Виктория Фомина. ПЬЯНАЯ КРЫСА НА КУХНЕ. Единица со скобкой: крыса есть пренеприятное животное. Прошу заме- тить! Двойка со скобкой: воровала! Скотина такая. Хитрющая. Она, знаете ли, по стенам, по потолку - запросто. А в курятнике - раз плюнуть. Схватит яйцо в лапки, держит бережно, чтобы не раздавить, это понятно, и ползет на спине. Да-да-да! Лапки кверху, в лапках яйцо, на спине лежит и ползет, хвостом помогает. Я выследила. Подтверждаю! Тройка со скобкой: крыса есть не очень приятное. То есть мало, не на что, но не занимать. Четверка со скобкой - рассказ: Молоко хранили в подвале, в больших стеклянных бутылях с длинным горлышком. Замечаю, кто-то сливки снимает. Грешу на соседку. Думаю: подслежу - узнаю. Так это все она же! Крыса! Хитрое животное. По стене заберется. Сверху в горлышко бутыли с молоком хвост свой слоновий засунет. А потом вытаскивает. На хвосте, значит, сливки жирные комочками налипли. Затем сползает со стены и все это слизывает с хвоста. Во! Пробовала бутыль на веревку к потолку привешивать, так она с потолка веревку перегрызла. Бутыль, естественно, накрылась. И попировала, зараза, за мой счет. Цифра пятая со скобкой: горбатая своего не упустит... И так далее... Бедный Пашечка. Такое несчастье. В доме, в семье, на голову Нашечке. Все ей на голову, свалилось, так неожиданно... Кажется, не поднимется. Жили вместе лет тридцать. Надо что-то думать, соображать, как дальше. Дальше... Как же. Дочку вызвать... Пашечка глядит в потолок, а может быть и нет. Поди разберись. Пойми поди. Чего ему теперь хочется. Глаза только еще хлопают. Но можно понять. Руку, например, поправить. А кормить тяжело. Жалко все-таки. Тридцать лет! Глаза бы не глядели. И не мучился бы тоже. Сколько теперь пролежит, одному Богу известно. Лежи, Пашечка, отдыхай. Можно теперь лежать долго- долго. До самой смерти. Пашечка, страшненький, старенький, сморщенный, а главное - неподвижный, не-под-виж-ный, как отпиленный обрубок чужой конечности. Ну, зачем же так. Человек все-таки. Еще живой. Пускай парализованный. Но слышит еще, наверное. И думает, конечно. Это безусловно, что думает. И чувствует, не так уверенно. Клизму тебе поставить, что ли. Необходимо ставить клизму, чтобы можно было кормить, чтобы было куда помещать пищу, и еще чтобы Это, чтобы не умер, прости, Господи. Как тебе, Пашечка, думается, в таком положении? Вот сейчас пойду открою. Дверь. Потому что кто-то позвонил. Наверное, это гости пришли. Хотят тебя увидеть еще раз, разочек, капочку, перед смертью, - не вслух, про себя. Но надо открывать, потому что уйдут. А кто пришел - это интересно. Но страшно немножко, и неловко как-то... встречать... Никогда, то есть давно, очень давно, кто-то приходил. А вообще-то отвыкли, как-то постепенно. Дочка уехала, и перестали приходить. К ним... Мало родственников. Друзья, когда на пенсии, особенно не получается. Нелюди они, нет, нелюдимы, одиноки и привыкли. Вот. Что-то не разберу, в глазок, мутновато что-то... Никак братец его со своей... Ну-ка, как там: "Кто там?”... А? Да, о-о-о? Точно. Ну, ничего себе! Входите, входите... Я сейчас. Фартук, и все такое... По-родственному? Да? Ну, конечно, конечно... А узнали когда? Нет, откуда, хотела сказать... Надо знать, что? Совесть. Вам - совесть? Ах, нет, я просто так... А кто сказал? Привиделось... мне сегодня тоже... Это холодильник. Нет, привыкла я жить. В доме. Этом. Всегда. Так... Хорошая? Глупости какие... С таким трудом дали нам эту несчастную квартиру... Как хочется отдохнуть. По-человечески... Посмотрите сами. Шкаф. Кресло. Да, два. Три. Всего - четыре. Два - здесь, и два - в другой комнате. ТАМ, куда сейчас пойдем... Вот только, который час? Скоро будет весна. А сейчас зима. И холодно на балконе. Но все равно, выходите, посмотрите... Да, лето, когда зеленые листочки, да. Очень. Тоже хорошо. А вы где? Конечно, догадалась. Как же. Там, возле парка и Дома Советов. Советы. Совет. Сове’тик, совети’к, информбюро. Какая... Да, Пашечка. Один. ТАМ, конечно, лежит, как все. Наверное, услышал и думает. Но понять трудно. Можно прокричать, так лучше, может быть. Открываю дверь на счет “три”. Не вставайте на цыпочки и не задерживайте дыхание, он еще не умер, а значит, живой. Не шевелится, это правда. Но не всё сразу. Вы хотите всё увидеть, надо ждать. Может быть ночью, или днем, что легче, если повезет... Поправить подушечку, потрогать? Конечно, можно. Пальцем и пальчиком, трогайте, пожалуйста, вы оба. Так - один, и вторая, - браво! Пашечка знает, улыбается, конечно, внутренне. Жилочка на лбу пульсирует. Это его черта характерная. Всю жизнь. Мужа изучила, как родственника, близкого. Горе-горюшко, - про себя, слез не надо. Он смотрит, главное, дышит, очень тихо... Вот склонились, запечатлели, и можно пятиться, то есть спиной, задом, отходить. К двери, которая открыта и не закрывалась. Сейчас. А вообще открывается. В обратную сторону. Спасибо. Вздохнули. Сначала он, она, потом еще разок. А зачем? Потому что. Великая тайна, которая просто. Нужно страдать. И любить эту боль. Стальной мазохистик. Какие-то инопланетяне... Вот открою холодильник. Позвонили бы... Да, конечно! Уже пять лет, как телефон. Ха-ха-ха, - не так громко, чтобы прилично. Глупости. Очень хочется есть. Очень просто: пальцем поманил и исчез. Но это из другой оперы. Нужно войти в роль, в данную. Втискиваюсь. Вот опять кухня. Холодильник хлопал восемь раз и будет еще восемь. Тепло от плиты, газ горящий, синий по краям и красный внутри. Чего уж проще: сиди себе. Посуду надо принести из комнаты, для гостей - не пользуемся... Линия должна быть легкой и незаконченной, как линия повествования. Но все-таки, если не художник, то писатель. Просыпается. И не на заре. А когда в зените. Наверху. Максимально отдаленная точка, вверх по горизонтали. Но чтобы видно... Всё согрелось уже. В смысле, еда... А еврейский вопрос очень сильно занимает евреев. Занимал бы и меня, и будет занимать, потому что сталкиваюсь. Но меня здесь нет. Здесь, на кухне, только трое, пожилые люди. Хозяйка накрыла на стол, и разговаривают. Она и еще жена, две женщины, жена гостя и сам гость без жены. Втроем. Жили вместе когда-то Пашечка с братом. “Когда-то”, потому что у мамы. Дом был мамин и папин. Папа тоже был. Всё, как у людей. Не без того. Взять за правило: каждый день перед сном записывать, и читать молитву. Как клятва. А нельзя клясться. Что? Произносить клятву вслух и про себя. Но давайте, разговаривайте, почему замолчали? Конечно, всего не расскажешь. За всю жизнь. Зачем пришли, я вас спрашиваю? Жилка на лбу подрагивает. Это сейчас - квартира, газ, снизу синий, по краям красный, даже ванную кафелем выложил. Здоровый пока был... Вспоминал иногда, но плохо. Словом плохим, горьким, жалобным. Такой красивый, когда молодой. Необходимо! А ты - под зад коленом. Как же! Он никогда не забудет, и в могиле. Поэтому пришел, старый хрен?.. Ладно, чего уж там. Вот вам, на стол, всегда держу. Раньше прятала, по углам, нет, под мебель, в шкаф, в тумбочки, где трусы грязные лежат. До стирки, конечно. А сейчас можно ставить свободно, где хочешь. Ах, как гадко остаться одному. Не понимают молодые... Вы уехали тогда, значит? Да, знаю. Но приехали ведь. Обратно, через пять лет. За границей, мы боялись, но лучше. Да, и в Финляндии, в которой вы были пять лет, кажется. Может быть. Побольше... Никогда не рассказывали. Да, не пришлось, не приходилось. Где уж нам. Ишь, как крякает! Ох, прости, Господи... Ничего, лучше, в смысле Финляндии. А мы боялись. Но это зря. Опять махнул, полный стопанец до краешка. Опять крякает. Горазд! К старости проявление, негативное.. Ну-ну... В смысле, ну и... Так вот. Дом был свой. Свой дом был. Ну, сад, конечно, хозяйство, всё такое. Кукареку! О, сколько угодно! Свежие, аб-со-лют-но свежие, по утрам. Избаловала. Но как приятно... И всё же... Всё сначала. Единица со скобкой: крыса есть пренеприятное животное... И так далее, как было в начале, до цифры пять. А братишка всё потягивает. Хлопает и крякает, хлопает и закусывает потихонечку. Под шумочек. Не напасешься на тебя. Ну, потом, значит, домой решили. Он - человек подневольный. Какое там. Но ничего. По партийной линии пошел. Да, по партийной. Но вы ведь с Пашечкой знаете, как пошел... А? Да-да-да, тогда, кажется, вот это самое и случилось... Неприятности. Сократили и выгнали Пашечку. Пашечка... Нюрка на руках. Как во время войны. Стенка треснула с одной стороны. Пришлось подпереть. Ведь рухнула бы. Непременно. И пятнадцать лет в вонючем бараке на птичьих правах! А он, гляди на него, всё тянет и тянет, крякает, жирный, как тюлень, но старый уже. Ты, дурак старый, дышать уже не можешь. Помидор! И всё такое... Алкоголик! Ну, да ладно, Бог простит. Слышишь? Глазки осоловелые. Зачем приполз? Что - “Нашечка”? Нашечка! Из-за него всё! Думаешь, он не знает? “Нашечка”! А ты, тетюха-мотюха, за его спиной, как за пазухой. Чего у вас нет? Чего вы тут вынюхиваете? Только-только в норму вошли. На старости лет. Пожить бы теперь. Да вон, согнулся. Руки у него, вы посмотрите, в суставах не сгибаются! Батраком ходил в нашей... Всю жизнь! А ты, кабан, хрюкаешь. Прослезился. Куда там! Меньше хрена клади! И вылетела из кухни сначала на балкон. Но там холодно. Очень. Стужа. Не весна еще. А как хоронить? Если могилу рыть, то тяжело. Зато сохранится дольше. Можно приходить и думать, что там он лежит, как живой, и всё такой же. Как на кровати парализованный. И не приставайте ко мне! И не говорите! Всё равно не получится по-родственному! И когда умрет, на похороны - ни ногой! Сама прогоню. Вытолкаю в шею. Ославлю на весь мир! И выбежала в комнату. В другую. Не там, где Пашечка. За ней - гостья. Утешать, подвывать и подлизываться. Братуха-боров с места не сдвинулся. А зачем, когда еще полбутылочки? Бред собачий. Пашечка заволновался. У себя там. И что они делают там, за стенкой? И зачем так кричать? Не надо. Посмотреть, что ли? Что это я лежу... и не вмешиваюсь? Поднялся Пашечка. Вернее, при-поднялся. Руками взмахнул. Выдохнул. И отбросил всё тяжелое и ненужное. Как-то даже переступил через себя неподвижного. Но неловко. Зацепился за ногу. И съехала она с кровати. И потащила весом своим за собой другую. А руки за подушку держались... Так и осталось. Половина - на полу, половина - за подушку уцепилась. Обидно. Не эстетично. Но что поделаешь. Так получилось. Прости меня... Он знает, кто. Я виновата и каюсь. Если, конечно, это поправит дело. А так, кайся - не кайся, один черт. Но Пашечка... Проник на кухню. Через скважину. Хорошее слово - “сква-жжжи-на”. Уселся напротив. Ну что, братуха? Неужели это ты? А братуха жирный крякает, тоненьким носиком с короткими усиками стаканчик исследует. И - хлоп! Пока без свидетелей, нету никого. Да я же простил тебя, братуха. Ну, что там! Ну, отказался от меня, когда я тогда... Ну, жизнь ведь она такая, конечно. Сегодня так, а завтра совсем по-другому. Я крепился, конечно, но скучал все-таки. Кровь одна, родная, что ни говори... Так ведь, братуха?.. Молчишь. Ты молодец, что пришел. Я ведь думал, что никогда... На Нашку не обижайся... Ну её. Пошумит, и всё. Главное - это мы с тобой. Так ведь, брат? Что ж ты... твою мать... как не родной? Я с тобой разговариваю?! Ты что же сидишь, пьешь здесь! У меня! И не замечаешь. Не откликаешься. Даже хвостом не повел!.. Ну-ка, посмотри на меня! В глаза, говорю! Какая же ты... И Пашечка мотыльком подлетел к нему, замахнулся, на спину обрушил первый удар, чуть ниже шеи. Так тебя! Ногой пну, всю жизнь руки чесались! Пнул. И по шее со всего маху. И так! Так! Вот тебе! Бедный Пашечка. Эти беспомощные конвульсии, припадки гнева безболезненные. Разобьешься о братика. Вот! Уже отлетел, ударился о стену. Влип. Вписался. Потом сполз, застонал. Но не от боли. Какая уж тут боль! От невысказанности. Всхлипнул. Братуха оглянулся. Наконец-таки сделал движение. Со страхом. Затем ужасом. Рука поднялась, как будто ко лбу, для крестного знамения, но не дотянула, остановилась у подбородка, затем шею потрогала, почесала там, куда Пашечка ткнул. И качнулся. Засопел, засуетился. С третьего качка встал. Но охнул. Ноги затекли, потом пошли не в ту сторону. Наклонился с отдышкой. Накренился, притоптывая. И бухнулся, не сильно, на коленки. Все- таки нализался. Успел. И скорей-скорей, бегом от Пашечки. Дверь лапкой царапает, попискивает. Открывается дверь! Открывается и не закрывалась! В другую сторону! Глаза бы Пашечкины не глядели. Сидит в углу Пашечка, у стенки, с которой сполз, в комочек сжался, коленки у подбородка, сидит мальчиком. В слезах, со слезами, в глазах слезы. Так надо. Коридор. И бегство гостей непрошеных. Неназванных. Незваных, не зазванных, не долгожданных, в общем. Всё, Нашечка. Посуду опять мыть. Тебе, конечно. Погаси в большой комнате свет. Посуда - это потом. А сейчас посмотри, как там Пашечка. На счет “три” открывай дверь. Осторожно и бережно. Раз. Не спеши. Два. И не подглядывай. Ты что, мужа не видела? Правда, на кухне он. Но это ничего. Остался. Засиделся, в смысле, после братика. Ну, ладно. Три! Дверь - хлоп. О стену - бац! Бздынь! Звон разбитого стекла. И крик Нашечки. Не туда. © Виктория ФОМИНА, 1997