Григорьев Дмитрий ГОЛУБИ - Дядя Матвей, дядя Матвей, голуби! Матвей отложил очки - стекла блеснули, отражая солнце, и два светлых пятна вспыхнули под ними на книге. Нехотя он встал и вышел во двор. Действительно, на коньке крыши сидели две крупные, ослепительно белые птицы. Матвея тут же окружила толпа соседских детей... - Они, наверное, ручные ... - предположил он. - Мы хлеб выносили, они не едят, - сказал кто-то. В этот момент голуби одновременно поднялись в воздух, опустились до уровня приоткрытой Матвеем двери и залетели на веранду. Матвей вошел следом и увидел, что голуби склевывают буквы с раскрытой страницы. Причем на том месте, где были слова, белеет неповрежденная бумага. "Под очками не достанут", - эта мысль застряла в мозгу Матвея, перекрыв всякое движение мысли. Через некоторое время самообладание вернулось к нему. Но прогнать голубей криком Матвей почему-то не смог. Даже "кыш" не слетело с его языка. Он приблизился к столу, замахал на голубей руками и вдруг почувствовал, что с каждым взмахом сам поднимается в воздух. Задевая тапочками углы, Матвей сделал круг под потолком, затем, распахнув плечом дверь, вылетел во двор. Он поднялся наверх, потом вернулся, и , пока голуби доклевывали книгу, летал низко по саду, катая на спине соседских детей. Кое-кому удалось прокатиться даже несколько раз. КОПАЯ ЗЕМЛЮ Я долго копал землю. Грядку за грядкой. Будущий огород находился на склоне: в нижних грядах земля была глинистой, влажной, и налипала на лопату, а несколькими метрами выше, под слоем дерна оказался песок, сначала желтый, потом белый. Я копал, нарезая тоненькими квадратиками этот дерн, и стряхивая на обнажившийся песок землю. " Окопы рыть легче, чем огород, - подумалось мне, - ведь самое трудное - снять верхний слой, насквозь пронизанный корнями травы, а дальше, вглубь, только песок". Я не перекопал еще и половины предполагаемого огорода, как почувствовал дикую усталость. Я лег на землю, закрыл глаза, и трава побежала, шурша стеблями по моему лицу: она наползала откуда-то сверху гусеницами огромного живого танка. Я открыл глаза: надо мной было синее небо, белые облака и черная маленькая точка, медленно бегущая по полю зрения. Казалось, некий жучок отстал от неожиданно скрывшейся травяной массы. Он поднимался все выше и вскоре скрылся в облаках. Тогда я встал. ДОМ В этом доме каждый сквозняк напоминает о катастрофе. Она происходит незаметно, медленные перемены не охватить глазами, но мне снятся красные воды идущие из глубин земли, черные воды падающие с небес. Сосед сначала хрипел а затем вовсе потерял голос. Он подходит к моей двери по утрам и, пытаясь что-то сказать, тихо воет, бьет себя в грудь, но я не понимаю его. Я выношу бумагу и ручку, улыбка растягивает лицо соседа, он судорожно кивает, хватает ручку. пытается писать, но вместо слов получаются каракули. Его жена лежит в постели, насквозь пропитанной мочой. Даже в это зимнее время над ней целое облако мух. Мухи садятся на еду, и сосед, пытаясь отогнать их, часто роняет с табуретки стакан или миску. Смерть ходит по нашим коридорам, бесконечным, темным, в которых теряются даже старожилы. Она видимо, тоже заблудилась.. Порой на нее наезжает какой-нибудь ребенок на велосипеде: он в испуге кричит, а она, заткнув уши и невнятно причитая, прячется за одним из углов. Часто Смерть теряет свою косу. Сосед пользуется этим: он точит, отчищает ржавчину и идет продавать находку садоводам на Сенной рынок или к Владимирскому Собору. А потом возвращается пьяный и довольный. Но заходить в свою комнату он почему-то боится и засыпает на кухне возле своего стола. Тараканы без всякого страха ползают по нему. На тараканов в нашей кухне уже никто не обращает внимания. Дети их сушат, затем делают ожерелья, кошки же - едят. Кошки едят их постоянно и в большом количестве, так что ни Муську ни Маркиза кормить не надо. Мышей я в квартире не видел. Обе кошки выходят на улицу через форточку, которую сердобольная тетка Надя открывает каждый вечер. Через эту маленькую форточку квартира наполняется влажными сумерками. Мы выключаем свет и зажигаем газ. Наша кухня становится похожей на пещеру, в которой некое вымирающее племя пережидает непогоду. Так, впрочем, оно и есть. ВСАДНИК ПО ИМЕНИ ОЗЕС Я помню небо, перемолотое челюстями гигантской лошади, чья неясная тень угадывалась над горизонтом, чья грива рассыпалась перистыми облаками... Мы следили за ней: три брата, стерегущие пустырь, мы шли по следам, отмятым в пористой глине, похожей на хлеб. Мы не спрашивали, зачем отец послал нас сторожить эти пустыри. Я помню вагон-сторожку, и хлебное тело дороги, и пятно от красного вина на столе - темное по краям, светлое к середине - плоское облако, заснувшие в перекрестном небе клеенки, протертой локтями и пальцами до белизны, и маленькое окно за которым - пустырь, где сторожу некого охранять, кроме себя самого. Я помню, как скрип дверей разгонял кошек, превращающих любовные песни в плач ребенка, и свет фонаря умножался нашим оружием. "Кто здесь?! Кто здесь?!" - кричали мы, и эхо откликалось от соседних домов: "Озес! Озес!" И мы видели алмазные глаза лошади и всадника в глубине неба и мы слышали как шелестит млечный путь на его плечах. И если мы закрывали лицо руками - руки вспыхивали, становясь прозрачными, и если мы закрывали глаза - веки рассыпались, обнажая полускрытые черепами радужные шары. А когда приходил гость мы заваривали чай и наша сторожка в ночи была подобна горстке чая, брошенной в стакан. И мы смотрели в лицо гостя как в собственное отражение - у него тоже не было век. (Когда-то один из нас спросил: "Скажи, Бодхидхарма... Ты не закроешь глаза до тех пор, пока все не обрели свободу, пока не закончилась эта круговерть?" "Нет, я просто засыпал во время медитации, вот и обрезал веки..." - ответил гость.) И мы размешивали ложечкой чайные листья, распустившиеся в кипятке. И наш вагон медленно ехал по старой колее через колдобины и мусор, по расширяющейся спирали, в центре которой пустырь, зажатый каменными многоэтажками, наш вагон ехал вслед за всадником по имени Озес. ШАРЫ (из цикла "ОПИСАНИЯ ДРУГОЙ РЕАЛЬНОСТИ") Я шел по проспекту, с трудом продираясь сквозь пыльное тяжелое марево. Была уже середина дня и, несмотря на отсутствие солнечных лучей, жара ощущалась повсюду. Мельтешение людей и машин многократно усиливало ее, превращая широкий проспект в непроходимое болото. И вдруг сверху, на тротуар, посыпались цветные шары: красный, желтый, синий, зеленый. Размер их не превышал размер человеческого кулака. Первые три, опустившись, беззвучно и бесследно исчезли. Они прошли дальше, вглубь, так, словно асфальт не имел никакой плотности. Зеленый же замер в полуметре от земли, а затем направился по воздуху в мою сторону. Он двигался против всех законов физики: перекатываясь над каменными ступенями, над припаркованными к тротуару машинами. Он медленно проплыл мимо меня - единственная истинная реальность. Все остальное по сравнению с ним казалось проекцией, тенью, он один имел настоящий объем и цвет. Он уносил мой взгляд, мое тело, мои мысли. Я становился невесомым и свободным. Вдруг кто-то резко толкнул меня, я на мгновение отвлекся, а когда снова посмотрел в сторону шара, его уже не было.