Григорьев Дмитрий КОШКИ (из цикла “Рисунки на стекле”) Каждый раз, возвращаясь в общежитие, я видел спящую на крыльце кошку. Ее белая, в черных пятнах шерсть — пишу: белая, в черных пятнах, хотя истинные цвета — золотой, светло-желтый и голубой; золотой там, где на черном играет солнце — если медленно приближаться, золотая полоска передвигается вдоль ее тела и теряется в ослепительном — солнце еще высоко, отраженный от белого свет больно бьет по глазам, и только в теневых местах ослепительное сияние сменяется тихим голубым, а ниже, где тень растянувшейся вдоль досок крыльца кошки падает на пол, голубой, смешиваясь с коричнево-серым, становится совершенно темным, похожим на смолу, которая растеклась тонким слоем и намертво приклеила кошку, сделав ее ковриком для вытирания взгляда. Я поднимался на крыльцо с трудом раздвигая горячий воздух: моя тень накрывала кошку, соединялась с ее тенью, и сказочные краски распадались, я видел обыкновенную, белую, в черных пятнах, кошку. Жаркие солнечные дни общежитие встречало монотонным жужжанием — вокруг крыльца летало множество мух, но ни одна не садилась на белый сахар, на черный бархат ее шерсти; теперь я думаю: будь действительно — черный бархат, так не было бы золотой солнечной полоски (здесь очень важен угол падения солнечных лучей на шерсть), а белый сахар — вполне правдоподобно, кошки чистоплотны, да и в общежитии... Нельзя сказать: "В общежитии было чисто". Но неверно и обратное, ибо здесь слово "чистота" имеет немного иной смысл. Хотя дневальный моет полы несколько раз в день, и перед крыльцом стоит плоская неглубокая ванночка, на дно которой положена сетка, и несколько влажных тряпок брошено в коридоре, песок и пыль, привозимые из зоны (в основном — на сапогах) попадают в помещение, и оно немного "фонит". Это "немного фонит" счастливо миновало кошку и трех ее котят, очень похожих на мать. Правда, черные пятна у каждого легли по своему: словно, в момент рождения, котята были совершенно белыми, а потом какой-то шутник выплеснул тушь: "На кого Бог пошлет!" И одному досталось больше всех: крупные капли упали на голову и на туловище, белое сохранилось лишь на лапках да на грудке (мы говорим котенок, не задумываясь на тем, кот это или кошка). "При более детальном рассмотрении, выяснилось, что самая темная особь, — сказал бы...(я знал несколько человек, говоривших именно так), — самая темная особь — женского пола." Если за ней внимательно наблюдать, можно заметить, что она не только окраской но и поведением сильно отличается от своих братьев: часто я ее видел одиноко сидящей на бетонном поребрике, издали она напоминала статуэтку, небольшого фарфорового котенка, одну из любимых игрушек моего детства: он стоял на верхней полке книжного шкафа, и, чтобы его снять мне приходилось забираться на стул. Помню, я до слез расстраивался из-за того, что у всех "настоящих" кошек — четыре лапы, а у фарфорового — только две передние — остальные, сливаясь с хвостом, образовывали устойчивую подставку. Фигурка была полая, в центре подставки зияло круглое отверстие, и когда я в него дул, возникало заунывное: " УУУУУ". Здесь так же гудит воздух, проходящий сквозь очистные фильтры. Я решил исправить "ошибку" художника — вырезать кошке задние ноги — сначала попытался процарапать фарфор ножом, однако, он не поддавался, тогда я взял напильник и... первым же неосторожным движением (я боялся прихода отца, ведь напильник был взят без разрешения из ящика с инструментами) расколол фигурку. Котят звали Альфа, Бета и Гамма — по названию частиц. Здесь чаще всего мы сталкиваемся с бета-частицами. Их излучение неспособно пробить даже человеческую кожу, однако, попадая на слизистую оболочку, проникая внутрь организма, оно вызывает тяжелые заболевания. Альфа, еще более опасные, но и более неуклюжие частицы, здесь почти не встречаются. И наконец, гамма, способные проникать повсюду. Один раз, я обнаружил гамма — котенка на своей подушке, и до сих пор не могу себе объяснить, как он попал из коридора в закрытую на ключ комнату. Иногда, чаще всего, по вечерам, я видел котят и кошку в березовой роще, которая начинается сразу за общежитиями, и тихий шорох на улице под моим окном — то ли шум падающей мочи ("Туалеты находятся далеко от жилой зоны и все офицеры отправляют естественную надобность, — сказал бы... я знал несколько человек, говоривших именно так, — прямо в роще".) то ли шуршание котенка в сухих листьях. Издали котята походили на низенькие березовые пеньки, в этой роще особенно заметные, ведь спиленных деревьев практически не было, как не было и уродливых, кривых деревьев — стройные высокие стволы прямыми линиями поднимались вверх. Невысокие, черно-белые пеньки — лицо другого, мертвого леса, там они давали пятьсот-семьсот, и работать приходилось недолго, а однажды, в вечернюю смену, кто-то перепутал указатель, мы заблудились, вышли ко рву, техника же была с другой стороны, угрожающе шелестел лес, и фосфоресцирующая зеленым шкала прибора становилась все ярче, ибо опускалась темнота, и, чтобы перейти через ров, мы направляли приборы шкалой вниз, таким образом освещая дорогу. Ночь была жаркой: за шиворот сыпались сухие иголки сосен, иногда со случайными насекомыми: деревянный дождь, без слякоти, налипающий на кожу грязным ядовитым слоем... И я мечтал об обычном чистом дожде, приходящим вместе с северным или восточным ветром (южный и западный — со стороны зоны, часто были радиоактивны). Такой дождь промывал воздух, оставляя после себя белесые потеки на окнах, похожие на стволы берез в роще, где стоящий лицом к дереву человек, и маленькое размытое белое пятно внизу, и, метром выше — зеленый плотный квадрат оставленной сушиться рубашки, кажутся нарисованными на стекле. Тихими теплыми вечерами я гулял в этой роще и однажды увидел среди берез четырех неподвижных, словно застывших в прыжке кошек... "Наших кошек" — сказал бы... (я знал многих людей, говоривших именно так) ...одну взрослую и трех котят — от шеи каждой параллельно стволам тянулась белесая паутинка — тонкий капроновый шнурок. Когда я вернулся в общежитие, мне объяснили, что на соседней базе — эпидемия, и приехавшая вчера истребительная команда уничтожила всех домашних животных. Перепечатывая этот рассказ, я вдруг ощутил некую неполноту, пустые места меду пятью, а то и более мирами, сошедшимися для меня в четырех маленьких пушистых точках. Попытаюсь ее заполнить. На базе, которая явилась отдаленным прототипом базы в изложенном выше тексте, кошки действительно водились, но среди солдат и офицеров (а как известно, военные — весьма сентиментальный народ) не нашлось бы никого, кто допустил бы такую идиотскую расправу над животными. Кошки были любимицами полка, и вивисектора постигла бы не менее ужасная участь. Последний абзац — не более чем пересказ фрагмента одного моего сна. Этот сон настолько пророс в "реальность" (в кавычках, ибо я просто не нашел другого слова, сон для меня не менее "реальная" реальность) что, пробудившись, я пошел к своему приятелю, лейтенанту Дулатову, полковому доктору, выяснять, по чьему же приказу, зачем и кто убил кошек. Но на крыльце увидел всех четырех: и котят и кошку. Она лениво посмотрела на меня, а я, один из многочисленных и докучливых обитателей ее дома, прошагал мимо. Домановка-СПб, 1987-1996 г. Григорьев Дмитрий НАСЕКОМЫЕ (из цикла “Рисунки на стекле”) — Пятница, четверг, так...да-а, уже неделю мандавошки покоя не дают, а теперь еще и голова чешется... — Руки мой, когда дрочишь,ха-ха... Этот кусок постороннего диалога,по-видимому долгого и нудного,где ленивые фразы бросают туда-сюда, лишь бы заполнить время, на несколько секунд прервал его воспоминания:захотелось почесать голову."Проклятые вши,— подумал он, — вымыть бы,да..." Однако затем снова закрыл глаза и увидел перед собой Генку по прозвищу Крокодил. — А еще, — рассказывал Генка, — когда мы возле старого моста речку переходили, я задел ногами за провод, а провод потянулся,дерг-дерг, тут я гляжу...такое круглое выскакивает... Представляешь, детонатор от мины... Они шли по свежевспаханному полю, за которым начинался похожий на болото лес.Раньше лес был везде, но на одной из высоток выстроили совхоз и постепенно начали распахивать окрестности.Трактора, несмотря на предварительную расчистку земли саперами, часто взрывались. Поэтому,перед каждой машиной закрепляли круглый металлический барабан.За трактором,словно за королем,тянулась длинная свита: саперы, тщательно рассматривающие землю, втыкающие тут и там красные флажки, чуть поодаль — птицы, преимущественно чайки да вороны — живое черно-белое облако...Дети приходили позже, через день, два, когда трактор еле виднелся на горизонте, или же из-за леса доносилось его тихое урчание. Они собирали патроны, порошины, всякие мелкие вещицы,пропущенные саперами и не успевшие спрятаться глубоко в землю. Однако, интересней было копать самим: взяв лопаты и самодельные щупы, они уходили в еще нетронутый лес, выбирали места и ковырялись с утра до вечера.На высотах была песчаная почва,она легко копалась, но, к сожалению, (а может, и к счастью) почти все оружие, найденное ими, оказывалось ржавым и пригодным лишь для игр. "С тех пор прошло много лет, осталось ли там что-нибудь?" — он вздрогнул, словно какое-то насекомое проползло по спине между лопаток. Окружающий мир снова трогал его: щеку колола солома, голова продолжала зудеть... Пахло гнилой травой и мясными консервами: видимо, ребята недавно открыли банку.Рядом разговаривали: — Ха, я один раз так хотел, что через трусы вставил...она говорила, не сможешь, не сниму (лейтенант узнал голос рябого Кольки), а я то,что закрывает пизду, отдернул и вдул.... Хотел очень... — А она? — Что она?! Ничего... я же потом еще раз... Да, я мог.У меня тогда еще спортсменка была... Эти рассказы он слышал не первый раз. С теми или иными вариациями они повторялись изо дня в день, и никто не прерывал их — здесь лучше говорить, чем молчать. Лейтенант прижал шапку к голове — так меньше чесалось, пытаясь согреться, свернулся в комок, и ему снова удалось вернуться к воспоминаниям. — Сидели на крыльце: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной... Сидели на крыльце: Серега-Спичка, Огурец, Алка, Рыжая, Генка и он — очки-велосипед. Девочки говорили Генке:"Не надо, брось эти опыты...", а тот устанавливал в щель между досками детонатор,чтобы свернуть верхнюю часть. Вдруг резко хлопнуло. Генка отшатнулся, развел руки в стороны,как бы отталкивая небольшое облачко дыма, выросшее перед ним. Через секунду появились кровь и крик. Гена кричал, с ужасом разглядывая то, что еще недавно было ладонью: мизинец безжизненно болтался на клочке кожи.Кричал не он один.На шум прибежали соседи, принесли бинты, кого-то отправили за машиной. — Эх, домой бы сейчас, — Колька полез наверх, что-то из под себя выдернул, и мелкий мусор посыпался на лейтенанта, возвращая его в реальность... — А ты помнишь Инту, — отозвался Саблин, — долговязый такой,из второго... Тоже домой подался. Мне почтарь говорил. На пятый день взяли... Семь лет. — Все же не вышка. А может все кончилось? Все домой пошли... А мы торчим здесь и не знаем... А, лейтенант? — Пусть спит... Все замолчали, но тишина не наступила. Где-то рядом капало, да и в окно проникали неясные, размытые пространством звуки. "Дыхание пустых полей," — подумал лейтенант, и неожиданно вернулся в лес, где судили "предателя" Гошу. Кого он предал, и за что судили, лейтенант вспомнить не мог.Огурец и Тетка привязали Гошу к дереву. Ребята зло смеялись,а Гоша кричал, пока ему не заткнули рот его же носками. "Задохнется..." — сказал кто-то и кляп вынули.Гоша уже не кричал, а выл, вой разносился по лесу, где волки... "Теперь в тех немногих сохранившихся зеленых островках прячутся собаки, скрестившиеся с волками. В отличие от волков ,волкособаки не боятся людей.Лес тогда подкрадывался вплотную к домам, теперь, чтобы выбраться в лес , надо полчаса колесить по полям — совхоз съел его...,теперь,— мысленно повторил лейтенант, — довоенное еще теперь..., а теперь, там , наверное и совхоза нет" Команда — так они называли себя, в каждом районе была своя команда,выбиралась по ночам на завалы — сваленные в одну кучу выкорчеванные деревья, камни, обезвреженные саперами железки.Ребята перемешивали снаряды и бревна, поджигали их,а затем отходили подальше или прятались в бетонных кольцах мелиорации, разбросанных по полю, ждали, когда грохнет.Поджигали обычно дальние завалы — ближние быстро разбирали на дрова взрослые. Когда все разошлись, он и Рыжая тайно вернулись, чтобы отвязать Гошу. Тогда, освобождая несчастного "преступника", он ругал себя:"Слюнтяй,пожалел, нарушил закон Команды!",а Рыжая, та всегда была добрая и жалостливая. "Что с ней стало?"— лейтенант поднялся, попытался размять затекшие ноги. Чесалось все — даже уши и нос.Он подошел к окну, наполовину заваленному мешками с песком и выглянул наружу. По небу плыли низкие облака, внизу блестела дорога:"Еще вода, не лед, значит — плюс, странно, плюс, а пар изо рта вовсю..." — Видимо сегодня никого не будет,— послышалось сзади, — по такой дороге и вездеход не пройдет. Умный командир давно бы наш пост снял.Скажи,лейтенант, на хуя мы здесь нужны? — Отдыхай, Денек, и не спрашивай.Еще навоюешься... — он прислонился к стене. "Славное прозвище у парня — Денек.Говоришь: отдыхать, Денек, хотя отдыхать-то может всего пять минут. Слух ласкает, словно день покоя впереди. Хотя, какой тут покой — все на нервах. Ждут, ждут... Сколько дней... Интересно, после нас останется много железа?" — Где же вертолеты? — он спросил одними губами, но Денек услышал и отозвался: — А были вертолеты. Колька видел. Далеко-далеко, даже слышно не было. Леш, давай печь затопим. — Раскроемся, — ответил лейтенант и одновременно подумал: "Куда больше раскрываться, мы и без дыма видны со всех сторон".Затем он представил красное от гнева лицо майора Котова."Нарушение маскировки,нарушение маскировки! — мысленно передразнил он майора, — под трибунал!" — понимаешь, Денек, свои же выебут... — А Жора топит, видишь дым... Но он уже не слушал.Вспоминал, как Рыжая взяла его за руку, отвела к деревьям, подальше от костра и, расстегнув кофточку прижала его жесткие холодные ладони к своей груди:ну, мямля, ну... Он ничего не почувствовал, но, однако, поцеловал ее в губы, этот долгий поцелуй оживил руки,и.... — Лейтенант, ты как глухой, мы все уже околели, давай затопим... — А, топи, отъябись только... "Дай Бог так воевать. Убитых нет,и раненый всего один на группу — Смола. Запал в руках повертел...Как Генка...Он и похож на Генку Крокодила.Денек — на Спичку. А Саблин — на Огурца. Как звали Огурца? Лешка... Сашка... Огурец и все..." Огурец продал ему угнанный с трека мотоцикл. "Хорошая была машина, — он снова прижал шапку к зудящей голове, — вымыть бы..." — Слышь, Денек, воду поставь подогреть... Там он был младше всех,а здесь, пожалуй, чуть старше."И приказывать научился... воду подогрей..." — лейтенант добрался до стены, где находилось некое подобие нар и снова лег. Солома покалывала щеку, сквозь закрытые глаза проникал слабый свет. Он увидел блестящее на солнце озеро, а когда подошел ближе, под прозрачной пленкой, в зеленой траве увидел больших спокойных рыб.Чтобы не спугнуть,он присел на корточки,тихо добрался до самой кромки, и постепенно стало тепло-тепло. Ленинград, 1990 г.