Дмитрий Карманов Сборник рассказов Игра "Как все глупо, - подумал он, отойдя от окна,- я ненавижу жить, я ненавижу...". Комната ответила ему своим вечным молчанием. Все здесь было ему чужим, все опротивело, а в особенности эти плоские бледные стены и мертвенно-известковый потолок вместе со своей куцей лампочкой, которую так было приятно выключать. Он сидел за столом и записывал какие-то ужасно тупые и никому не нужные мысли в тетрадку, поминутно останавливаясь и пытаясь прогнать от себя навязчивую идею, что завтра опять придется тащиться в университет, а там пытаться изобразить из себя хоть частично живого человека. И так - всегда, всю жизнь. Глупо и страшно жить так, но ведь ничего не поделаешь. И он так и будет жить, изображая из себя кого-то, а потом посылая всех и на минуту становясь самим собой, удивляя и поражая окружающих. А после понимать, что и эта минута, в сущности, - тоже игра, но игра уже не для кого-то, не для окружающих чужих и холодных людей, а для самого себя. И поняв это, уже никак не сможешь не понять нечто другое, большее. А поняв большее, сразу же понимаешь, насколько мерзка такая жизнь. И начинаешь метаться по комнате, резать пальцы и делать глупые попытки самоубийства. А потом убиваешь в себе все, приклеиваешь к лицу иронично-самодовольную улыбочку и снова как-то пытаешься жить, стоя у этого вечного окна своей комнаты с его вечно холодным стеклом, вечной ночью и вечно далекими, но какими-то родными огнями. А когда надоедает стоять, то идешь к столу, попутно в который раз бросая взгляд на свою комнату, и что-то пишешь, что-то кривое, непонятное, а главное, никому не нужное - ни тебе самому, ни кому-то извне. Он отбросил ручку и взглянул на часы. "Уже поздно,- подумал он,- надо идти спать." И как-то очень и очень тоскливо: "Завтра опять в университет." 15.03.1994 г. Пока я люблю -Кто ты?- спросил я, немного удивленный. -Я - Белая Королева,- чуть улыбнувшись, ответила она, пронзая меня своим холодным и немного насмешливым взглядом. -Белая Королева?- удивился я еще больше, однако скорее не самому имени, а тому, как она произнесла эти слова, ее мастерски замаскированной, но тем не менее явственно проступающей иронии. -Да. И я пришла к тебе. Эти слова были сказаны намного более серьезней, однако от меня не укрылась та тщательность, с которой эта серьезность была изображена. Я всмотрелся в ее глаза, проник в их глубину, нырнул в них, как в блестящий серо-асфальтовый омут, как жарким летом в ледяную воду колодца, пропахнувшего тиной, грязью и зимой, я грыз зубами этот лед, я пытался пропустить его через сердце, но сердце в ужасе отпрянуло и бешено заколотилось; тогда я растворил самого себя в нем, но нашел лишь бесконечную пустоту. И тогда я понял, кто она. -Ты прав,-- сказала она тихо и устало, и от всей ее недавней насмешливости не осталось и следа,- Я - твоя смерть. Ты звал меня, ты ждал меня, и вот, я пришла. Я закрыл глаза и оказался в абсолютной темноте и тишине. Не было никаких всполохов и вспышек, ярких точек и непонятных пятен, какие обычно появляются, когда закрываешь глаза. И совсем не было никаких звуков - ни ветра за окном, ни надсадного гудения лифта, ни треска электричества, ни даже вечного звука бьющегося сердца. Хотя само сердце, несомненно, было - я чувствовал, как оно трепыхалось где-то глубоко во мне, посреди полной пустоты. "Все,- подумал я,- это действительно смерть". Но что-то было не так. Все было так обычно и обыденно, словно я умирал уже миллионы раз, все было так как всегда, но все-таки что-то было не так. Не было покоя. Издалека донесся какой-то знакомый звук. Я прислушался. Это были старые часы, которые, насколько я помню, остановились еще несколько лет назад. Кукушка надтреснутым голосом прокуковала шесть раз, и снова все стихло. -Время идет,- еще более устало сказала она. -Почему?!- судорожно выдохнул я, захлебнувшись этим словом, но все еще не открывая глаз. -Ты не мой. Я не могу взять тебя всего. Я не могу взять самого главного. Очисти свое сердце от любви, и я дарую тебе покой, не то жалкое успокоение, длящееся доли секунды до новой муки рождения и жизни, а настоящий покой, ледяной и черный, пустой и вечный. Все уйдет, время сотрет все, а он останется. Небытие - вот высшая форма покоя. В конце концов к этому придет все - и люди, и вещи, и слова, и понятия, и время, и даже я, ведь я существую только до тех пор, пока есть что-то, а когда не будет ничего, не будет и меня. Только любовь вечна, вечна не как чувство, не как мысль, не как понятие, не как нечто, она вечна сама по себе. -А Бог? -А что Бог? Бог - это и есть любовь, он абсолютен, так же, как и покой. Но Бога нельзя постичь, нельзя постичь любовь, а покой - вот он, прост и совершенен, совершенен идеально и бесконечно. -Но тогда зачем все? -Зачем?- я понял, что она улыбнулась. - Глупый вопрос. А на глупые вопросы нет ответа. Ни в чем нет смысла. Все родилось из ничего посредством любви, и все уйдет в ничто, а любовь останется, но больше уже ничего не сможет. Никогда. Все ваши теории о космосе, вселенных, больших взрывах - чушь. Материя - ерунда. Отсутствие материи - это всего лишь отсутствие материи, ничто - это совсем другое, это - покой. Она на какое-то время замолчала, а потом очень тихо продолжила: -Ты устал. Ты очень устал, ты устал почти так же, как устала я, но я устала от абсолютной любви, а ты устал от любви своей. Сбрось с себя эти оковы, очисти себя от нее, стань свободным. Ведь ты никогда не поймешь, что такое любовь, никто из вас этого не поймет, так какая разница, сколько продлится еще ваше существование - две секунды или триллионы лет? Рано или поздно, все обратится в ничто. И тогда я понял. Я понял и представил себе пустоту, даже не просто пустоту, а именно это самое ничто. Вечное ничто. А потом - все те неисчислимые года существования материи, миллиарды лет существования жизни, миллионы лет существования разума, тысячи лет существования культуры, годы моего существования, минуты этого странного разговора, секунды моей мысли, а потом, опять - вечное ничто, уходящее в бесконечность. И все, что есть, - лишь мимолетная вспышка в этом бесконечном ничто, единственная вспышка. "Нет", -подумал я и быстро открыл глаза, чтобы увидеть ее лицо. Но ее уже не было. Я просто сидел в своей комнате за темно-коричневым столом, на котором в беспорядке были разбросаны книги, тетради и словари, рядом по- прежнему стоял мой одинокий магнитофон и ряды старых записей возле него, на стенах все так же бледнели обои, сверху нависал все такой же белый и угрюмый потолок, а шторы по-прежнему призрачной пеленой отделяли меня от внешнего мира. Там, за окном, стоял все тот же февраль, хмурый и обветшалый, неприветливо бьющий наотмашь колючим снегом в лицо. Сегодня утром он был необычайно зол на меня, рычал, забирался ледяным ветром внутрь, пытался свалить меня и путал мои непокорные волосы, а я смеялся над ним и забирал у него всю его прохладу, идя навстречу ему с открытым лицом. А днем он пытался обласкать меня скупым солнцем и льстил чистейшей голубизной неба, но я встретил его холодно, и он не смог растопить лед отчаяния в моей душе. А теперь за окном лишь далекие огни, которые освещают и согревают жизни далеких и незнакомых мне людей и не дают черной ночи испортить мне вид из окна. Я встал, прислонился пылающим лбом к долгожданной прохладе стекла и долго вслушивался в звуки ночного города - далекое гудение самолета, лай собак, шуршание машины, шум деревьев, чьи-то непонятные возгласы. "Я живу, - прошептал я, - но это еще не все. Я люблю, и это самое главное. И пускай весь мир сер, холоден и неуютен, пускай длится бесконечная зима, пусть все глупо и бессмысленно и пусть от этого во много раз больней, но я люблю, а пока я люблю - я живу, а дальше видно будет. Ведь так?!" Во внезапно налетевшем порыве ветра, от которого задребезжало стекло, мне почудился заунывный и далекий, как эхо, голос Белой Королевы, но слов я так и не смог разобрать. Я отошел от окна и погладил своего старого светло-рыжего кота, развалившегося на кровати. Под моей рукой он уютно и тепло замурлыкал, с благодарностью приоткрыв свои лукавые желтые глаза. Я сел на кровать и представил, в какой серой тоске и бездонном отчаянии я буду опять тонуть завтра, как по-прежнему будут нереальны уют, свет и тепло, и что опять ничего нельзя будет сделать. Совсем ничего! Надолго ли хватит во мне желания жить? 21.02.1994 г. Февральское полнолуние Я долго лежал на кровати и смотрел сквозь покрытое туманным инеем оконное стекло на черное небо, на котором неестественно ярко сияла огромная белая луна. Ее лучи проникали сквозь окно и падали на пол, образуя молочно- белые прямоугольники, немного жутковато выглядевшие в темноте комнаты. А потом наступил день, луна побледнела и куда-то исчезла, а окна потеряли всю красоту ночных ледяных орнаментов и снова стали унылыми и грязными. И я опять лежал на кровати и смотрел в бледно-голубое небо. Вид у меня наверняка был задумчивый, но я не думал ни о чем, а просто лежал и смотрел. Мне было немного спокойно, но я знал, что скоро от этого покоя внутри ничего не останется, я уже чувствовал это, но старался отложить тот момент, когда я снова буду думать, думать долго и мучительно, в который раз мысленно пройдя огромнейший путь, но в итоге опять оставаясь все на том же месте, почти в самом начале. Я знал, что правильно, а что нет, я знал, что нужно делать дальше, но я не мог доказать это самому себе. Я закрыл глаза, оторвавшись от небесной пустоты, и некоторое время лежал так, прислушиваясь к шуму воды в ванной и гудению холодильника. Я был совсем один в этой пустой квартире, и хотя надо мной висело еще столько дел, которые просто необходимо было сделать, я по-прежнему лежал и лежал. Мне не хотелось абсолютно ничего, кроме... А глубоко в небе парила птица, которая была почти так же одинока, как и я. 27.02.1994 г. Птичка Скакала птичка по асфальту. Обыкновенная маленькая серая птичка, беспокойная и живая, наверное, воробей, хотя я не знаю точно. Так вот, скакала она, скакала и вдруг упала, раскинув крылышки, и умерла. Прямо на асфальте. Вокруг шли огромные люди, не замечая тельце маленькой птички, наступая на него, давя и топча. Они шли и были уверены в себе, были довольны собой и очень любили себя. И они были настолько большие и сильные, что не боялись почти ничего. Почти. Но они боялись смерти. А маленькая птичка не боялась, и сейчас она была счастлива. 29.03.1994 г. Чужой Когда я вошел в город, было уже почти совсем темно. На западе небо все еще было темно-красным, но низко над домами уже висела неестественно огромная желтая луна. Фонари еще не горели, а улицы, объятые полусумраком, были пустынны и безжизненны. Дома тоже казались мертвыми, и я был почти уверен, что во всем городе не горело ни одно окно, кроме одинокой щели на самом верху Башни. Я свернул за угол и медленно побрел куда-то, иногда спотыкаясь о камни булыжной мостовой. На оцепеневший город тихо и незаметно спустился туман, укутав его в свои зыбкие телеса. И только верхушка Башни с одиноко горящим окошком возвышалась надо всем. Но этого не видел никто, кроме ухмыляющейся луны. Я долго брел вперед, не видя абсолютно ничего, кроме белесого тумана, а потом и совсем закрыл глаза, продолжая двигаться. Из темноты возник рой ярко-красных искр, которые помотались вокруг меня, а затем составились в лицо человека с распухшими усталыми глазами, обвисшими щеками и толстыми чуть приоткрытыми губами. Я разрешил ему ожить. Его глаза приобрели более осмысленное, но и во много раз более усталое выражение, а губы зашевелились, пытаясь что-то сказать. Я включил звук. "...graciously. Abondened bodies couldn't live alone. That's quite clear. And even more..." Я подумал, что ничего не понимаю. "...более того, они не только не жили, они не существовали вообще и как объекты материального мира..." Я прогнал искры. Упершись во что-то холодное и мокрое, я открыл глаза. Вокруг везде были собаки, огромные черные доги, которые бесшумно появлялись из тумана и снова исчезали в нем. Подошел троллейбус. Я молча забрался в него. Двери закрылись, и троллейбус, в котором кроме меня, водителя и зашедшего вместе со мной дога не было никого, тронулся. Окна были непрозрачными, и от этого было уютно и тепло. Я сел на сиденье, а дог устроился напротив. Он долго изучал меня своими темными холодными глазами, а потом спросил: "Ты кто? Что-то я тебя раньше не видел." "Я - чужой", - ответил я. Пес сразу же потерял ко мне весь интерес и, прикрыв веки, задремал. На западе небо, наконец, потемнело, зажглись все звезды, которые должны были зажечься, а луна поднялась высоко-высоко и стала ярко-белой. На город опустилась ночь, но окошко на вершине башни все еще горело. В окно троллейбуса с внешней стороны настойчиво билась тяжелая муха. Я ощущал ее злость, которая постепенно перешла в отчаяние, затем - в апатию и усталость. А потом муха умерла, и весь мир с той стороны окна исчез. Мягко гудели железо и пластмасса, пронзенные электричеством. Я встал на соседнюю дорожку, а потом сошел на землю. Падал мягкий снег, густой и теплый, скрипевший под ногами и залеплявший глаза. А потом пошел обжигающий дождь, и я, стараясь не ступать в лужи, обдававшие кипятком брызг, побежал на другую сторону улицы под дощатый навес. Улица размякла и набухла, потекла ручьями и превратилась в некое оранжево-коричневое месиво. Под навесом собралось уже довольно много людей, почему-то возбужденных до необычайности и нервно переговаривающихся. И лишь рядом со мной молча стоял одинокий старик в белом тулупе и кепочке с надписью на непонятном мне языке. Лицо старика было почти полностью скрыто за кучей ярко-белых седых волос, из которых торчали лишь старые усталые глаза. Благодаря им старик напоминал маленького плюшевого медвежонка с пришитыми черными глазенками-пуговками. Ярко блеснула молния и выключился звук. Улица была опять холодна и безлюдна, и только высохшие листья шуршали на темном асфальте, тревожимые легким ветерком. Я вышел из-под навеса и снова устало зашагал куда-то. Город спал. В каждом из домов видели свои теплые сны счастливые люди, и только я, чужой всем, бродил в унылой тишине осенних улиц. И лишь высоко над городом, на верхнем этаже Башни кто-то тоже не спал. Послышался шум моря и крики чаек. Я закрыл глаза и долго смотрел на огромные серые облака, идущие откуда-то далеко, из-за той линии, где бескрайний простор моря сливался с бесконечным полотном неба. Потом подул мерзкий холодный ветер, я задрожал и открыл глаза. Но запах моря и его суровая прохлада еще некоторое время оставались. Я стоял под фонарем и следил за плясками мошек вокруг света. Немощная лампа освещала лишь небольшой участок земли, и стоило лишь сделать шаг в сторону - и ты снова в абсолютной темноте. И лишь где-то там, в темной высоте, устало шумят огромные тополя. С неба стремительно скатилась маленькая, бледная, никому не нужная звездочка. Башня вздрогнула и беззвучно застонала. Окошко на верхушке еле заметно мигнуло. И снова все осталось как прежде. Узкие улочки крошечных домов незримо сплетались в кружево города. И где-то в этом лабиринте находился я. Болели усталые натруженные ноги. Я снял сапоги и окунул босые ступни в талый снег. Боль утихла. Но усталость осталась. Рядом в темноте послышалась какая-то возня, затем вопль, и прямо на меня налетела со всего размаху черная как ночь кошка, очумело вперила в меня свои ярко-желтые горящие глаза и снова исчезла в темноте. Я встал, опять надел сапоги и пошел дальше. Луна посмотрела мне в лицо, бросив на него свой мертвый свет, и отвела глаза. Я был чужой. Ветер осторожно ощупал мое лицо, мягко его погладил, а потом резко, наотмашь, ударил. Колючий снег вперемешку с пылью заскрипел на зубах. Ветер еще раз толкнул меня, осторожно, оценивающе, а потом без передышки начал хлестать. Я сбросил капюшон, и волосы расправились и стали жутко развеваться. Я шел навстречу буре, я шел и улыбался - это был момент забытья. Но все кончилось. Снова от мороза трещали деревья, покрывались инеем стены домов и леденели ресницы. Вверху, чрезвычайно контрастируя с небом из темно-фиолетовой бархатной бумаги, сияли ясные, холодные, всегда далекие и всегда бесстрастные звезды. А чуть ниже, ближе к пятну города, чуть видно теплилось окошко на самом верху Башни. По небу пошли разноцветные полосы фейерверка. Затаив дыхание, я наблюдал за дьявольской пляской огней, выбирая цвета следующей полосы или грозди света. Я знал. Но мне было все равно. Ко мне подошла группа странно одетых людей. Один из них что-то спросил у меня. Я сказал "Да" и пошел дальше, в пустоту между домами, заполненную чернильным мраком. По мостовой процокала лошадь, запряженная в крытую пролетку, и исчезла в темноте. Тишина окутала город, больно ударив мне в уши. В вязком воздухе, обжигающем даже ночью, возник мираж - дрожащий силуэт огромного четырехметрового человека в черной одежде. Я пытался разглядеть его лицо, но вовремя одумался. Я и так знал, кто он. Но этого нельзя было знать. И я забыл. Откуда-то далеко из лабиринтов сонных улиц доносился хриплый надтреснутый голос, настойчиво что-то вещающий. Я наугад пошел в сторону этого голоса и через некоторое время вышел на небольшую круглую площадь, к которой вели все улицы города, на площадь из серых камней, унылую, бесконечно паутинно-старую и мертвую. На ней не было ничего живого - почти - на ней стояла Башня. Вокруг не росло ни одного дерева, но мне в руку вдруг опустился желто-бурый лист тополя. Я сжал его между ладонями, а потом открыл. Листа уже не было, но мои руки пахли осенью, октябрьским ветром, слякотью и еще чем-то очень-очень знакомым, но ускользающим из памяти и призрачным. Голос немного притих, раздалась хрипящая музыка, но пластинку заело, и после десятка повторений одних и тех же двух тактов, музыка смолкла. Опять заговорил голос. Он раздавался из покосившегося громкоговорителя, висевшего на стене одного из домов. Я прислушался: "...важнейшим структурным компонентом личности является самосознание - свойство человека осознавать себя в качестве субъекта деятельности с присущими социальными и нравственными характеристиками. Объектом самосознания является собственная личность. Самосознание формируется у человека постепенно, в результате индивидуального развития. Постепенно складывается сложный образ собственного "Я"..." Из громкоговорителя раздался хрип и вой, а потом все смолкло. В тишине четко чувствовалась мелкая дрожь Башни. Я стоял и долго смотрел на нее. Под моим взглядом она замерла и затаилась. "Успокойся, - сказал я ей, - я ухожу", а потом добавил к этим словам чувства. Она поняла. Это было невероятно, но она поняла меня. А я понял нечто другое, я вдруг ясно осознал, что покоя не будет никогда, что я не просто один, я больше, чем один - я ДОЛЖЕН. И должен вечно. Верхушка Башни терялась где-то высоко- высоко вверху, но я понял, что там под крышей, последний раз мигнуло и с благодарностью погасло вечно горевшее окно. Теперь во всем городе не было уже ни одного зажженного окна, но это стало уже не важно - с востока медленно, но неотвратимо поднималось утро, раскидывая свои красные руки во все стороны неба. Я вышел из города на рассвете. Огромное красное солнце почти полностью оторвалось от линии горизонта, когда я шагнул с мощеной улицы города на пыльную дорогу. И я опять просто шагал вперед, не зная, не веря, не думая, не чувствуя, я медленно шел в другой город, другой город, где я тоже был чужим для всех. 24.03.1994 г. Боль Она вошла неожиданно, как всегда, немного не пришедшая еще в себя со сна, стройная, со слегка растрепавшимися светлыми волосами и затуманенными глазами. "Привет",- просто сказала она, чуть улыбнулась и отвернулась. Он пытался поймать ее взгляд, а когда поймал, она чуть изменилась в лице и сказала: "Не надо." Все. Он долго сидел без движения, как прикованный, а когда она встала и вышла, он закрыл глаза и опустил голову на руки. А потом вдруг резко и неожиданно для себя встал, вонзая еще одну ржавую иглу в окровавленную часть души, онемевшую от долгой, бесконечной, невыносимой боли, но все еще живую. Зачем она? Вырвать бы ее жить, просто как-то жить. Как, наверное, прекрасно без всего этого! Что такое любовь? Что такое любовь для всех? - Опошленное понятие, которым называется все, что попало, ложь, фальшь, самодовольство, пошлость, эгоизм. Нет наверное на свете понятия более извращенного и замазанного грязью, чем любовь. Что хочется сделать в ответ на "я люблю тебя"? Засмеяться, плюнуть в лицо, отвернуться? Никто ведь не поверит, никто ничего не поймет. Да и кому все это нужно в цепи всех этих условностей и правил игры? Когда человек честен сам с собой? Бывает ли он хоть когда- нибудь честен? Особенно когда есть, что терять. Никого, конечно, в этом нельзя винить, это закон жизни. "Значит, все как всегда, все по местам..." Он вышел, хлопнув стеклянной дверью. В лицо бросился ветер, холодный, по-настоящему зимний. Он оглянулся вокруг и вдруг увидел, что везде лежит снег, много снега, огромные белые поля, холодные поля толстых сугробов. И тогда он понял, что сошел с ума, и от этого ему вдруг стало так радостно и весело, так легко и беспечально, как не бывало никогда, кроме, наверное, самого раннего детства, когда он ребенком стоял на цыпочках перед громадным окном и заглядывал за него, в белую зимнюю метель. От радости он начал прыгать, трогать пальцами снег, чтобы убедиться, что он настоящий, а потом запустил обе руки в сугроб, набрал полные ладони снега и крепко сжал, закрыв глаза. Первый удар восторга прошел. Он понял, что все не так, и прислушался к себе. Хотя мог бы этого и не делать, все было и так понятно. Внутри ничего не изменилось - воспаленные сверхчувствительные нервы, рвущаяся наружу остервенелая боль и дикая, нечеловеческая усталость оттого, что необходимо эту боль выдерживать. Что такое боль? Боль, для которой нет слов, боль, которая настолько сильна, что любое определение просто несопоставимо с ней. Боль, которая вызывает истерики у него, всегда остававшегося предельно спокойным и невозмутимым, боль, заставляющая плакать его, никогда не плакавшего даже в детстве, боль, которая толкает на самоубийство его, всегда с презрением смотревшего на это как на слабость. Хотя дело не в слабости. Если бы его удерживало только то, что все скажут: "Дурак!"... Все намного сложнее. За что ему это? За что ему дано понять, как все сложно? Ведь просто невыносимо жить без уверенности, что есть, существует простой выход, который всегда с тобой! А как иначе вытерпеть эту ОБЯЗАННОСТЬ жить, когда уже ничего, совсем ничего не осталось? Он опять судорожно подавил в себе эту мысль. Ему нельзя было думать, а тем более думать об этом. Неимоверным усилием сжав все чувства и вновь подчинив себе разум, он открыл глаза. В конце концов, если заморозить в себе все, то можно привыкнуть и к боли, тем более, что он почти не помнил, как это - жить без нее. Он повернулся, изобразил на лице улыбку и пошел обратно. Он снова был самим собой, а вокруг вместо снега весело зеленела первая весенняя травка и ярко светило солнце. Ночь Ночь смяла тишину и углубилась в пространство, изрыгая кроваво- бордовые всполохи, резавшие глаза и вонзающиеся холодными прутьями в мягкое естество сознания. Мириады ярко-безразличных звезд оттанцевали положенное им мгновение и исчезли, уступив место Ей. Теперь существовали только Она и Ночь. Но внезапно Она распалась на бесконечное число серебристых атомов, каждый из которых был Болью, Отчаянием, Мукой, Надеждой, Счастьем, Верой или Любовью. Какое-то время атомы разлетались в разные стороны, но Ночь медленно и бесшумно поглотила их и осталась одна. Это можно было бы назвать Смертью, но уже не было никого, кто мог бы это сделать, да и слов уже не было. Так начался, существовал и закончился мир. Краткий миг отхода ко сну, продленный в бесконечность Равномерные шаги по пустой комнате. Монотонный гул в груди, ужасающе, до отвращения, до душевной тошноты и рвоты, чудовищно однообразная ситуация, прожитая уже миллиарды раз во всех жизнях и не- жизнях, тянущаяся беспрерывной цепочкой из минус бесконечности куда-то... Полет... Даже не полет, а падение, все быстрее и быстрее, все круче и круче; падение уже не вниз, а в какую-то сторону, которая еще ниже. траектория падения все закругляется и закругляется, и это уже не падение, а унылое движение по окружности, это уже не полет, а какая-то сумасшедшая карусель, каждая часть которой прикреплена к одной точке в центре и в то же время стремится от нее, прочь, ну хоть куда-нибудь!.. И тут - как картина на серой стене - появляющаяся всегда, до омерзения знакомая, и потому черно-белая. Она ножом режет звенящее, тугое напряжение - как вспышка, неизбежно порождающая темноту. И ты вдруг улыбаешься, нет, смеешься и хохочешь. А самое главное - ты действительно, искренне... Счастлив? Это слово едва ли полностью описывает внезапный мрак. Может ли безумие быть счастливым? Скорее нет, это очень болезненное, жутко ранимое и чувствительное состояние - счастье от капелек света, падающих на сетчатку, от поцелуев воздуха и легкого, в такт сердцу, подрагивания Вселенной. Липкий ночной бред схлапывается в один плотный шар, внезапным мощным рывком оказывается в груди и расползается равномерно по всему телу. Часы начинают прерывисто цокать, крутя стрелками в разные стороны, а над головой бесшумно парит огромная жирная черная муха, которая медленно садится на лицо и оказывается носом, утерянным еще в детстве где-то под Лейпцигом, где удивительно красивы ивы, полощащие на закате свои длинные гибкие ветви в воде реки, от которой поднимается туман. Постепенно в тумане скрывается и вся комната, а ты обнаруживаешь себя маленьким, но защищенным и уютно устроившимся внутри себя. Тебе тепло и безмятежно, хотя вокруг все мокрое, да и сам ты - всего лишь капля, одна-единственная капля в огромном потоке себя. Становится понятно, насколько ты огромен, безграничен во всех измерениях и направлениях пространства, времени, возможностей, мыслей, чувств и понятий. Ты ощущаешь себя одновременно смертью и рождением, ты - Бог, и ты - дьявол, ты - самый яркий свет, но и самая беспроглядная тьма. Ты - это Вселенная, ты - это ВСЁ. И став всем, ты осознаешь, насколько ты крошечен и незначителен в самом себе, по сравнению с самим собой. Очертания расползаются, мысли расплываются бесформенным малиновым пятном, остается только время, но ты его не видишь и не слышишь, потому что уже спишь. ночь 28-29 окт. 1994 г. Старик в темноте Темнота была абсолютна. Ее можно было трогать руками, кусать, пинать - ей было все равно, она медленно пульсировала, как огромный живой организм, и молчала. В дальнем углу пещеры зажегся слабый огонек свечи. Старик всегда любил темноту, но чем старше он становился, тем больше боялся того, что сможет разглядеть нечто в этой темноте. Поэтому, когда он просыпался, то всегда зажигал свой оплавленный стеариновый огарок, ставил его в одну из ниш, устраивался поудобнее на огромном валуне, заросшем мхом, важно причмокивал беззубым ртом и начинал свой бесконечный рассказ, лишь изредка прерываемый шелестом крыльев разбуженной летучей мыши или стрекотом ночного насекомого. - Кто знает,- тихо начал старик, закончив причмокивать,- кто теперь знает о мире, в котором живут люди? Теперь все оперируют такими понятиями, о которых не имеют ни малейшего представления. Они выяснили, что нет смысла жить и теперь кричат об этом на каждом углу, а потом убивают в себе свою душу и умирают. Умирают действительно бессмысленно. А те, кто не смогли вырезать из себя душу, живут с ней, мучатся с ней и в конце концов с ней и умирают. Ведь они еще дети, и теперь уже до конца детьми и останутся. Потеря страшной, но сладкой и успокаивающей сказки, тот факт, что душа смертна, нанес им тяжелый удар, от которого они не смогли и так никогда и не смогут оправится. Дитя, узнавшее, что отец не ждет его к пышному обеду в богатом сказочном дворце, а сидит в холодной грязной тюрьме, это дитя не поймет, почему все так и не может быть по другому. Оно чувствует себя обиженным, оно плачет, ведь оно еще слишком мало, чтобы уразуметь, что жить надо не ради этого хрустального дворца над облаками, не ради сахарных петушков на разноцветных блестящих палочках и даже не ради доброго и всемогущего отца. Мое бедное дитя захлебывается слезами, его прекрасные игрушки оказались серой пылью. Старик умолк и глубоко задумался, словно в миллионный раз взвешивая и обдумывая что-то, что уже давным-давно было и взвешено, и тщательнейшим образом обдумано. В его глазах тускло светились печаль и досада. - Черт бы их побрал с их логикой! Они разрушили все химеры, которые я дал им, но они так и не поняли, зачем я создал для них эти фантазии, эти раскрашенные дешевые побрякушки. Да, наверное я недооценил их. Они оказались чрезвычайно умны, но они слишком беспросветно глупы, чтобы понять насколько они умны. Дети мои... Они сейчас кричат о материи, но не ведают, что сами они - лишь сгустки моих идей, моих мыслей, моих стремлений. Я заложил в них все свое видение гармонии и совершенства, но мои представления оказались далекими от Истины. Они этого никогда не узнают, они так и не узнают, что их великий отец - это всего лишь выжившее из ума существо, способное породить только клубок копошащихся червей у себя в мозгу, червей, которые оказались умней его самого. Да, я породил их, но и они породили меня. Несовершенство создало еще большее несовершенство, продолжая великое дело энтропии. Я складываюсь из их сознаний и существую в каждом из них. И я умру тогда, когда умрет последний из них. Уже скоро... - Старик почмокал губами, вздохнул и устало прикрыл глаза. - Сегодня тот, кто умрет последним, написал рассказ о жалком старике посреди абсолютной темноты.- Старик глухо закашлял, некоторое время молчал, а потом беззвучно засмеялся.- А может быть, он и не умрет, а когда все погрузится в темноту, то создаст свой собственный мир, наверное, более совершенный - еще одно звено в бесконечной цепи. Кто знает... Старик еще долго сидел молча, глядя невидящим взглядом куда-то в пустоту, может, в прошлое, а быть может, и в будущее. Его печальное, искромсанное глубокими морщинами лицо в тусклом дрожащем свете свечи казалось неживым и словно вырезанным из камня. И только глаза, затуманенные, грустные, но удивительно светлые, несомненно, жили. Наконец старик медленно, с трудом поднялся, сжал слюнявыми пальцами фитилек свечи, и опять все исчезло. Осталась лишь плотная, медленно пульсирующая, абсолютная темнота. 7.11.1994 г. Мне очень плохо Тяжесть. Она давит меня внутри, незаметно переходя из душевной в телесную, приковывая меня к земле и заставляя прилагать огромные усилия, чтобы двигать ноги. Голова, как гиря, давит на шею, прогибает ее и стремится бессильно упасть на жесткий деревянный стол. Встать с кресла уже почти невозможно. Мне очень плохо. Написав эту фразу, я долго смотрю на нее и не верю, что в нее может вместиться все, что я чувствую. Я начинаю понимать, что она не выражает почти ничего, в ней нет ни сковывающей тяжести, которая концентрируется в сердце и превращается в одну нестерпимо яркую, кричаще чувствительную болезненную точку, ни холода, остужающего эту боль и проникающего через ноги, сквозь запотевшее балконное стекло из темной январской ночи, ни одиночества этого ледяного неба с вмерзшей в него луной, одиночества, которое сжимает плечи, придавая всем ощущениям то болезненное томление, которое испытываешь в ночном кошмаре, когда понимаешь, что это просто ужасный сон и ищешь, как проснуться, но не можешь этого сделать, ни нереальности этого кошмара, от которой внутри нарывает, от которой в твоих чувствах появляются кровоточащие язвы, болящие долго и сильно оттого, что ты их замечаешь, но ты не можешь их не замечать и тревожишь их, сдираешь коросты, потому что под ними болит еще мучительней и изощренней. В этой фразе нет даже музыки, которая сейчас звучит у меня внутри, ослепительно яркого гитарного соло, которое с тоскливой обреченностью выплескивает себя на холодную ткань тишины, отдавая себя этой тишине полностью, без остатка, дословно повторяя мою жертву себя чувствам, этим болезненным чудовищам, которые необычайно сильны по отношению ко мне. Именно из-за этого меня вот-вот раздавит тяжесть внутри, и сразу же вслед за этим огромный холодный, фальшивый, злобный, нереальный мир злорадно обнюхает остатки моих внутренностей, растопчет и сожрет их, а потом ухмыльнется и пышно отпразднует победу. А пепел того, что было мной, станет частью этого мира. Пока я сношу эту тяжесть, это давление, которое все равно никак нельзя рассказать словами. Поэтому я пишу все ту же фразу. Мне очень плохо. 23.01.1995 г. Письмо никому Я пишу тебе это ранней ночью, когда за окном горят ясные и чистые фонари, а здесь, над моим столом светит лампа, отвоевывая у ночи кусочек пространства, необходимый мне для того, чтобы различать извилистые буквы, выводимые мною на бумаге. Я пишу это тебе, именно тебе, пусть даже я не знаю, кто ты, хотя, конечно, догадываюсь, что ты - это тот самый призрак, который я стремился поймать всю мою жизнь. Ты жила в длинных телефонных проводах бесконечных ночных разговоров, ты мелькала в прохладе набережной, сонных предпоследних электричках, знакомых и незнакомых лицах, ты смеялась, наблюдая за моими неудобными снами в чужих креслах и холодных подъездах, ты странно и пристально вглядывалась в мои метания по комнате и всхлипывания ничком на снегу. Ты всегда была рядом со мной, сопровождала мой каждый шаг, чудилась мне на месте каждой тени и за каждым кустом, и ради тебя я готов был проверить все тени и кусты на свете. Ты учила меня, когда ласково, туманя мои глаза счастьем, а когда и жестоко, даря мне внезапный удар поддых, ты учила меня всему на свете, и я, как прилежный и глупый ученик, внимал каждому твоему слову, старался запомнить каждый твой жест, надеясь, безумно надеясь слепой надеждой осужденного на бытие, понять, как мне найти тебя. Как часто я клял этот сумасшедший сон о тебе, пришедший неясной дымкой и засевший у меня в сознании воспаленной занозой. Как часто я пытался уничтожить свою веру в тебя и даже саму память о тебе, в каком-то мазохистическом исступлении топча то, что заставляло меня жить. Как часто я был уверен, что дотронулся до тебя, схватил твою руку, встретил твой взгляд, но всегда я просыпался на одной и той же кровати в извечной комнате с белыми стенами и бледным потолком, кусая себе пальцы от боли, досады и жалости к себе. Ты всегда оказывалась нереальной, призрачной и недоказуемой, и именно это и изматывало меня больше всего. Ты уничтожала все свои следы, все улики, все доказательства, оставляя меня наедине со своими мыслями и опрокидывая мою уверенность - именно так ты учила меня верить, верить безгранично и безусловно, не боясь, не дрожа и не цепляясь жалкими судорожными движениями за свою жизнь, медленно, шаг за шагом подводя к предельно простой истине. Можно долго, бесконечно долго искать край земли, искать его до тех пор, пока не поймешь, что нужно просто взлететь. 25.04.1995 г. Ночь. Кухня. Ночь одеялом накрыла город и заулыбалась рогаликом месяца. Люди включили было в своих домах свет, но поняв, что темно будет до самого утра, опять выключили, плюнули на холодную красоту звезд и захрапели. Спокойной ночи, люди. А я сижу на кухне. Когда не спится (хотя завтра, как обычно, придется рано вставать), то чтобы никого не будить, я ухожу на кухню общаться с тараканами. Они, между прочим, очень хорошие собеседники. Главное - не испугать их своими громовыми речами, они этого не любят - шмыг куда- нибудь в щелку - и не докричишься потом. Нужно кротко и выразительно посмотреть в глаза рыженькому и улыбнуться. Даже кошка ласку любит, что уж о тараканах говорить. Они от удовольствия усами шевелят и тихо-тихо внимают твоему взгляду. Умные зверюги! Вообще, ночью на кухне происходит много всяких интересных вещей. Вы когда-нибудь слышали, как разговаривают холодильники? Только не говорите, что он у вас один - как вы могли заставить его скучать! Он хоть и не живой, но ведь ему тоже одиноко - бурчит себе что-то под нос и страдает. То ли дело - два холодильника. Всю ночь напролет болтают, перебивая друг друга, тарахтят без умолку о своем, рассуждают о глобальных проблемах типа преимуществ сыра перед колбасой, жалуются на хозяев или кота, который опять раскидал творог по всему холодильнику и не удосужился доесть. А потом вдруг смолкают и думают каждый о своем. А кран негромко плачет, роняя свои водопроводные слезы в раковину. Казалось бы - ему-то что расстраиваться, так ведь нет же - забыли его закрутить до конца, вот и горюет теперь. Какой-то шальной комар, опьяневший от чьей-то перебродившей крови, пытается что-то вжужжать мне, а я отмахиваюсь: "Отстань, брат, мы теперь с тобой одной крови - ты и я." Тихо и важно тикают часы, презрительно таращась на меня циферблатом, словно желая сказать: "Ну что ты, идиот, не спишь, посмотри, сколько уже времени, утром опять будешь ежиком в тумане." И ведь, черт возьми, правы они. Пойду-ка я спать. 31.4. - 1.05.1995 г. А вы хотели бы жить в раю? ...И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке; и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и образовал он из земли всех животных полевых и всех птиц небесных... Всем было хорошо в раю - зверюшки и птички ели и пили, размножались и отдыхали, и не было им никакой заботы. Адам и Ева тоже кушали, спали, гуляли и соединялись, и ничего им больше не хотелось. Да и с чего им было желать чего-то - ведь они ничем не отличались от любой другой твари божьей. Но вот вкусили они плодов дерева познания - и все в их жизни изменилось. Неожиданно рай им вдруг перестал нравиться - им уже было недостаточно удовлетворения своих прежних потребностей, им стало чего-то не хватать. Конечно, они пытались жить по-старому, но сад Едемский им уже казался пустым, и в конце концов, они оставили его, ушли в холод, темноту и неизвестность. Им пришлось сделать себе одежду, чтобы защитить свои тела от пронизывающего холода, им пришлось искать пищу, так как она уже не произрастала в изобилии вокруг. Конечно, им было страшно и плохо, но что-то гнало их вперед. Внутри возникла пустота, которую просто необходимо было чем-то заполнить. Они шли и шли, искали это что-то, хотя даже отдаленно не представляли себе, на что это похоже. Их дети, внуки, правнуки, все последующие поколения унаследовали эту пустоту и так же что-то искали, разбредясь по всей земле. "Так их никто не прогонял?"- спросите вы. Нет, их прогнал Бог. Бог - это то, что заставило их уйти из рая. Это не скука, не пресыщенность, не пустота, а то, что вызвало эту пустоту, то, что заставляет людей отличаться от животных и искать, искать что-то, искать, не зная, найдет ли это хоть кто-нибудь. А вы хотели бы жить в раю? 12.06.1995 г. Гений В положенный срок он родился, огласив комнату своим первым воплем. Потом он замолк и испуганно огляделся вокруг. Так он и рос, как все нормальные дети, преимущественно молча, но иногда и крича, правда, со временем все меньше и меньше. Три года он провел в детском саду, десять - в школе, поступил в институт, бросил, восстановился, получил диплом, где-то работал, попутно женился, вырастил двоих детей, любил футбол по телевизору и картошку с мясом, потихоньку постарел и умер в неполные шестьдесят пять от воспаления легких. И никто так и не узнал, что он был Гением. 31.4 - 1.05.1995 г. Стоял обычный летний день... Стоял обычный летний день. - Мне холодно, - сказала бабушка. - Не жалуйся, - ответила внучка, - негритянским детям еще холоднее. - Я и не жалуюсь, - вздохнула бабушка. Они взялись за руки и пошли дальше. Стоял обычный летний день. Кошка сладко зевнула, потянулась, выгнулась и куда-то прыгнула. На деревьях, покрытых светло-розовым лебединым пухом, сидели вороны и голосами фаршированных индеек пели грустные песни о нелегкой судьбине плюшевых пряников. В пыльном воздухе было разлито ощущение свежести и покоя. По улицам бежали, радостно вереща, безногие автомобили. Из окон шестого этажа ежесекундно выпадали стекла и, весело сверкая, падали на асфальт, смачно хлюпая блестящими поверхностями. Бедняга-милиционер дремал на перекрестке, одновременно жуя огромную булку с маком за 1000 рублей. Часы вот уже несколько минут показывали пятый час. Я стоял у окна и смотрел на все это безобразие, пока, наконец, улыбка соседней пятиэтажки окончательно не вывела меня из себя. "Какой маразм! - вскричал я. - Вместо того, чтобы усиленно готовиться к завтрашнему экзамену по английскому я тут занимаюсь Бог знает чем!" Придя к выводу, что сегодня - четвертое января, я взял и написал рассказ обо всем этом, который назвал "Стоял обычный летний день..." 4.01.1995 г. Кто я такой Вы спрашиваете меня, кто я такой. Подождите. Смотрите, небритые деревья заросли густой зеленой щетиной и стоят нахохлившись, как мокрые курицы, брезгливо стряхивая с себя холодные капли дождя. А вы видите небо? У вас отличное зрение. Я его не вижу, оно где-то очень-очень высоко, там, за этим пухлым матрасом туч. Оно иссиня-голубое и чистое, и сквозь него просвечивают звезды, правда? Вы спрашиваете меня, кто я такой, а ветру это все равно. Представляете, ветру абсолютно все равно, о чем вы спрашиваете, ему все равно, кто я, и даже кто вы. Чтобы играть с тучами, ему совсем необязательно знать, что это тучи. А чтобы дуть, не нужно иметь губ. И даже если и существуют губы, губы как абсолют, вряд ли смысл их существования - спрашивать. Не спрашивайте меня, кто я такой, вспомните лучше, какой сегодня день. Нет-нет, сегодня совсем не обычный день, сегодня последний день весны. И по традиции сегодня шел снег. Вы его тоже видели, правда? Он был такой смешной, мокрый-мокрый и совсем не страшный. Когда видишь такой снег, то кажется, что ты вылечился от зимофобии, что ледяных кошмаров больше не будет, вода всегда будет мокрой, а деревья бросят свою ужасную привычку бриться под ноль и хором станут хиппи, отращивая длинные шевелюры и даря всем цветы. И пойдет, наконец, всемирный теплый дождь... Вы спрашиваете меня, кто я такой... Я просто человек, вышедший под дождь. 31.05.1996 г. Pеальности Она сидит за рулем и уверенно ведет машину по ночному городу. Черная "Нива" с затемненными стеклами неслышной тенью скользит между двумя ровными рядами фонарей. Только их тусклые лампы с теплящимся внутри горящим чудом существуют посреди полной темноты и они же остаются абсолютно ирреальными, в отличие от плотного чернильного пространства, заполняющего все вокруг и льющегося в тебя через ноздри и рот. Серая комната. Под известковым потолком глупо растопырилась люстра. Возле уха стучат часы, показывая какое-то нелепое время. Глаза липкие, веки резиновые, а шея с головой словно приросли к подушке. Но тускло и спокойно поблескивает в темноте мертвый экран телевизора - все в порядке, спи... Я - убийца. Я не знаю, кого я убил, как и почему это произошло, я ничего не помню, но я точно знаю, что я убийца. Это ощущение, эта каменная вина давит мне на плечи и прижимает к земле. Это - груз, огромный, материально тяжелый, который мне нужно вынести. Моя сутулая фигурка бредет по площади сквозь бесцветный солнечный день, ежась от взглядов прохожих, шагающих свободно и гордо. Площадь во всех направлениях идет до горизонта, однообразная ровная площадь, вымощенная одинаковыми серыми квадратами плит. Скрыться, спрятаться от холодных, равнодушных взглядов негде. Я один на один со своей ношей. Опять потолок с люстрой. В темноте все предметы кажутся неестественными и расплывчатыми. Горит красный огонек оставленного на ночь включенным магнитофона. Потревоженный моими ворочаниями кот сонно щурится на меня. Ощущение реальности все никак не может вернуться. Темнота шуршит под колесами, глухо урчит мотор, машина словно повисает посреди ничего под дорожкой, обозначенной фонарными огнями. Неестественно тихо. Она все так же уверенно ведет машину, но мне страшно, что она может не справиться с управлением. Я мечусь взглядом между темнотой впереди, ее руками и спокойным красивым лицом. Я знаю, что оно спокойное и красивое, красивое настолько, что по спине пробегают мурашки, но я его не вижу, оно словно в тумане. Я смотрю на него и одновременно гляжу мимо, не в силах заставить свой взгляд повиноваться. А впереди темнота начинается сразу за лобовым стеклом. Жарко. Басовито кружит по комнате муха, надрывно зудят над ухом комары. За прямоугольниками окна - светлеющая ночь. Луны не видно. Слышно только, как лают собаки. Надо бы сходить на кухню, напиться из-под крана тепловатой воды... Я иду по набережной, всматриваясь в унылый серый горизонт. Того берега не видно, все скрыто в грязном клочкастом тумане, хотя я постоянно ощущаю, что там, за этой серой простыней что-то есть, что-то живет и двигается. Осыпаются с тополей бурые листья, дует мерзкий осенний ветер, но холода я не ощущаю. Хотя дождя нет, я иду под черным зонтом, защищаясь от слепого белесого неба. Мне как-то не по себе оттого, что вокруг никого нет. Хотя там, куда в данный момент я не смотрю, я всегда ощущаю чье-то присутствие - то мне чудится тень бегуна, то призраки двух старушек с болонкой. Я поворачиваю голову и краем глаза успеваю заметить что-то, но видения ускользают, вокруг меня пусто. Деревья качаются от ветра, не издавая ни единого звука, сухие листья под ногами, словно в немом кино, не шуршат. Хотя вокруг совсем не тихо - все пространство заполнено какими-то странными звуками - многоголосым шепотом, упорно пытающимся залезть мне в уши. Я прислушиваюсь, стараясь что-то понять, но смысл незаметно ускользает. Не найдя никого на набережной, я пересекаю площадь, вымощенную квадратными бетонными плитами, выхожу на широкую улицу, наполненную грудами сухих листьев. Вокруг все так же пусто, нет ни людей, ни машин, хотя в самом конце улицы я различаю какое-то движение, но догадываюсь, что это тоже тени. Я совсем один в этом огромном пустом городе, наполненном призраками. В комнате - ощущение пустоты. Мне страшно оттого, что здесь больше никого нет. Ужас волнами накатывает на меня, заставляя сердце беспомощно замирать. В висках трепыхается кровь. Обои пляшут картинками. Бред какой-то. Что там, за окном? Впереди темнота начинается сразу за лобовым стеклом. Вдруг я понимаю, что мы уже доехали, что нужно останавливаться. В панике я всем телом судорожно подаюсь влево, чтобы помочь ей остановить машину, но она все так же невозмутимо нажимает на педаль и мастерски выруливает к обочине. Звенит тишина. Она глядит на меня (я точно знаю, что глядит, хотя смотрю куда-то в сторону) и говорит: "Я пишу тебе письмо", а потом открывает дверцу машины. Я тоже выскакиваю наружу и стою, ожидая продолжения, но она уже переходит дорогу и скрывается за темными домами. Черная "Нива" с затемненными стеклами, сквозь которые не видно, что происходит внутри, уезжает. Я остаюсь один. Сколько сейчас времени? Впрочем, какая разница... Внутри - смутное чувство потери. Встал. Очередной серый день. 20.06.1995 г. Реквием юности Четыре часа ночи... "Я у окна, засыпая над книгою, думаю о бесконечности космоса". Все это уже было. И были эти огоньки, на которые опять не смотришь, оставляя их за окном комнаты, от которой тебя отделяет стена. Или в другом времени, где-то в прошлом, которое, ты знаешь, что существует, но становится теперь все более и более неправдоподобным. Я пишу эпитафию своей юности, я сочиняю для нее реквием, хотя сам еще не могу этого осознать. Как поздно люди признаются себе, что они уже не юны! Когда-нибудь, уложив внуков в кровать и рассказав им перед сном очередную нелепую сказку, придуманную на ходу, я подойду к окну, скорее всего, не к этому, и снова увижу эти огни, которые "молча глядят из глазниц ночного неба". И вспомню свои стихи, свои мысли и мечты, которым так и не суждено было сбыться... В свои ранние годы каждый считает, что именно он проживет самую необычайную жизнь, и в этом стремлении все схожи, все одинаковы и скучны. Хотя последняя фраза, скорее всего, лишь никому не нужное брюзжание старика. Как и все, что я сейчас говорю и пишу. Мечта становится неисполнимой не тогда, когда возникают какие-то внешние неодолимые препятствия, а только тогда, когда ты отказываешься от нее внутри себя. Мечтать - удел сильных, молодых или глупых. А когда ты устаешь и взрослеешь, то уже не в силах отказаться от "мягкого кресла и клетчатого пледа". Ты начинаешь верить в реальность и тем самым убиваешь в себе способность сотворять чудеса. Ты уже лицемерно начинаешь называть счастьем то, что раньше презирал. И ты начинаешь приспосабливаться к жизни, называя это красивыми словами. И, сочинив в двадцать пять, двадцать, девятнадцать реквием своей юности, в тридцать пять ты начинаешь привыкать к тому, что жизнь уже прожита, а в сорок пять кротко ждешь смерти, стараясь не вспоминать о том, каким ты был раньше. Разве что всколыхнется сердце от слов и взгляда собственного сына, в свои семнадцать дерзко решающего мировые проблемы. Но волна воспоминаний проходит, ты мудро улыбаешься над поспешным желанием взять ручку и лист бумаги и опять погружаешься в покой. В свой старый, уютный, заплесневелый и такой привычный покой... 27.12.1995 г. Человек летит Вон, смотрите, летит человек. Нет, чуть левее, около того облака. Видите? Ну так вот, спрашивается, и чего это он летит? Руками помахивает, волосы со лба убирает, глаза щурит. Да еще и кувыркается в воздухе. Нет, ну я все понимаю, но что веселиться-то, да к тому же кувыркаться - вот чего придумал. Смешной такой. Летел бы себе и летел по своим делам - чинно, серьезно, без лишних телодвижений. Так нет же, еще и пританцовывает в воздухе. Забавно. С птичками играется. Несерьезный какой-то молодой человек. Хотя и веселый. И куда общественность смотрит? А он и смеется во весь рот. Кстати, что-то мне лицо его жутко знакомо. Ба, да это же я! Вот здорово-то! О чем это я? А, об общественности... Да плевал я на эту общественность с высоты птичьего полета! Вон она какая маленькая внизу стоит - эта общественность-то - головы задрала, удивляется чему-то. Глупая какая! Нет чтоб сюда, ко мне - лицо ветерок обдувает, солнышко светит, весело, радостно, аж дух захватывает. И легко так необычайно... Кстати, а что это я летаю? Люди же вроде по земле ходить должны, они ж не умеют летать... ...Ого, как упал! Больно до ужаса! Все тело ломит. Никогда больше не полечу, спасибо. Нет, я не струсил, я просто не умею. Кто ж вам сказал такую чушь, что люди летать умеют, а?! 13.10.1995 г. Еще одна попытка понять непостижимое Под вечер пришел ветер. Он зловеще гонял по небу бумаги и дергал ворон за крылья. Он злобно и противно завывал, пугая безымянную взъерошенную собаку, жавшуюся к дверям подъезда в надежде проскользнуть за дверь в относительное тепло. Ветер злился на людей, которые, ежась и кутаясь, упрямо куда-то шли и еще более упрямо считали, что их продувает и плюет в лицо колючими снежинками всего лишь ветер и ничего больше. Как это ни странно, но дул действительно всего лишь ветер - люди опять оказались правы. Под нажимом темнеющего неба снег стал фиолетовым. А у меня в комнате лежит мой ангел. Я накрыл ее пледом и одеялом, чтоб ей стало тепло. Она уютно посапывает и видит странные сны про придуманный мир с непридуманными персонажами. Но она считает в душе, что, наоборот, мир - реален, а персонаже - ее фантазии. Только представьте себе, что в моей реальной комнате со странным ветром за окном видит нереальные сны мой придуманный ангел со светлым личиком и ясными детскими глазками под подрагивающими во сне веками. А я воображаю себе свою комнату, сидя рядом с ней, с моим настоящим, живым и теплым ангелом, видящим во сне ветер за призрачным окном и фиолетовый снег. А вполне настоящий персонаж сна моего ангела упрямо идет сейчас, сжимая в коченеющей руке бутылку странной жидкости и пытаясь спасти свое тело от реально холодного ветра вполне придуманной шубой, которую безуспешно пытается заменить старая куртка. Оставляя неровные следы в фиолетовом снегу, он доходит до подъезда, пинком отгоняя от двери полузамерзшую безымянную собачонку. Мозг этой дрожащей дворняги под влиянием сна моего ангела и придумал меня с моей комнатой, в процессе ирреальной попытки представить себе в простых сюрреалистических образах механизм возникновения ветра. 24.11.1995 г. Чувствовать боль. Я не умею чувствовать боли. Нет, вы не подумайте, во всем остальном я вполне нормальный человек. Я не переносил никаких ужасных операций, у меня не обгорала кожа, и конечности мои не ампутированы. Я не умею чувствовать боли, но я ощущаю все остальное. Я знаю, что лед холодный, а песок на пляже горячий, я знаю, что мед сладкий, а лимоны кислые, я знаю, что в теплой ванне приятно, а сидеть на сквозняке - не очень. Я всего лишь не умею чувствовать боли. Действительно не умею. Мне любопытно смотреть на бордовую кровь, идущую из моего пальца, если я порежусь, мне странно ощущать гул в голове, если я с размаха ударюсь лбом, и мне неудобно смотреть, если глаза запорошены песком. Но мне не больно. Люди говорят мне: "Ты счастливый!". И я тоже считаю, что я счастливый. Но я никак не могу понять, почему люди улыбаются, слушая музыку, несутся вприпрыжку по улице, удачно сдав экзамен, визжат от восторга, катаясь на карусели, или хмелеют от поцелуев девушки. Наверное, они просто играют и преувеличивают свои чувства. Глупо... А еще я некоторое время назад познакомился с девушкой с голубыми глазами. Мы гуляли с ней каждый вечер, и она рассказывала мне про звезды, про сказки, которые она придумывает, про то, о чем мечтают деревья и про то, как нужно нырять, чтобы вода не попала в нос. А вчера она сказала, что любит меня. Я спросил у нее, что это такое, а она не отвечала, а только смотрела на меня своими огромными голубыми глазами, а по ее щекам текли прозрачные слезы. И тогда я вдруг понял, что это наверное и есть - чувствовать боль... 22.12.1996 Великая Аэ. Меня зовут Великая Аэ. Я - Верховная Управительница Всех Охватимых и Неохватимых Глазом Земель, а также небес, вод и еще кое-какой мелочи, недостойной упоминания. Тайна моего рождения известна лишь немногим Избранным, которые неисчислимое количество лет бьются над таинственными свитками Знания, привнесенными в этот грешный и грязный мир вместе с моим появлением на Высочайшей горе мира из облака. Именно из этого в высшей степени знаменательного факта Избранные выводят мое имя, ведь на сестилофантемийском и калодермийском языках "а" означает "гора", а "э" - "облако". Таким образом, в зависимости от ударения и наречия мое имя переводится либо как "горное облако", либо как "облачная гора". Я необычайно красива (главное - считать себя таковой, остальное приложится), умна (это легко, не правда ли?), я чрезвычайно люблю себя (о, этого не отнять!) и горжусь этим. Я приятна всем, я нравлюсь в любом обществе, ведь это так просто - иметь особое лицо, специальную маску для каждого... И жизнь вокруг меня бурлит, летит, несется во всю свою мощь, захватывая меня всеми своими необычайными, неповторимыми событиями! Ведь главное - поверить, что тебе действительно все это интересно... Черт побери, как все это дьявольски скучно! Все, буквально все вокруг притворяются, что "в этом что-то есть". А чем я хуже, почему я не могу жить в полный рост? Если в тебе нет каких-то интересных качеств, ценных в обществе и привлекающих к тебе внимание - надо их придумать. Улыбку, удивление, радость можно отрепетировать перед зеркалом, чтобы они выглядели естественнее. И не забывать всегда быть немножечко странной и загадочной, окутывать тайной самые банальные вещи, ведь это так возбуждает интерес к твоей особе! Все притворяются. Но что поделаешь, если в реальной жизни нет ничего интересного... Хотя давно-давно, еще, наверное, в раннем детстве что-то было, что-то случалось и чувствовалось. Но куда-то ушло... А может, это со мной что- то не так, может это я изменилась и перестала замечать это "что-то"? Странно, да, ведь если есть в этом обыденном мире, в этой тусклой настоящей жизни что-то действительно необыкновенное, волшебное, способное вызвать реальные чувства, то получается так, что ради своих фальшивых чудес и отрепетированных улыбок я отказываюсь от этого?.. Но к чему думать об этом, ведь я - Великая Аэ, Верховная Управительница Всех Охватимых и Неохватимых Глазом Земель... 4. 07. 1996 г. Мы пишем письма. Короткий и невзрачный зимний день... Я, почти спотыкаясь, плетусь домой, подставив лицо холоду и стараясь выветрить из головы остатки лекции. Смутные видения - подъезд... лестница... почтовый ящик... В почтовом ящике что-то трепещет. Я раскрываю его и достаю письмо. В письме бьется сердце... Я не могу заставить себя понять, что письма - не живые. Я надрываю конверт, а оттуда выглядывает маленький глазик, с любопытством и волнением осматривающий, куда же он попал. Я говорю: "Все нормально, вылезай!", и из конверта смешно и немного неуклюже выбирается крохотный красный человечек. Я ставлю его на стол перед собой, он забавно отряхивается и начинает мне рассказывать то, что ему велели передать. Он говорит и говорит, а я вижу картинки - огромный холодный город, снег, дом на окраине, а у окна сидит девушка и смотрит на снег. Красный человечек становится печальным - вот-вот капнет слезинка из маленького глазика. Но вот он приободрился, даже пытается улыбнуться, вот рассказал что-то веселое, вот заволновался, вот опять загрустил - и все говорит, говорит, говорит. Тихо так, размеренно, как волны о берег в штиль. Но вот он улыбнулся , чуть-чуть виновато, в последний раз, и умолк. Стоит на столе и хитро так наблюдает за мной - что я буду делать? Солнце уже давно закатилось, и день уже перешел в ночь, покрыв стекла замерзшей водой. Я достаю ручку, лист бумаги и начинаю лепить своего, зеленого человечка. Я так пытаюсь сделать его похожим на себя, но все никак не получается. Я переворачиваю лист, пишу: "забудь все, что я только что написал", сминаю лицо человечка и начинаю лепить заново. Листы кончаются, а человечек остается лишь смешной пародией на меня. А я его инструктирую, инструктирую как космонавта, отправляющегося к звездам. Он важно кивает и хладнокровно залазит в конверт. Ключ на старт! И я знаю, что мой зеленый космонавт готов ко всему - даже кануть в никуда, в пустоту, с широко раскрытыми от ужаса глазами... Ракета умчалась. "Я плюнул на солнце, и солнце погасло." Лампочка осталась остывать, а красный человечек отправился на заслуженный отдых в ящик моего стола. Один за другим гаснут огоньки за окном. Хочется спать... Мы ждем очередного красного человечка... 24.11.1996 1473 шага... От твоего дома до моего дома 1473 шага. Семь дорог с односторонним движением, шесть из которых помечены полустершейся "зеброй", два мостика, под которыми прячется слежавшийся снег, две лестницы вниз, три - вверх, и много-много бетонных плиток, по которым почти невозможно пройти, не наступая в трещины между ними. А я стараюсь не наступать... Почему-то стараюсь не думать о тебе... А больше всего стараюсь дойти-таки до дома, не поддавшись увещеваниям указателей, призывающих свернуть в аэропорт... От твоего дома до моего дома 1473 шага. Половинка луны над заливом, длинный ряд фонарей и много-много глотков прохладного, колючего воздуха. И комета над темнеющими облаками, наша с тобой глупая звезда, одинаково хитро глазеющая и на мои идиотские попытки что-то объяснить тебе, и на мое одинокое возвращение домой по заледеневшему асфальту и замерзшей грязи... От твоего дома до моего дома 1473 шага, ровных, размеренных, не совпадающих с ударами сердца, которое то вдруг бешено колотится от радостной, пьянящей мысли, то надолго замирает от внезапной печали, холодящей и покрывающей седым инеем все внутри. Дорога между нашими домами - как путь в изгнание, как полная чаша кисло-соленого яда одиночества, как тропка через топкое болото, по раскаленным углям или даже шипам алых роз. Но случайные прохожие не видят моей босоногости, моей печали или радости, моей взволнованности или грусти - они видят лишь крайне спокойное существо в светлой курточке, механически отмеряющее 1473 полных шага по темнеющей действительности. И я не знаю, зачем я снова и снова прохожу эти шаги, я не знаю, кто ты для меня и какое место занимаешь в моем мире. И может быть, я назову тебя подружкой, милой девчоночкой, с которой приятно поговорить о пустяках, выпить смесь молока с яблочным соком в очередной кафешке, а после не видеть неделю, ничуть от этого не расстраиваясь. Может, ты станешь для меня сестренкой, очаровательным дьяволенком с хитрыми карими глазками, которые будут выводить меня из себя, но которые я буду тайно любить тихой чистой любовью, готовый стереть в порошок каждого, кто заставит их пролить две маленькие слезинки. Может быть, я возвращу себе недостижимый рай и утерянный ад и, назвав тебя любимой, буду тонуть в завораживающей глубине твоего темно-коричневого пламени и слушать свое сердце, останавливающееся от шока прикосновения к твоим безумно мягким и теплым губам. А может быть, что-нибудь случится, или не случится ничего, и когда улетит комета, я тихо и грустно честно забуду, что от твоего дома до моего дома 1473 шага... 13.04.1997 г. Ночь после Рождества "Временами снег, слабая метель..." Я в темной комнате. Нет электричества, я один, мне холодно и грустно. Догорает свечка. Ее язычок танцует, как ты со мной, я хочу прикоснуться к тебе, но это лишь огонь - лишь свечка, обжигающая мои пальцы. Тебя нет и, наверное, никогда и не будет. "Я только гость, я ценен тем, что уйду." Свечка плачет, а огонек мечется от моего дыхания, как крохотное сердечко. "Я хочу увидеть тебя..." Темно. Тоскливо. Телефон молчит - никто не хочет со мной говорить, все либо заняты своими делами, либо спят, либо вообще забыли, что существую на свете некто я. "Никто не услышит..." Спать не хочется, не хочется вообще ничего, да и выбор ограничен. Остается смотреть на свечку и представлять, что это ты. "Новогодняя ночь кончилась, начинается похмелье..." Хочется встать и что-то сделать со всем этим. А нельзя. Потому что все правильно, все так и должно быть... 7.01.1997 г. Я делаю шаг. Почему-то я закрываю глаза. Огромное темно-синее небо и белые многоэтажки вдали. Неужели этого больше никогда не будет? Но ведь это же не так, правда? Солнышко мне еще подмигнет и звездочки раскатятся по небу. И снова в дверь позвонишь ты, я открою и улыбнусь... И опять будет беспорядок в комнате и ты в смешном цветном халатике. И опять мы будем считать, сколько ночей провели не вместе. И будет одно кресло на двоих и бесконечность для поцелуя. Опять будут соседи за стенкой и луна над озером. Опять будут цифры телефонов и адреса в конце тетрадки. Опять будут бесконечные дождливые остановки и пустые желтые Икарусы. Опять будут газеты в почтовом ящике и похмельные почтальоны, теряющие письма. Будут простуженные цветы на рынке и шоколадки с орехами. Будут таинственно глубокие хризопразы, розовые ленты и неудобные коробочки с рафаэлками. И я опять буду переводить текст про Австралию, мечтая оказаться в этой самой Австралии или даже у черта на куличках наедине с тобой. И ты поглядишь на меня своими хитрыми карими, акварельно-голубыми, или серо-зелеными глазами. И я тебе расскажу, какие они у тебя красивые, а ты мне опять не поверишь. И ты скажешь мне, что я романтик. А я скажу тебе, что ты глупенькая. И мы опять будем слушать "Кострому" или Башлачева, а ты будешь недоумевать, что я нашел в строчке "...И нет никого, кто способен нажать на курок..." И я вновь буду утыкаться лицом в снег, пряча слезы, и бесконечно долго слушать твой голос в телефонной трубке. И ты снова скажешь: "Мне плохо, приезжай.", и я буду ловить машину, пожирающую капотом асфальт летней ночи и слушать Моррисона из твоего открытого окна. И мы будем бродить по туннелям Кругобайкалки и по сочинскому сонному пляжу, по странному Екатеринбургу и заснеженному Томску, мы опять пешком перейдем плотину и доедем на троллейбусе до Театра Кукол. И я снова буду лететь к тебе из Питера или из Мадрида, я буду ехать родным сто восемьдесят четвертым, один в купе, мечтая крепко-крепко тебя обнять. А ты снова будешь колыхаться огоньком свечи в медленном танце и спрашивать меня, почему я грустный. А я буду растягивать губы в улыбку и виновато говорить: "Я всегда такой." И закроются двери электрички, автобуса, трамвая или подъезда. Ты скажешь "пока" или "до встречи", а я тебе грустно кивну, повернусь и пойду на остановку. И опять уйдет таинственный красный троллейбус "гармошкой" из Солнечного, как только я выйду к переименованному проспекту, меня опять засосет оранжевый автобус с обледеневшей Волжской, а гордый "пятьдесят пятый" поспешит в Академгородок. И дома меня будет ждать остывший ужин, кресло с клетчатым пледом, чистый лист бумаги и огромное окно, драпированное черной ночью с тоскливой татуировкой огоньков. А потом я выключу свет и включу "Электричество". И мечтая о загадочном городе Вавилоне, засну и во сне увижу твои распущенные волосы снежного цвета или короткие темные локоны. И будет утро, и опять я буду спешить "каждый день к девяти на работу", а ты просыпаться раньше меня чтобы сделать мне бутерброды со вчерашним хлебом. Все это будет. Но уже в другой жизни, правда? Я делаю шаг... 11.03.1997 г.