было двигаться домой. Наум сдал книгу, пообещав придти завтра, и побрел по аллейке. Превратности чужих судеб так захватили его, что он не заметил, как дошел до выхода из парка и сел в трамвай. Опомнился лишь тогда, когда толстая красномордая баба-контролер крикливым голосом потребовала предъявить билет. Оказалось, что ехал он зайцем и ничего предъявить не мог. Тощий, лысоватый и носатый, Наум не был боец, но если он свирепел и терял контроль над собой, то разражался громким криком с оскорблениями противника или лез с кулаками в чужую морду, не взирая на ее вес и размеры. Особенно он зверел тогда, когда был виноват; визгливую контролершу он, уже заводясь, ехидно спросил: "А вы кто, девица? " Почему-то слово "девица" приводило русских женщин в крайнее возмущение, они всегда видели в нем что-то оскорбительное, намекающее на их вольное поведение. Даже широко распространенное слово б... не считалось столь оскорбительным! Услыхав страшное слово, контролерша вцепилась в Наума мертвой хваткой и не отпускала его до тех пор, пока на конечной остановке у Павелецкого вокзала на ее свистки и вопли не появился милиционер, который отвел Наума в отделение милиции. В милиции все было как в кино про бандитов. Маленькая темная комната, перегороженная низким заборчиком. Свет попадал через узкое окошко, отделенное от мира железной решеткой с частыми клетками. Спиной к свету у перегородки за столом сидел дежурный милицейский чин в фуражке, лицо его пряталось в полутьме и разговаривать с ним было трудно. Первым делом он потребовал у Наума паспорт - конечно, паспорта не было. "Кто же таскает документы с собой в парк?" - Наум пытался ошеломить противника неоспоримой логикой, и это была его вторая ошибка, первой было употребление оскорбительного слова "девица". "У советского гражданина в кармане всегда должны быть паспорт и партбилет. А ты член партии?" - отказавшись от вежливого обращения на "вы", дежурный перешел на язык паргайгеноссе. Почему-то он решил, что щуплый, очкастый и без мата говорящий еврей обязательно должен быть агитатором и пропагандистом. Услыхав отрицательный ответ, дежурный с кислой физиономией опять перешел на "вы": "Вот видите, и партбилета нет, и паспорта нет", и вдруг заорал: "Гнеденко! Отведи этого типа в камеру, пусть посидит до выяснения личности". - Я лучше заплачу штраф, - захлопотал Наум и полез в карман. Увы, сумма копеек в его карманах не могла удовлетворить требования Управления трамваев. - Тяни его, Гнеденко, нечего ему тут рассиживаться, в камере для него привычнее", - милицейский чин сразу причислил Наума к хулиганам и врагам народа. Гнеденко, появившийся из другой комнаты, был маленький мужичок, явно переваливший пенсионный рубеж и полысевший на охране общественного порядка. Нос у него был слегка багровый, глазки смотрели на мир узкими щелочками, а ноги ступали не очень уверенно, но было в нем что-то, совсем не сержантское. Аромат спирта сразу заполнил дежурку, милицейский чин даже крякнул от удовольствия. "Вот этого?" - спросил Гнеденко, показывая на Наума почему-то мизинцем. Подойдя к Науму поближе и изучив его очки, бритую физиономию, бумажные брюки и старенькую тенниску, Гнеденко авторитетно пробасил: "Не, не хулиган он. Чего он виноват?" - Беспаспортный он, - почему-то смутился дежурный. Видно было, что он немного побаивается своего коллеги, явно ветерана-чекиста. - Ну. милок, где твой пашпорт? - неожиданно обратился к Науму ветеран. Не ожидая столь ласкового обращения, Наум даже онемел, но, собравшись с духом, пробормотал: - Дома. - А дом где? - На Дубовой. - А хто дома? - Может, жена вернулась с работы. - Телефон имеешь? Звони ей, пущай принесеть пашпорт твой. А ты, - обратился Гнеденко к дежурному, - подожди, пущай тут посидит, негоже его в камеру-то. - Ладно, давай звони, - разрешил дежурный. - Вишь, Гнеденко за тебя заступается. Наум позвонил, испуганная жена, узнав, что муж в милиции, обещала мигом обернуться. Гнеденко послушал разговор, подошел к Науму и сиплым шепотом, дыша перегаром в ухо, сообщил: "Ты не думай, у меня мамочка тоже была жидовка, вот меня сюда и затыкнули. Так что не тушуйся." И ушел в свою комнату допивать недопитое. Пришедшая жена вынула 3 рубля для штрафа; увидев деньги, дежурный не вспомнил про паспорт, взял трешку и сообщил: "Скажи спасибо Гнеденко, а то охладил бы я тебя". Квитанцию на штраф дежурный дать забыл. - А нам и не больно надо, пусть подавится трешкой, сказала жена. Наум в душе к ней присоединился. Придя домой, вместо воспитания провинившегося мужа жена ласково предложила ему почитать, пока она приготовит обед. Поистине, это был невероятный день! - Обед? - удивился Наум. - А я уже приготовился сосать лапу вперемежку с мороженым. И вообще, откуда тебе свалились деньги? В своем безделье Наум потерял счет числам и дням недели. Воскресенье отличалось от будней только тем, что ему не удавалось долго валяться в постели - жена быстро его стаскивала и пристраивала к какому-нибудь домашнему делу. - Привет, - ехидно сказала жена, - ты забыл, что сегодня двадцатое! 20-го каждого месяца работникам завода давали аванс. - Гуляем! - завопил Наум - Давай тяпнем по малой! В доме нашлось немного водки, и Наум произнес торжественный тост, встав в позу старого гусара. - За здоровье жидовской мамы Гнеденко. и пусть земля ей будет пухом! Наум всегда путал традиционные выражения и часто попадал впросак. Про усы. И приключилась в оно время в одном советском царстве история такая. Жил-был в конструктор в царстве этом. Так ничего себе мужичок, только тощий больно - ну никакого вида не имел, одними очками мог людей пугать. Так и ругали в трамваях: "Ишь, в очках, а еще и в шляпе". Ну, шляпу-то снять можно, а без очков - хана, без них не походишь. И жил себе конструктор тихо-тихо, чего-то конструировал, только мучила его неполноценность. Нет у мужика вида, и все. Волос мало, мускулов нет, седины нет - а без этого как впечатление произвести. Правда, сначала он все про баб думал, не смотрели они на него с любовью, но тут вдруг счастье подвалило: дали ему должность, сделали конструктора начальником над другими конструкторами. Забыл он про баб, стал государственным человеком, должностным лицом стал. Все отлично, только вида начальственного все нет. Уж ел конструктор по пять раз в день, и все пять раз полный обед съедал. И ходил мало, и на хлеб налегал - ничего не добавлялось, как был тощий, так и остался. Свои-то его знали и помаленьку уважали даже без вида, а тут раз вызвали его на большой комитет, спрашивают его, что да как, отвечает он, да только видит - не уважают его. В глаза глядят, слушают - а не уважают. Да и чего уважать, когда молод еще, в лице солидности нет, в фигуре объема нет, даже лысина только наклевывается. Тьфу, а не начальник. Не рвался конструктор в начальники, да обидно стало - что же, как старые, так умные, а он молодой - так дурак? И стал он думать, как постареть, только понарошку чтобы - снаружи старый, а внутри - молодой. Решил он научно вопрос изучить. Стал на всех начальников смотреть - почему сразу видно, что не простой гражданин перед тобой, а - начальник? Увидел, что первое это - хамить всем, кто под тобой. И на ты, и без отчества, и без пожалуйста. Просто скажешь - "Оля, принеси чай", и бежит седенькая Ольга Петровна, и приносит. Или скажешь - "Я тебя не задерживаю", и поймет многомудрый Наум Григорьевич, что выгоняют его, и уйдет. Подумал-подумал конструктор, примерился, но не смог. Не получалось у него хамство, хоть с должности уходи. Тогда обратился конструктор к древней истории. Стал изучать он Александра Македонского. Вроде тоже совсем молодой, и тощий тоже. Правда, без очков и царь - может, в этом дело? Но без очков не мог конструктор, даже штриховки не видел. Тогда обратился к древним римлянам. Эти тоже без очков, но в теле. Сами-то римские начальники мечами не махали, да и ели в достатке. Может, туники были особенные, но ведь не походишь в комитет в одной тунике и без штанов, не так понять могут. Все это не то было, и не знал конструктор, за что ему зацепиться. Знал лишь. что очки снять не сможет, живот не отрастит, в белый цвет не покрасится - да и было бы что красить. И вспомнил он тут про одного армянина, который ходил к нему, рассказывал, как он новый механизм у швейцарцев передрал, скопировал, значит. А армянин был весь бритый, только над губой, как у девушки-красы, не то бровки, не то усики. Тонкие- тонкие, чтоб между ними и носом бритва входила. И вид армянский с усиками был очень-очень видный: вроде бы и волос мало, а вид дают. Необычный такой вид, заморский, расейские в ту пору все как один чисто брились, под своего самого главного секретаря. Ну, подумал конструктор, механизм передирал - хвалили, дай-ка и усики передеру! Передрал, только не сразу получилось. Так всегда бывает, когда передираешь - вроде все как нужно сделал, а оно не работает. И усы - то большие, то на одну сторону увеличенные, то все место под носом занимают, то на концах изгибаются. Бился-бился конструктор, уже хотел к армянину за подмогой бежать. Но не побежал, устыдился. А тут и усики правильные получились - ни широкие, ни узкие, ни короткие, ни длинные - в самый раз. Терпение и труд, говорят, и хлеб в муку перетрут Пошел конструктор в большой комитет - посмотреть, как там его нового, с усиками, примут? И что же - подействовали усики. И разговаривать с ним начали с уважением, и за молокососа больше не брали, и к предложениям прислушиваться стали... Потом надоели конструктору усики, бриться неудобно было, и попробовал он и сбрил их однажды. Так его еще долго считали при усах, а когда опомнились - аж в лице изменились, и опять почти уважать перестали. И с тех пор не расстается конструктор со своими усиками. Уже не черные они, а какие-то смутнорыжие и местами даже белые стали, а привык он к ним, сроднился. И уважение имеется, в автобусах места уступают. Мал золотник, да дорог. Израиль. Хайфа. Пляж, Суббота... Октябрьский день, вторая половина дня. Солнце уже не ослепительное, но куртку лучше снять - жарко. А еще лучше снять и рубашку и подставить голую волосатую грудь легкому ветерку, щекочущему невысокую траву на пляжных газонах. Променада вдоль пляжа, выложенная разноцветным кирпичом, до краев заполнена израильтянами, вырвавшимися из перегретых квартир на вольный воздух, на морские просторы, на солнце, в атмосферу кайфа и безделья. Не слышно шкворчания индюшатины и запаха мангалов; никто не жарит шашлыков, не распаковывает многокилограммовые пакеты с запасами для пикника. Да и в ресторанчиках, где, как всегда в местах отдыха, народу полно, почти никто не ест, все только потягивают пиво или колу. Воздух, солнце и вода создают неповторимую атмосферу, в которой низменные заботы о желудочных радостях отошли в еще не наступившие будни, а сегодня, в прекрасную субботу, никого не волнуют. Гриша-Цви, целый день просидевший дома то за чтением детектива из жизни нью- йоркских гангстеров, то за изучением очередного компьютерного языка, совершенно очумел и решил поправить здоровье где-нибудь на свежем воздухе, вдали от всех и всего. На пляже, решил он. не должно быть никого. Купальный сезон закончился, море волнуется. вода должна быть прохладной. Прогноза погоды он не слушал - зачем, если изо дня в день все одно и то же, градус туда, градус сюда. А для прогулок пляж не очень подходящее место, кто туда поедет просто ходить. Решил - и поехал. Уже на подъезде к пляжу, увидев заполненные машинами стоянки, он с грустью подумал, что и на этот раз он просчитался. Так было однажды летом в очень жаркий день, когда солнце прожигало крышу автомобиля. Он простудился в комнате на непрерывном сквозняке, которым спасался от жары, решил основательно прогреться и отправился на Кенерет. Проехав несколько километров вдоль озера, Гриша вспомнил любимую и незабываемую Одессу - на ее пляжах в выходной день падающее яблоко всегда набивало кому-нибудь шишку, под сплошным покрывалом из человеческих тел песок не был виден. Чтобы принять горизонтальное положение даже далеко от воды, нужно было занимать место еще до восхода солнца и стеречь его, как хорошо дрессированный пес -стоило лишь приподнять зад, как на его месте оказывалась чужая голова, а потом просачивались и остальные части чужого тела. Гриша понял, что нечто похожее ждет его и тут, на пляже города Хайфы. Но отступать Гриша, а тем более Цви, не привык. Он нашел место для парковки, хотя для этого ему понадобилось не менее получаса, да и пристроиться удалось только по другую сторону проезжей дороги. Заперев машину, он двинулся к морю, к свету, к природе. Пляжная променада была забита, как Дерибасовская в воскресенье. Изящные девушки в парных фиговых листочках, молодые геркулесы в плавках с неприличными надписями, немолодые дамы в закрытых купальниках и непроницаемо черных и стих очках, солидные бизнесмены в модных рубашках, брюках и начищенных туфлях. Цви не был уверен, что тут собралось самое изысканное хайфское общество, но некоторые его сливки явно присутствовали и с надменным видом пробирались сквозь орду голых детишек. полупородистых собак и располневших женщин. Рассекая толпу своим тощим организмом, Цви на ходу стащил рубаху, потом, балансируя на одной ноге и хватаясь для равновесия за попадающихся под руку променадников, он ухитрился снять брюки и остался в одних плавках. Пожалев, что все эти процедуры он не проделал в машине, Цви скрутил одежки в тугой узел, перетянул его брючным ремнем, перебросил тюк черед плечо и... почувствовал себя царем природы. Даже толчки и пинки проходящих мимо он перестал воспринимать, душа его растворилась в горячем воздухе и исчезла в пространстве. Никогда еще Гриша-Цви не чувствовал себя таким свободным, таким сильным, таким всемогущим. - С чего бы это?- подумал он с изумлением. - мессия, что ли пришел, все встают из мертвых, и я заодно? Он посмотрел кругом, и неземное видение вошло в поле его зрения. Блондинка была в красном купальнике, больших синих очках и золотых туфельках; маленькая чёлка оставляла открытыми черные-черные брови и курносый славянский нос. Видение двумя руками держало поводок, который с силою взбесившегося локомотива тянула маленькая рыжая лохматая собачка. - Иди быстрей, у нас дел много, нужно торопиться, - вдруг громко произнесла рыжая псинка, повернув голову к видению. - Я устала тебя тянуть! - Во дает! - такая первая мысль пришла в голову Грише. Вторая мысль была хуже - Гриша решил, что у него от солнца что-то случилось с головой или со слухом. Да нет же, все беседер, просто очумел от радио, телевизора, дисков, и теперь в информационном пространстве галлюцинация в виде говорящей собаки, - успокоил он себя, но на всякий случай поспешил вдогонку за видением - собака тянула так быстро, что пришлось развить спринтерскую скорость. Не уменьшая тягового усилия, собачка обернулась к Грише-Цви. - А ты чего еле тянешься! - грубо рявкнула она. - Давай, не отставай, видишь, мы торопимся! В голове Гриши-Цви взорвался вакуум. - А почему ты разговариваешь? - только и смог он выдавить нелепый вопрос. - А не должна? - спросила псинка в стиле героини Валентины Мальцевой. Использование простой собачкой современных литературных перлов совершенно ошарашило Гришу-Цви, и он повернулся к собачьей хозяйке. Видение с прежним равнодушным видом волочилось на поводке, не проявляя никакой заинтересованности в продолжении диалога. - Простите, ради бога, - решился он заговорить, - ваша собака действительно разговаривает, или я ослышался? - Гав! Гав-гав! - ответило видение и ускорило бег. - Когда это я тронулся? - схватился Гриша-Цви за голову. - Ведь еще час назад я был вполне разумен! В голову полезли мысли о массовом гипнозе, лучах смерти, оборотнях, переселении душ, инопланетянах и прочих таинствах духа, которыми были полны газеты. Чтобы больше не мерещились красотки с говорящими собаками, Гриша-Цви остановился, надел штаны и рубашку и повернул к своей машине. - Домой, домой, в мой родной Нешер, - бормотал он по дороге, отгоняя смурные мысли. - домой, домой, под душ, под мазган, под душ, под мазган! Идти до машины было далеко, он с десяток раз повторил свое заклинание и остановился, как вкопанный. В его родном Фиате, на его месте, за рулем, сидела рыжая собачка, а сзади устроилось видение, сняв очки и глядя в пространство синими-синими глазами. - Садись за руль, видишь, я не могу его держать, - сказала собачка и, извернувшись, перепрыгнула назад, к видению. Действительно, маленькие когтистые лапки не были приспособлены для управления современными автомобилями. Р голову Гриши снова полезли литературные ассоциации. Где-то уже была говорящая собака, она тоже сидела за рулем и собиралась спасать человечество от космических торговцев землей! Гриша-Цви решил на всякий случай не сопротивляться. Он влез в автомобиль и, перегнувшись через спинку, тихо спросил: - Ты с другой планеты? Спасаешь Землю? - А ты что думал, я тут в бирюльки играю, - сердито произнесла собака. - Спасаю Вас, дураков, спасаю, только у нас маленькая неувязочка произошла, поезжай к рынку, я тебе по дороге все объясню. Видение тоже не молчало: Грррррр" - нежно пророкотало оно, повернувшись к Грише-Цви. Гриша-Цви повернул ключ, мотор завелся и они поехали. Дорога была свободная, пора вечерних шашлыков еще не наступила, а утренние и дневные были изжарены и съедены. Их переваривали, никто не двигалтся. Все отдыхали. - Понимаешь, - нарушил молчание пёс. - в будущем, в 3000-м году, изобретен Исправитель Прошлого, и арабские экстремисты из Хеврона решили перестроить Израиль точно в 2000 году. Мы, в 4000 году, узнали про это и решили предотвратить террористический акт, так как его проведение грозит и нам - при исправлении Израиля образуется много обломков, которые в 4000 году упадут на землю и расколят её на маленькие астероиды. Меня послали в прошлое для аннигиляции Исправителя. Гриша-Цви почему-то сразу поверил говорящей собаке, но некоторое недоумение осталось: "Если Исправитель придуман в 3000-м году, что ты делаешь у нас, в 1997?" - Как всегда, квиютчики из Мисрад Авар все перепутали,- возмущенно сказала собачка. - Сначала они ввели неправильную дату в Машину Прошлого, но это мы можем исправить, у нас есть карманный Уточнитель Времени. Но потом они перепутали тела при впечатывании душ, так что моя душа - душа мыслящего существа! - оказалась в этом убогом безруком теле, а собачья душа, предназначенная лишь для отвлечения террористов, впечатана в это дивное существо, один вид которого должен был заставить террористов потерять всякую бдительность. Это я должен был быть красавицей-блондинкой, арабы на таких очень клюют, - песик даже заскулил, еще раз пережив свою потерю. - Теперь только ты можешь нам помочь! - В чем проблема? И зачем тебе я? - удивился Гриша-Цви. - Уточни время и аннигилируй этот дурацкий исправитель вместе с террористами! У Гриши-Цви никогда не было проблем, если нужно было что-то сломать. - Я не могу, у меня же лапы. Руки у нее. а она ничего не соображает и не может нажимать на кнопки. Нет, это можешь сделать только ты! - А почему именно я? - Гриша-Цви совсем не хотел иметь дела с местной властью, он прекрасно понимал, что после аннигиляции будет и полиция, и Мосад, и Шабак, и еще черт-те кто. - На пляже мы всех взвесили и оказалось, что лишь твой вес в плавках с точностью до 0,01% равен расчетному, так что Уточнитель Времени перенести в нужное время может только тебя. - доверительно сообщила собачка. - Возьми у блондинки в сумке черную коробочку, в ее крышке имеется четыре кнопки. Ты не дальтоник? Тогда запоминай - синяя кнопка - перемещение во времени, зеленая - возврат назад, красная - аннигиляция. желтая - кнопка самоуничтожения. В коробочке есть дырочка, ее нужно навести на аннигилируемый предмет. Понял? Давай, действуй! - тон у собачки был такой безапелляционный, что Гриша-Цви чуть не бросился сразу выполнять указания, сказалась хорошая советская закваска. Чтобы оттянуть аннигиляцию, он начал цепляться к мелочам: - А как настроить нужное время, тут же для этого, - Гриша -Цви достал коробочку, - ничего нет? - Все настроено, - ответил песик, - тебе не нужно беспокоиться. - А на какое время настроен возврат, вдруг я попаду во времена царя Давида? - не успокаивался Гриша-Цви. - Чтобы ни случилось, ты вернешься на пляж точно в то время, когда увидел нас - песик начал сердиться. - Хватит вопросов, давай, действуй! - А вдруг я попаду не туда, где находится Исправитель? - Гриша-Цви не сдавался и хотел задать еще много хороших вопросов. Песик даже закашлялся от волнения. - Все предусмотрено!!! Сейчас мы доедем до шука, там ты должен выйти, дойти до яичного прилавка и точно через, - пес посмотрел на часы на руке видения, - 37 секунд нажать синюю кнопку. Сверь часы! Часы на руке блондинки и в кармане штанов Гриши показывали одинаковое время. Это было чудом, потому что часы Гриши, изготовленные сердобольским часовым заводом, не любили точности и всегда показывали некое среднее время, что, впрочем, устраивало Цви, жившего не в ладах с пунктуальностью. - Запоминай дальше. - продолжила собака. - Когда прибудешь в 4000-й год, оглядись и найди самую большую кучу арбузов, возле которой сидит усатый араб. Он и есть главный террорист, а куча арбузов служит местом хранения Исправителя Прошлого. Направь дырочку на эту кучу, нажми красную кнопку, куча и террорист аннигилируют, ты проверь результат и нажми зеленую кнопку. Сразу окажешься на пляже. - Я-то буду на пляже, а кто приведет машину с шука? Там же ее мгновенно уведут, я так не согласен, - Гриша-Цви продолжал сопротивляться. - Позор тебе, речь идет о судьбе страны, а ты все мелочишься. Вперед, За Родину! - прокричал песик. Для большей убедительности он оскалил зубы и сверкнул глазами. Все это напомнило Грише пафос выступлений секретаря родного парткома, который в конце каждого квартала метал громы и молнии и клеймил отстающих. Гриша сотрясений и катаклизмов не любил и в это время всегда брал бюллетень. В Израиле с бюллетенями была страшная морока, Цви не хотел с ними связываться и, хотя осколки в 4001-м году его не беспокоили, а за судьбу Израиля он не волновался - при нынешнем премьер-министре его никто не мог перестроить, решил выполнить задание. Цви остановил машину поближе ко входу в рынок - по поводу субботы машин было мало - и побежал туда, где в будние дни евреи торговали яйцами. Евреев на рынке не было, но на прилавке лежали яйца. Их продавал араб, который со скуки расчесывал свои буденновские усы. Гриша повернулся спиной к арабу, повертел коробочку, нашел синюю кнопку и дрожащим пальцем нажал её. К его удивлению, ничего не произошло! Он повернулся обратно и оглядел территорию,. Шук был такой же. как всегда, такой же араб торговал яйцами, только недалеко от него возвышалась груда арбузов и сидел еще один араб, молодой, безусый и тощий. - И это террорист? - с удивлением подумал Гриша-Цви. Во всех фильмах террористы были мускулистые, с могучими усами, с автоматами УЗИ и презрением к смерти в глазах. А араб возле кучи был тихий, модно одетый и с калькулятором вместо автомата. - Вот это да! - не удержался от возгласа Гриша-Цви. - И сюда культура дошла! Ему стало жаль такого культурного араба, но он бестрепетно направил на него свою дырочку и нажал красную кнопку. Аннигиляция прошла без звука, араб и куча арбузов исчезли, но никто не обратил на это внимания - по-прежнему кричали продавцы лепешек и зеленого лука, по-прежнему хозяйки громко вопрошали "Кама оле", а невозмутимые продавцы, не глядя, бросали "Дыва шекелГ. - И это 3-е тысячелетие! - загрустил Цви. - Где прогресс? Где абсорбция? Значит, за тысячу лет ничего не изменилось, одни все так же говорят на плохом иврите, а другие отвечают им на ломаном русском? За что боролись узники Сиона! Гриша не был узником, но был патриотом своей страны. Свой долг он выполнил. Теперь назад! И Гриша-Цви нажал зеленую кнопку. В глазах потемнело. Гриша-Цви зажмурился, а когда открыл глаза, перед ним снова был хайфский пляж. В ресторанчиках подавали пиццу, за столиками пили пиво и колу, детишки носились на велосипедах, братья по разуму стучали деревянными ракетками по яркожелтому мячику. Все было как всегда. Полуголый Гриша-Цви стоял на променаде, было жарко, вокруг перемешались полуголые и вполне одетые израильтяне. Гриша-Цви посмотрел вокруг, и неземное видение вплыло в поле его зрения. Брюнетка была в красном купальнике, больших синих очках и золотых туфельках; маленькая чёлка оставляла открытыми соболиные брови и курносый славянский нос. Видение двумя руками держало поводок, который с силою взбесившегося локомотива тянула маленькая рыжая лохматая собачка. - Гверет, рак рэга, - робко произнес, загораживая дорогу видению, Гриша-Цви. - Отойди, козел, - на хорошем и понятном языке ответило видение и прошло мимо. Собачка взлаяла, но не остановилась. - Раньше она была блондинка и молчала, - подумал Гриша. - Не должна была, я изменилась! Не дай бог, еще и правительство новое! По опыту Гриша-Цви знал, что перемены к добру не приводят... Пояснения (для любителей иврита) : Гверет - женщина, зато Гверим - мужчины. Причуды древних евреев. Рак рэга -подожди секундочку. Выражение, наиболее часто употребляемое секретаршами. Кама олэ - сколько стоит. Любимый вопрос русских евреев. Дыва шекел - язык израильских арабов на щуке. В переводе - два шекеля. Мисрад Авар - Министерство Пошлого. В настоящее время, ввиду бюджетного дефицита, еще не организовано. Шук - рынок. Квиютчик - государственный служащий, уволить которого можно только с выплатой огромной денежной компенсации. Синоним бездельника. Променада - местный жаргон. Па корабле - прогулочная палуба. Беседер - порядок, синоним английского ОК. Любимое выражение русских израильтян: "Все беседер". Мазган - израильский кондиционер: в холод сильно греет, в жару сильно остужает.