Эти записи - не фантазия, а рассказ о подлинных, встреченных на моем пути людях,
случаях и переживаниях.
Быть может, не все происходило именно так, не все лица описаны точно. Время
застилает память, загружая ее новыми впечатлениями, но все же картина моего детства
остается реальной.
Первая мировая война и повлиявшее на всю мировую историю событие - русская революция
1917 года не доходили до моего детского ума, поэтому почти все воспоминания относятся к
Финляндии. До того времени - отрывки, то яркие, то неясные, полузабытые.
Я, Нина, и моя сестра Зоя родились в Тюрисевя, где и папа поселился после женитьбы на маме.
Он ездил каждый день на поезде в Петербург, работая в Думе младшим стенографом. Раз, когда
мама провожала его, из вагона вышел мужчина с черной бородкой, поцеловал маме руку и сказал:
"Жаль, я увожу от Вас мужа".
- Михаил Владимирович Родзянко, - представил его папа.
То был известный политик, председатель Думы.
Папину работу очень ценили, награждали медалями царского времени: "За труд" и "За
прилежание".
Он - исключительно талантливый человек. У него восемь изобретений: особые электрические
лампочки, держащие тепло кирпичи, трамбовальная машина и другие. А за какой-то стойкий состав
асфальта для покрытия дорог, купленный государством, папа получил большие деньги и на них
приобрел шестиэтажный каменный дом на Можайской улице. И мы переехали в Петербург совсем
незадолго до революции. Мне - четыре года, Зоя на три с половиной года старше...
Открываем дверь с улицы, входим в светлый подъезд. Справа - широкая лестница с резными
чугунными перилами. Слева из-за столика навстречу поднимается наш швейцар, очень приветливый
бодрый старичок с чистыми седыми волосами и бородой, расчесанной на обе стороны. Он с
достоинством кланяется папе: "Все в порядке, сударь".
Поднимаемся на четвертый этаж. Там, дома, тепло, светло и как-то сразу охватывает чувство
уюта, покоя, надежности.
В папином кабинете, прямо против двери - дубовый большой рабочий стол с креслом, направо,
по всей стене - шкафы с книгами, книг более трех тысяч. Слева - изразцовый камин, рядом диван.
Конечно, не существует на свете ребенка, который в отсутствие взрослых не попрыгал бы на
кожаном диване - так восхитительно он поскрипывает, подается под ногами, подбрасывает, и мы
чувствуем себя резвыми мячиками.
Часто когда папа работает или раскладывает пасьянс, мы на этом диване разглядываем книги с
рисунками.
Запомнился неуклюжий, покрытый только шкурой человек с дубинкой. На конце ее утолщение,
точно такое, как на бабушкиной скалке, которой она разминает горячую картошку. Но это уже
позже, в Финляндии.
Человек очень похож на обезьяну. Папа говорит, что люди были такими в самом начале их
существования.
Наверное, в наших с Зоей головах проносились мысли, которые так хорошо выразил мой внучек
Леша, просмотрев программу о каменном веке по телевизору. Он, глядя на меня своими голубыми
круглыми глазами с длиннющими черными ресницами, полный удивления, спросил: "Бабушка,
значит, и ты, когда родилась, была обезьяной?"
Любимая комната мамы - гостиная. Помню светлую мебель с шелковой обивкой цветочками,
массу фарфоровых безделушек, коробочек, балерин, пастушек. Миниатюры - маркизы в изящном
поклоне склоняются перед своими возлюбленными.
Занавеси золотисто-желтые создают иллюзию солнечного света. Мама так любит все красивое.
В другой большой комнате - рояль. На полированной черной крышке - фаянсовая, с рельефным
рисунком ваза. В ней - сплошь покрытый шапками цветов куст гортензии.
Мы следим, как постепенно меняют его цветы окраску. Из белого в лилово-розовый, под конец -
в зеленый.
Стены покрыты гобеленами. На одном - женщины и мужчины в восточном танце. У них
неулыбчивые лица, развевающиеся складки одежд. У женщин широкие юбки, повязки на волосах.
Мужчины в тюрбанах, высокие чулки, штаны до колен. Они держат кривые сабли над головой. Но
как ни стараюсь представить себе, что они танцуют, не могу - так мертвы, безжизненны их позы.
Зато другой гобелен долго, по-иному жил в моем сердце. На нем - прекрасная древняя башня
Пизы, которую я полюбила и уже в детстве решила увидеть живой.
Много-много лет спустя, проезжая с мужем Николаем по Италии, не могла не заглянуть хоть на
несколько часов в Пизу. Приехали почти ночью, и усталого я сразу потащила его к башне.
С широкого бульвара по берегу реки Арно свернули в узенькую улочку. По обеим сторонам -
дачи с низкими заборчиками, окруженные заросшими садами. Сумрак. Тишина.
И вдруг все стало так похоже на жизнь в книгах Тургенева. Словно живут в тех домах
провинциальные девушки со своими фантазиями и переживаниями и, мечтая, не спят по ночам. Даже
природа на миг показалась русской.
Поворот налево - и неожиданно, сразу, так близко она, башня моего детства, склонившаяся, но
стройная, белая, мраморная моя башня, озаренная голубоватым таинственным светом... И все, как я
воображала. И величественный собор с баутизарием, и теплый ветер, и влюбленные в легких платьях
- красивые, как бабочки, итальянские девчонки со своими Джованни и Винченцо, которым давно
пора спать, а они нежничают в этом праздничном ни солнечном, ни лунном свете.
Тут же - типичные туристические лавочки, открытые так поздно.
Я очарована черным мраморным быком, его агатовыми глазами. Он стоит с живым наклоном
головы, закинув хвост набок - весь сила, гнев и напряжение. Гордый бык корриды. Лир у нас мало.
Пожилая женщина, хозяйка, не хочет брать немецких денег, как ни уговаривает ее взрослый сын.
Рано утром уезжаем, все же успели бы забежать сюда, но Николай боится, что в поезде надо
приплачивать "суплементо" за билет и уговаривает меня забыть это чудо. Смиряюсь. А в поезде
оказалось - приплачивать ничего не надо, и мы позавтракали в вагоне-ресторане как раз на ту сумму,
что стоил бык. Я шутила: "Мы съели целого быка за завтраком". Но было жаль потерянного
полюбившегося мне сказочного животного.
Много лет спустя снова встретилась с Башней, но видела ее издалека, из окна вагона, и вновь
так захотелось вернуться к ней
* * *
Окна нашей детской выходят во двор. Напротив живет мальчик Ясик.
Ранняя весна. Высунувшись из своего окошка, Ясик кричит нам, что его папа вернулся с юга и
бросает вниз ромашки, темно-синие васильки, иван-чай. Няня Таня мигом сбегает во двор, и вот вся
эта прелесть у нас в комнате.
Помню девочку Катю, некрасивую толстушку. Мы с Зоей у нее в гостях. Это богатый дом. Катя
сидит верхом на деревянной лошади и развивает невероятный аллюр. Грохот, крик. Остальные
игрушки на полу. Мне не нравится эта игра, и я рада, что нам пора домой.
Все няни до Няни Тани у нас особенные - мама выбирает только красивых. Когда приходят
гости, говорит заранее: "Поглядите на нашу няню," - и зовет, - "Няня, покажите гостям детей".
До няни Тани помню смутно высокую блондинку с холодными глазами, которая никогда не
занимает нас и больше похожа на принцессу. Правда, она не ужилась в нашей семье. Быть может, ей
не нравилась строгая официальность, ведь мама была гордячкой и не было сомнений, кто в доме
госпожа.
А наша последняя няня Таня совсем другая - маленькая, кругленькая, черненькая, молодая, всей
душой с нами в играх и проказах. Мы каждый день ходим гулять в городской сад. Недалеко от сада -
высокая белая церковь и длинная лестница вверх к ней, тоже белая-белая, из мрамора. Внизу - густые
кусты лиловой сирени в полном цвету. Солнце. Ветер. Ветки качаются, и мне кажется, что сирень
тихонько поет. То ли доносятся птичьи голоса, то ли жужжание пчел...
Раз на последней ступени церковной лестницы сидела старушка с протянутой рукой. Она
выглядела темным комочком. Длинная юбка прикрывала ноги, толстый серый платок надвинут на
низко опущенную голову, лица не видно. Рука, худая и тонкая, напоминала опрокинутую куриную
лапку без когтей.
Няня Таня дала ей денежку. Старушка не пошевелилась. Чуть отойдя, вздохнув, няня Таня
снова, порывшись в кармане, достала деньгу побольше и положила в протянутую руку.
Женщина подняла голову и посмотрела на нас. Она оказалась совсем молодой с огромными
светло-голубыми, прозрачными, как вода в озере, глазами. В них отражались тоска, покорность,
стыд, мольба.
У меня задрожало что-то в середине груди, стало больно и горько, как никогда прежде. Я сразу
заболела теми страдальческими глазами, они невыносимо долго мучили меня. Было ли это
пробуждение совести, ответственности, долга...
"Не пошла ведь по улицам, а сидит здесь на жаре," - сказала няня Таня.
"А как же она попала сюда, если не пришла по улице?" - не поняв, спросили мы. Но Таня только
отмахнулась.
Наш дом был совсем близко. Там, в моей копилке лежали ненужные мне монетки, но я не
сообразила, взяв их, вернуться к той, так задевшей мое сердце, женщине. Только синеглазая кукла,
которую не замечала раньше, стала любимее всех других.
И эта встреча, как и все незаконченное, недоговоренное в жизни, была неповторима...
Однажды гуляя с няней Таней, мы заметили, как хорошенький мальчик в коротких штанишках
скакал на палке с лошадиной головой. Рядом с ним шел пожилой тощий господин с бритой головой,
в пенсне. Мальчик наткнулся на угол тротуара и упал. Тощий господин подскочил к нему, схватил
одной рукой за ухо, другой - за воротник курточки. Мальчик не заплакал и, вырываясь, намеревался
укусить руку очкастого, но тот, заметив это, ударил его по лицу.
Няня Таня вскипела. "Не смейте, оставьте его," - закричала она, - "Так нельзя!" Но очкастый,
крепко держа за руку мальчика, пошел спешными шагами прочь. Вскоре они вошли в подъезд
ближайшего дома, и мы за ними.
Не успела няня Таня позвонить в закрывшуюся дверь, как она мгновенно отворилась. На пороге
стояла приятного вида дама в длинном светлом пальто и шляпке, за ней - очкастый, а мальчик
выглядывал из соседней комнаты.
"Это Ваш сын, он бьет его," - скороговоркой смущенно залепетала няня Таня. Женщина
повернулась к тощему господину, что-то спросила на незнакомом нам языке, но тот отстранил ее и,
злобно глядя на нас, сказал: "Не понимай, не знай". Дверь громко захлопнулась.
От оскорбленной гордости няня Таня, вся красная, с мокрыми глазами, возмущенно бормотала:
"Не понимай, не знай, негодяй, негодяй!" Получились забавные стишки, и мы с Зоей, смеясь, шагая
маршем, нараспев так долго повторяли их, что, наконец, рассмешили и няню Таню.
"Не рассказывайте дома," - предупредила она, но мы это уже поняли сами. И так же поняли
своим незрелым умом, что няня Таня - справедлива и никогда никому не позволит нас обидеть.
Тот же городской сад. Зима. Мы катаемся с горки на санках. Помню девочку в голубой круглой
шапочке. Я никого не видела красивее ее, и все пристаю: "Девочка, девочка, как тебя звать?" Ее
зовут Надей. По дороге домой - знакомая лавочка игрушек. Среди разложенных на витрине
барабанщиков, кукол, нашитых на папку вилочек и ножичков стоит изумительная тонкая чашечка с
бледным рисунком нежной лилии на поникшем стебле. Я могла смотреть на нее долго-долго, пока не
промерзали ноги, и няня Таня почти насильно уводила нас домой. Конечно, это была просто
игрушечная чашечка, и только детское воображение рисовало ее такой волшебной...
И почему-то я не догадалась попросить маму купить ее мне.
Как-то раз - звонок у парадного входа. Папа открывает дверь: "Что угодно?" - он вопросительно
смотрит на молоденького солдатика. И вдруг лицо его расплывается в улыбке: "Ах ты, проказница!"
- он раскидывает руки, чтобы не пропустить солдатика в дверь. Тот, согнувшись, протискивается в
прихожую, а оттуда - в столовую. Папа бегает за ним вокруг обеденного стола. В игру включается
мама и мы с Зоей, поняв, что солдатик - это няня Таня, надевшая форму брата, пришедшего в отпуск.
А через короткое время, обнимаясь, безутешно плакали втроем, прощаясь, чтобы никогда
больше не встретиться... Мы уезжали в Финляндию, а няня Таня, боясь одна оставаться в городе,
возвращалась в свою деревню.
* * *
Праздники у нас справляют торжественно. Перед Пасхой, во время Великого поста в церквах на
столики под иконами стелили черные покрывала; одежды были у священнослужителей черными,
колокола звонили однотонно. В нашей семье постилась только бабушка Наталья, да и она не
соблюдала слишком строгого поста. Еще задолго до Кануна весь воздух нашего дома был пропитан
чудеснейшими запахами - кардамона, корицы, гвоздики и, особенно, сказочным ароматом ванили.
Бабушка Наталья колдует в кухне. Она разрезает черные язычки ванили, смешно называющиеся по-
русски "кукушечьи слезки", толчет их с кусками сахара в медной ступке. Мы узнаем, что это стручки
лианы, растущей в тропических странах; что эта лиана является настоящим паразитом. Ее корни
высыхают в земле и она, обвивая стволы ближайших деревьев, живет всецело за их счет. Что на
родине ее опыляет маленькая, величиной с пчелу, колибри мелипоне. А брусничная базилика,
которой приправляют мясные блюда, охраняет, как верили в древности, от укуса скорпиона и от
ужасной змеи "базилики", убивающей человека взглядом на расстоянии.
Обычно в канун Пасхи все, кроме бабушки Натальи с больными ногами и меня, самой
маленькой, ехали на лошади в Тернокскую церковь к заутрене.
Помню пасхальную ночь. Мы с бабушкой остались вдвоем. "Иди-ка спать, - говорит она. - Как
наши приедут - разбужу, разговляться будем." Но разве возможно спать, когда бабушка ловкими,
быстрыми руками протирает маслом крашеные яйца и после полирует их кусочком фланели.
На глазах свершается чудо - яйца загораются яркими красными, синими, зелеными огоньками.
Особенно я люблю окрашенные луковой шелухой, темно-желтые. Беру одно в руку, и, кажется, на
ладони светится маленькое солнце. А бабушка уже посыпает сахарной пудрой осанистые куличи и
втыкает красную бумажную розу в самую середину румяной верхушки. "Теперь я - в погреб за
пасхой, а ты - в кровать, глянь, на тебе лица нет", - говорит она снова. И впрямь, я чувствую, что
слипаются глаза, и весь праздничный стол уплывает в туманную даль. Бабушка заботливо
укладывает меня, укрывает, крестит и мигом растворяется в том же тумане. И я вижу сон. Надо мною
летает маленькая мушка, но не жужжит, а поет как игрушечная флейта. Я хочу поймать ее,
рассмотреть, но какая-то тайная сила не дает подняться руке. Очнулась - мушки нет, но странно,
звуки доносятся до слуха. На цыпочках, в одной рубашке приоткрываю дверь в столовую и вижу - на
столе расшитое полотенце, на нем икона, пасха, куличи. Горят свечи, и бабушка Наталья со строгим,
светлым лицом, помахивая зеленой еловой веточкой над столом, слабым тонюсеньким голоском
поет: "Пасха, священная Пасха", святит пасху и куличи. Как несказанно радостно оторваться среди
ночи от сна, вернее от полусна, наполненного счастливым ожиданием. Заслышать бодрые голоса,
топот ног, отряхивающих весенний снег в прихожей, кинуться на шею маме, христосуясь справа
налево и снова направо в холодные от ночного воздуха щеки.
А стол, не стол - ярмарка. Пунцовые бумажные розы на куличах и пасхе, яйца-самоцветы,
расписная посуда и, как хозяин на серебряном подносе, высокий, дышащий паром самовар. И
бабушка уже разливает пропитанный чужеземным воздухом чай, такая необычно-нарядная, в темном
платье с воротником, заколотым бриллиантовой палочкой-брошью с тремя рубинами и медальоном.
Медальон - золотой, в середине покрыт темно-синей эмалью. На ней сверкает крупный
бриллиантовый цветок. Она носит его на цепочке, спускающейся до талии, плавной петлей
поднимающейся к груди и замкнутой резным замочком.
В первый день Пасхи утром приезжают священник с дьяконом петь молебен. Священник - отец
Григорий - худой, длинный, в двойных очках, с зачесанными назад темными волосами и козлиной
бородкой, пушистой и чистой.
Он обладает большим юмором и терпимостью. Дьякон - отец Антоний - в добром теле, с ровной
плешкой, как у святых на иконах, и красивый. Кое-кто его осуждал за то, что будто в компании он
запевал "Стеньку Разина" и красовался своим прекрасным, заполнявшим всю церковь басом; а
духовному лицу светское петь не подобает. "Стенька Разин" мне не нравился из-за однообразия
мелодии. К тому же было жаль княжну.
Казалось, сидит она в лодке, пригорюнившись, и обнять-то ее Стенька толком не умеет, а
мощной рукой крепко держит за палец. Это я заключила из слов песни "обнял персиянки стан",
которые, не разбирая, толковала по-своему: обнял перст ее кистан. Перст - ясно, палец, а кистан -
что иное, как не кисть руки? Оба - и батюшка, и отец дьякон - преподавали Закон Божий в нашей
школе.
Молебен служили перед большой темной иконой Божией матери Троеручницы с младенцем. По
преданию, Богородица проходила через очень опасное место, с трудом держа младенца, и вдруг
почувствовала, что у нее появилась третья рука.
Эту икону заказал дед бабушки. По бокам - изображения святых, имена которых носили члены
бабушкиной семьи до ее рождения. Когда родилась она, неизвестный нам художник приписал сбоку
святую Наталью, позже - святого Иоанна, чье имя носил муж бабушки.
Сияют зажженные свечи в наших руках, сияет, отражая их пламя, массивная серебряная,
начищенная до блеска риза. Пахнет медом от нагревшегося воска, тонко струится дымок от кадила в
руках батюшки, а в окна уже заглядывает долгожданная весна. В старые времена в деревнях в
первый день Пасхи ходили на кладбище, и в могилу зарывали яйцо - поздравляли умершего
родственника. На ниве - поле - зарывали кости от окорока-ягняти, чтобы градом не било, не
возвращался мороз.
В детстве мы часто держали пари на конфеты. "Сделаю!" - "Не сделаешь!" На Пасху я обещала
неверящей Гальке, что, христосуясь, батюшка, отец Григорий, поцелует меня четыре раза вместо
полагающихся трех.
Заранее придумав, как действовать, я, когда батюшка целовал меня последним поцелуем,
захватила зубами волосок его пушистой бородки. Не знаю, вырвался ли волосок совсем, но,
выпрямляясь, почувствовав боль, батюшка инстинктивно мотнул головой вниз, и, подставив щеку, я
выиграла четвертый поцелуй. В дни Пасхи христосовались все со всеми.
Мальчишки из нашей деревни, даже не очень знакомые, издалека, приходили христосоваться с
Калисой и Зоей. Так дороги в те времена были девичьи поцелуи. А мы с Галькой - мелюзга - на
бирже любви еще не котировались.
* * *
В России - революция 1917 года. Беспокойно и страшно в Петербурге с двумя такими
малютками, да и бабушка Наталья зовет и зовет в Финляндию. Зоя вспоминает, как у моста русско-
финской границы, до которого, по-видимому, с конечной станции в России шли пешком, папа сказал
сначала русскому, потом финскому пограничнику: "Пропустите детей с матерью, в Финляндии
семья". И оба солдата пропустили. Папа, прощаясь, крепко обнимает нас, целует. У мамы на глазах
слезы. "Не надо, Маруся," - говорит папа и гладит маму по щеке. При виде маминых слез у меня
дрожат губы, и, замечая это, папа щекочет мне шею своими коротенькими жесткими усами: "Скоро
увидимся, скоро увидимся."
Я помню себя очень хорошо уже в поезде. Мне нравится почти пустой полутемный вагон с
чистыми большими окнами. Нравятся лакированные деревянные скамейки с высокими спинками,
соединяющимися полукруглой линией с сиденьями. Нравится, что вдоль скамьи и спинок
коричневые, натурального дерева, полосы сменяют светлые, и скамья не кажется однотонной.
И вот мы уже в Финляндии. С железнодорожной станции Райяйоки едем к бабушке Наталье.
Вечер. Поезд бодро бежит в сумерки. Лохматые ветки сосны кивают за окном, гнутся от ветра
березки. Лес переходит в перелески, поля покрыты снегом. В Карелии почти каждый год ранняя
многоснежная зима. В маленьких деревянных домиках радостно светятся окошки, в темных - будто
живет печаль.
Поезд часто останавливается на станциях и полустанках. После остановок снова проходит
кондуктор; поглядывая на нашу красивую маму, объявляет названия станций: Оллила, Куоккала,
Келломяки, Терноки. Я, усталая, положила голову маме на колени. Колеса гортанно и четко
повторяют мою любимую присказку, любимую от того, что эта первая, запомнившаяся наизусть:
Идет коза рогатая за малыми ребятами, бодай, бодай, бодай! Так приговаривал папа, прищурив
глаза, приближаясь с двумя расставленными пальцами на вытянутой руке. И заранее становилось
щекотно, смешно и боязно - куда боднет рогатая, в грудку, в животик, в бок?
"Проснись, - теребит меня Зоя, - Приехали." Поезд, засвистев, натужно и громко остановился.
Тюрисевя - совсем небольшая станция. Раньше поезда из Хельсинки и Выборга здесь не
останавливались. Дедушка Иван Николаевич, муж бабушки Натальи, когда Тюрисевя стало дачным
местечком, построил у железной дороги будочку и нанял женщину - финку, которая выходила
навстречу поезду с сигнальным флажком - зеленым, когда путь свободен, и красным, если кто-то
уезжал или приезжал на этот полустанок. Теперь это уже небольшое здание - вокзал.
Выходим на освещенный перрон. Там уже ждет посланный за нами крестьянин-финн. Едем в
санях. Темнеет. Резвая лошадка бежит крупной рысью. Перед глазами белая, нескончаемая,
блестящая колея. Кругом высокие сугробы. Покачивается узкий возок на неровной дороге. Мама
сидит посередине, мы с Зоей - прижавшись к ней. Она обнимает нас, чтобы не упали. После
станционного света хмурый лес кажется немного пугающим. Дальше начинается поселок. Справа и
слева сады, мелькают огоньки домов. В них люди, которых я пока не знаю, с которыми прожила и
дружила в течение всего детства и юности до семнадцати лет.
Тюрисевя - ничем не примечательная деревня, но там было мое первое вступление в
сознательность, первая жизненная школа, и я бережно храню все воспоминания о ней.
На развилке пяти дорог - дом моей крестной матери Марии Андреевны. В доме с грохотом
распахивается дверь, и из него выбегает женщина в наспех накинутом пальто, без шапки. Она
кричит, машет рукой; другой - держит также полуодетую девчонку. Девочка не успевает бежать и
волочится по дороге. Это моя крестная и ее дочка Галя, увидевшие нас из окна.
Крестьянин не останавливает лошади, бабушка живет всего за два шага.
Так мама возвращается в дом своего детства.
Почти каждое утро просыпаемся от треска расщепляемых лучинок в кухне. Это соседка Анна
или, как мы зовем ее, Аннушка, так забавно говорящая по-русски, растапливает плиту и начинает
топить печи в комнатах.
В Тюрисевя нет электрической сети, нет водопровода, и отопление - только печами из просто
художественно исполненных цветных изразцов. Бабушка не хочет иметь постоянной прислуги,
чужого человека в доме. По ее словам, не хочет быть больной, никчемной старухой и ведет все
хозяйство сама, и Аннушка помогает только в том, что бабушке не под силу.
Бабушка Наталья и сейчас двигается по кухне, достает посуду, тихонько гремит ножами и
вилками. От этих знакомых звуков вмиг тебя охватывает чувство незыблемого покоя, прочности
жизненных устоев - так было и так будет всегда.
Бабушка - высокая, красивая, полная женщина. От ревматизма у нее не поднимаются ноги и при
ходьбе она волочит их по полу, раскачиваясь сама, как пароход в бурную погоду. Она носит
прическу по старинке, закручивая косу на затылке; юбки до полу и, большей частью, очень уютные
ситцевые или бархатные кофты, к которым так приятно прижиматься щекой. Каждый вечер мы
усаживаемся с ней вдвоем у круглой печки - она спиной, я рядом. Бабушка вяжет белое кружево
тонким-претонким крючком. Глаза у нее до старости зоркие и слух отличный.
И начинается время сказок. Она рассказывает ровным спокойным голосом, и все сказки эти я
знаю наизусть. Мне нравится расчесывать ее волосы, спадающие серым плавным водопадом на
спину. Как-то раз, испробовав все модели, мне пришла гениальная мысль. Как просто из длинных
волос сделать короткую, похожую на стриженную прическу: собрав волосы в одну толстую прядь, я
быстро вкрутила частую гребенку от кончиков волос до головы.
Бабушка тряхнулась, охнула и закричала жалобным голосом: "Мама, мама, иди скорей!" Мама,
встревоженная, вбежала в комнату, тоже охнула и, бросив на меня убийственный взгляд,
попробовала вытащить гребенку, но та стойко держалась, не двигаясь ни в бок, ни вниз. Бабушка
Наталья в смятении, чуть не плача, причитала: "Не хочу на старости лет ходить модной, не дам
срезать косы."
И мама терпеливо весь вечер освобождала бедную голову, ломая гребенку и срезая упрямые
волоски.
Бабушка боится черных слов и приходит в ужас от хулы на Бога, зато любит браниться.
Бранится она виртуозно, совсем не сердито, особенными своими выражениями: хоть кол на голове
теши, несчастное творенье, адовень (что значит негодяй), живодер. Последнее относилось к
крестьянам, которые били лошадей. Перед нашим домом, на дороге - невысокая горка, и если воз
тяжел и крестьянин стегает лошадь, все мы под предводительством бабушки выбегаем на улицу, и
бабушка, сделав страшные глаза, грозным голосом кричит: "Ах живодер, ах изверг, в рай просишься,
а заживо в ад лезешь!" На что крестьянин обычно, хотя и не понимал всех тонкостей русского
наречия, снимал шапку - бабушка была старейшей, уважаемой жительницей Тюрисевя - и бросал
кнут. Кажется, он потихоньку смеялся, отворачивая голову. Я иногда использовала бабушкины
слова, чтобы подразнить ее. Если она посылала Зою на кухню за вареньем, не успевала Зоя выйти из
комнаты, как я кричала: "Несчастное творенье, неси скорей варенье!" Или звала кур, бросая им
зерна: "Типа, кура-шельма, дура". На все это бабушка не обращала или не хотела обращать
внимания. Она знала всякие мудреные дела. Если кто-то покончил жизнь самоубийством,
православный священник по церковному закону не может молиться за его душу. Но "глас Божий
вызвонит из ада душу грешного". Говорится о вкладе на колокол. Это значит, что звонарь вызвонит
заупокойную. Иными словами, надо пожертвовать в церковную казну сколько-то денег. Неверующих
она жалела. Вообще, с Богом у нее были свои счеты. Если Он не слышал ее молений - и Бог на всех
не угодит. Слово "боярин" произносила болярин - от слова болеть, заботиться.
Дни недели делились на легкие и тяжелые. Легкие - вторник, суббота; тяжелые - понедельник и
пятница.
Самым уютным моментом в укладе нашей жизни были вечерние чаепития.
Вся семья собиралась за столом; иногда приходили соседи, и почти всегда наш двоюродный
брат Ванюша. Бабушка пекла в то трудное революционное время булочки из серой муки сепик -
сепики, которые Ваня называл песики.
Ярко горит керосиновая большая лампа под белым фарфоровым абажуром, подвешенная над
столом к потолку. Разговор не умолкает. Дети перебивают взрослых и друг друга. Бабушка негодует,
как тут говорить, когда не дадут рта отворить. Но все ее слова били как в стену горох. О горохе у
бабушки Натальи, выросшей в деревне, были свои понятия. Она уверяла, что мимо горохового поля
никто не пройдет, не поев сладких стручков. В правоте чего мы убедились, когда раз наш сосед
насадил такое поле. Пшеницу надо сеять, когда зацветет черемуха. Сей овес, когда босая нога на
пашне не зябнет. А матушка-рожь кормит всех дураков сплошь. В деревнях России пекли обетные
пироги - подавать странникам и нищим.
Как жаль, что я не просила бабушку Наталью рассказать побольше о ее жизни или не помню ее
рассказов.
Ясно осталось в памяти сватовство деда. У отца деда в деревне была лавочка, и дед, тогда еще
босоногий мальчишка, приставал к такой же босоногой Наталке, толкая ее, таская за косы, и
вознаграждал потом, говоря: "Подставляй передник". В него сыпались пряники, конфеты, семечки.
Подрос дед. Уехал учиться лесному делу. Перед отъездом заказал: "Жди, Наталка, приеду,
женюсь".
Вернулся взрослый, модный, нарядный. Встретил бабушку на улочке: "Наталья, будешь моей
женой?"
- Не знаю, поговори с отцом.
- Да мне с тобой, не с отцом жить. Такой, я нравлюсь тебе?
- Ну, какие же люди бывают. (Это точный ответ бабушки.)
- Да хочешь или нет?
- Ну ладно, хочу.
И угощал будущий зять отца невесты в чайной. Три часа сидели за самоваром, решая судьбу
Наталки, пили чай с сахаром и баранками.
А еще рассказывала бабушка, что были такие бедные семьи в деревнях, что пили чай по-иному -
вприглядку и вприлизку.
Подвешивали на нитке к потолку кусок сахара и, поглядывая, пили горький чай. Это -
вприглядку.
А иногда спускали кусок совсем низко над столом и, раскачивая нитку, каждый старался лизнуть
его. Это - вприлизку. Куски были большие, мягкие, от головного сахара. Мы в раннем детстве видели
такой. Бабушка, вооружившись чугунным толстым инструментом, вроде короткой пилы без зубцов,
била по нему молотком - колола сахарную голову в виде высокой, закругленной сверху пирамиды.
Мелкие кусочки летали по всей комнате, и мы бросались за ними с визгом и хохотом.
Для нас был всегда праздником день, когда из лавки привозили такую голову.
* * *
Дом из толстых темных бревен, где живет бабушка - удобный и поместительный, с большой
застекленной верандой.
Не успела я переступить порога, как меня подхватила рослая рыжеволосая девушка и, подняв к
потолку, смеясь, закружилась по комнате, громко и весело напевая одну и ту же фразу: "Мы
кружимся в вальсе, мы кружимся в вальсе". Я радостно визжала и, не имея опоры под ногами,
старалась выделывать в такт пения замысловатые па. "Да полно, Калиса, дай ей опомниться! Ведь
кушанье давно на столе," - сказала полная немолодая женщина. Ее-то я помнила. Это была наша
бабушка, Наталья Михайловна.
Калиса отпустила меня и комната заходила, закачалась перед глазами. Мне сразу понравилась
эта смешная рыжая с таким удивительным именем, которого я раньше не слыхала.
В прихожей - небольшой столик, стулья, вешалка и трюмо во всю стену. Мы с Зоей похожи в
нем на карликов. "А я была поменьше вас, когда смотрелась в него," - смеется мама. Рама трюмо -
коричнево-фиолетовая, по бокам резные столбики поддерживают широкую резьбу у самого потолка.
Она стоит на полке с ящиком, где хранятся шарфы, платки, варежки. "Понюхайте раму," - говорит
бабушка, - "Каждое дерево имеет свой особый запах, свой шелест листьев во время ветра и дождя".
Этот запах - незнакомый, терпкий, как смола, как нагретая солнцем трава.
Из сказки мы знаем, что далеко на Крайнем Севере, в тайге, стоит дерево СНЭ. Оно горит
солнечным светом, который виден издалека. Холодно, темно там в зимнее время. Промерзшие дети
просили солнце выглянуть хоть на минутку, и оно подарило им это чудесное светящееся дерево.
А когда грызли фисташковые орехи, папа рассказывал, что фисташковое дерево врастает в
безводную почву корнями даже на семьсот метров глубины.
- Откуда же эта рама, бабушка?
- Из Бразилии. Посмотрите внимательно, то фиолетовый палисандр. А еще есть палисандр
черный с красным отливом, очень крепкое дерево. Из него делают даже пианино. Покойный дедушка
любил палисандр, называл его джакарандовым деревом.
Как видно, бабушка и дед, Иван Николаевич, были совсем разные люди. Дедушка рос с юных
лет в городе, много читал, учился, любил искусство и разбирался в нем. Бабушка знала русский
народный быт и имела поистине мудрую смекалку.
Комнаты в бабушкином доме просторные, всюду ковры. В столовой - темная тяжелая мебель.
Стол на витых ножках с перекладинами внизу. На дверцах массивного трехстворчатого шкафа из
выпуклых квадратов глядят длинногривые, с челкой до глаз львы, держа в пасти металлические
закрученные кольца. Над дверцами - ящики с закругленным орнаментом, по бокам - такие же, как у
стола, витые колонки. Шкаф поменьше, кресла и стулья - того же стиля. Стиль барокко - учит мама.
На стенах - портреты бабушки и дедушки в золоченых рамах, картины большие и маленькие. На
совсем миниатюрных - виды полей, лесов, озер. "Это акварель, очень трудная работа, неверный
мазок кисточкой - не исправишь". Многое маме надо объяснять нам в бабушкином доме. В гостиной
- золотисто-коричневая полированная мебель с выточенными лебедями, ряд небольших овальных
портретов. На них - только мужчины, совсем не похожие на знакомых нам. Вот один - с длинными
белыми волосами, другой - растрепанный с темным лицом, кто-то - молодой, красивый. Погладишь
портрет, чувствуешь - это не картина, а что-то выпуклое, твердое, холодное. "Не трогайте пальцами,"
- говорит мама, - "Это живопись по фарфору, композиторы - Бах, Бетховен, Лист, а молодой -
Моцарт. Как-нибудь сыграю вам на пианино его веселую кудрявую музыку."
На балконе - диван с яркой обивкой - крупные розы среди зеленых листов. Посередине -
длинный стол, ряды стульев. Там накрывают, когда собирается много гостей. Стол покрыт
бахромчатой белой скатертью, затканной по краям красным рисунком, как в летнем финском домике
царя Александра III в Лангинкоски.
В саду - старые яблони, одичавшие цветы, фонтан-бассейн. Никто не ухаживает за участком, и
он стал нашим таинственным садом. На дворе - беседка с острой крышей-куполом. Она стоит на
высоком холме и сверкает своими цветными стеклышками.
У подножия холма - огромная круглая клумба с пунцовыми маками на толстых стеблях,
достигающих талии взрослого человека. Маки так разрослись, что во время цветения издалека
кажется, что клумба покрыта красным покрывалом.
За домом - неглубокий обрыв, спускающийся к озеру и ниже - к протекающей речке, весь
заросший кустами, папоротником, подснежниками, фиалками.
Два раза в неделю нам привозила молоко Марьюшка, или она, или редко ее муж Евсей. Дорога
дальняя, и Марьюшка приезжала на лошади, как и мясник Антти. Антти был влюблен в бабушку
Наталью и все уговаривал ее выйти за него замуж. Но бабушка, смеясь, пользуясь его слабостью,
азартно торговалась за те лучшие куски мяса, которые он сберегал для нее. И эта история
повторялась, к нашей радости, каждый раз, когда, приезжая со своей большой телегой, он катал нас,
думая, что союз с нами поможет уговорить бабушку сыграть свадьбу. Но, несмотря на то, что он
обещал кормить каждый день всю семью мясными блюдами (что было великой роскошью в то
трудное время), она, зная себе цену, была неприступна. Говорила, что Антон ей не пара. Она всегда
переделывала финские имена на русские. Антти - Антон, Ниило Каулио был Николаем, даже
некоторые фамилии казались чисто русскими: Раякоски - Раяковские, Симонен - Симонов, Малинен
- Малинин. Это звучало неплохо, так как большинство финнов в Тюрисевя говорили по-русски.
Только Марьюшкину фамилию - Пимия - она никак не умела переделать.
Молоко и мясо хранили летом в леднике. Ледник лежал на круглом широком холмике, как
игрушечный домик, деревянный, с покатой крышей. Но откроешь дверцу - и вместо комнаты, стен,
мебели видишь черный-пречерный колодец с блестящими глыбами льда глубоко внизу. Лед не тает и
в жаркие летние дни, только каждую зиму скидывают туда новые ледяные пластины.
В большую корзинку летом складывается все, что должно быть холодным, и опускается на
определенную глубину. Пониже - морозитель, повыше - холодильник.
Раз за день-два до Пасхи бабушка Наталья пошла к леднику. Она задержалась на дворе и вдруг
оттуда послышался крик: "Все, все украли!" Но вмиг, в одну минуту сердито-возбужденное
выражение ее лица сменилось спокойным, даже мягким: "Бог с ним, есть, видно, было нечего на
праздники, вот и унес. Богатый в чужой погреб не полезет".
У ледника стояла старая красавица-береза. По белой коре с шероховатыми серыми островками
ползали букашки, свивали гнезда птицы высоко под самым небом, где она широко и густо
расстелила зеленый узор. Казалось, никогда не была молодым деревцем, а при создании мира
родилась вместе с воздухом, ветром, солнцем, морем...
Однажды дома услышали о том, что березу надо срубить к зиме. Зоя и я запротестовали, и
разговор больше не возобновлялся. Но, возвращаясь осенним днем из школы, мы заметили, что наш
участок как-то изменился. И с ужасом увидели березу, лежавшую, беспомощно раскинувшись, на
земле. Мы были в отчаянии, не желая понять, что денег на покупку дров не было, и бабушке
пришлось против воли загубить ее.
Так опустел двор. Свежий пень терзал наши сердца. Мы сердились на бабушку, на маму, что не
сумела уберечь березу, на сына Марьюшки, который срубил ее, и даже на Марьюшку, за то, что
родила такого сына.
Может быть, в утешение Марьюшка пригласила в гости: "Приезжайте на орехи!" Мы
недоумевали. Если бабушка Наталья подозревала нас в плутовстве, она заранее предупреждала: "Не
шалите, а то достанется на орехи," - это был намек на наказание. А что имела в виду Марьюшка?
В гости собрались всей семьей, кроме бабушки с ее ревматизмом. У каждого - велосипед,
километров десять в сторону Пухтула до Марьюшки. Все так приятно - и погода, и настроение.
Только моя шляпа-котел раздражает меня. Зачем мама купила такую соломенную, высокую, с яркой
лентой? Я ненавижу ее больше всего на свете. А мама всегда - с излишней заботой:"Солнце,
солнечный удар!"
"Так ты нечаянно потеряй ее," - находчиво советует Ваня.
За столом, накрытым чистой суровой скатертью, сидим чинно, едим превкусные творожники,
пьем кофе. Это редкость. Дома пьем какао - детям кофе не полезно.
Наконец, Марьюшка раздает объемистые бумажные мешки. Теперь в лес. Лес выглядит
издалека пестрым. На темном фоне - крупные желтоватые пятна. Подошли, подняли головы. Что за
чудо! Круглые, ровные, светлые - лежат гроздьями в своих сборчатых колыбельках настоящие орехи,
только мы привыкли видеть из коричневыми, крепкими. "Они - сырые, их надо калить, положить в
духовку на сильный жар," - поучает Марьюшка. А мы уже легко и ловко взбираемся на деревья,
дружелюбно подставляющие свои толстые и твердые суки, срываем податливые гнездышки, бросаем
их маме и Марьюшке, единственным оставшимся на земле. Только мысль, что дереву больно,
несколько омрачает радость.
Я люблю собирать грибы, ягоды; цветов мне жаль и никогда не рву их напрасно.
Когда советуюсь с Антониной Александровной, она успокаивает: "Каждый должен приносить
пользу, так и цветы радуют своей красотой. Возьми хотя бы твою бабушку, ведь она не может пойти
в лес или в поле любоваться ими..."
* * *
Сегодня прекрасный день. Мы - Калиса, Ваня, Зоя, Таля и я - едем купаться на Черное или
Чортово озеро.
Озеро лежит в лесу одиноко, почти никто никогда не заходит сюда. От дороги ведет едва
заметная тропинка. Мы гуськом едем по ней на велосипедах, но вскоре начинаются непроходимые
места - бурелом, сухой валежник, камни. Прислоняем велосипеды к стволам деревьев и пробираемся
вперед. Берега озера круты, и вода выглядит черной. Оно очень, очень глубоко. Только в одном
месте, где пологий край, нам разрешают входить в него. Там вода вначале ниже колен. Ваня и
Калиса ныряют - так весело!
Птицы, не боясь, щебечут над головой. Наверное, в этом диком лесу живут и звери, но их не
видно. Подальше на воде - белые кувшинки. Мы уже знаем, что эти цветы рвать не следует, их
красота мгновенно исчезает - не довезти до дома. Если и попробовать с лодки выдернуть из глубины,
не даются, словно русалки держат - не хотят лишиться своих водных сокровищ.
Мы устали плавать, возиться, прыгать, надо домой. Развесив купальные костюмы на кустах для
просушки, одеваемся.
Только Ваня, неугомонный, кричит, стоя невдалеке от нашего лагеря: "Отсюда никогда не
нырял! Смотрите, как далеко выплыву!" - и, вытянув руки, красиво бросается с высокого обрыва.
Мы ждем, но время идет, а Вани не видно. Уже давно пора ему показаться. В тревоге бежим к тому
месту, и Каля сдергивает с себя юбку - ей некогда надевать купальный костюм - и собирается
нырять, искать Ваню. Но в этот момент показывается из воды Ванина голова - он непохож на себя с
сине-желтым лицом, свисающими на лоб черными волосами. Открытым ртом хватает воздух с
какими-то всхлипываниями, на шее - красная кровяная полоска, там, где только что висел его
золотой крестик, полученный при крещении. Нырнув в незнакомом месте, Ваня очутился так близко
от огромной коряги, которая, может быть, столетиями лежала под водой, увязшая в иле. За один из
ее отростков корней зацепилась цепочка Ваниного креста, и он оказался ее пленником. Уже
задыхаясь, поняв, что не распутать эту коварную западню, Ваня начал дергать головой. К счастью,
либо у цепочки был слабый замочек, либо от долгого ношения звенья цепочки потерлись, и она,
наконец, разорвалась, поранив Ванину шею. Каля и Ваня - старшие, поняв, как напуганы были мы,
развлекают нас шутками, веселыми разговорами, песнями. У Вани, как всегда, находятся в запасе
смешные стишки.
"Смотри, свинья какая с поля
Идет," - заметил Коля Саше,
"Она, пожалуй, будет, Коля,
Еще жирней, чем наш папаша!"
Но Коля молвил: "Саша, Саша,
Зачем сболтнул ты эту фразу?
Такой свиньи, как наш папаша,
Я не видал еще ни разу!"
Дома уже ждут за столом. Взволнованные пережитым, рассказываем о поездке.
- Где же крест? - спрашивает мама.
- В озере остался, ушел на дно.
- Вот оно Чортово озеро! Крест у тебя утащил лукавый! Куда полезли, моря вам мало, - ворчит
бабушка Наталья.
А у Вани уже озорное лицо.
- Послушайте, бабушка, недавно слыхал, как одна старуха пришла издалека из деревни в
городской храм помолиться...
- Хорошая старушка, богобоязненная, - замечает бабушка Наталья, настроившись услышать
божественную историю.
- Пришла эта старуха со внуком маленьким, - как-то благоговейно продолжает Ваня.
- Хорошая женщина, и дитя приучает, - опять говорит бабушка.
- У входа в храм - огромная икона. Наверху - рай, ангелы белокрылые, небеса лазурные... Внизу
- ад, черти рогатые, хвостатые пляшут, скачут, грешники плачут... - Ваня делает паузу.
Бабушка перестает пить чай, смотрит поверх очков.
- Ну-ну?
- Приложись к иконе, учит старуха, а внучек - махонький, до ангелов не дотянется - так ты
поцелуй Боженьку в хвостик!
Выражение бабушкиного лица сразу меняется, из набожного делается изумленным, испуганным.
- Ах ты!.. - она запинается, не зная, как выразить свое негодование, - Ах ты, нечестивец!
- Не я, бабушка, придумал, - хохочет Ванька, - Была такая старушка!..
* * *
Самое мое первое ясное воспоминание - эта голубая дача за красивым забором. Очень жаркий
день. Мерный шум морских волн. Сразу слева от калитки - собачья будка. В ней живет любимый
Орел. На берегу - горячий песок. Зоя и я одни, только Орелка лежит рядом, тяжело дышит, высунув
розовый язык. Мама, всегда такая осторожная - не дай Бог, что случится! - так доверяет этому псу,
что оставляет его с нами сторожем. Играем у самой воды, и лишь только заходим по колено в море,
Орелка, будто бы спящий, раскрыв прищуренные глаза, мигом вскакивает и тащит за штанишки на
берег.
На том же участке - колодец с круглым валиком над ним, на котором накручена толстая
кольцевая цепь с ведром. Когда берут воду, цепь раскручивается, и ведро с грохотом летит вниз.
Меня притягивает эта колодезная бездна, но крышка высоко и до нее нам не дотянуться. Иногда папа
приходит на помощь. Он открывает крышку, приподнимает меня. Заглядываю в сырую холодную
темноту, и вдруг стенки колодца исчезают... Там, далеко-далеко в глубине пропасти живет злющая
колдунья, стережет заколдованную Царевну-лягушку. Где? Где же, где? Идет ли смелый
освободитель? Так увлекательно и страшно... "Ну, хватит!" - совсем несказочным голосом говорит
папа и ставит меня на землю. Так жаль окончившихся видений, и радостно, что кругом все зелено,
ярко, что нет никакой опасной старой колдуньи-ведьмы.
Потом зима. Неширокая дорожка в саду. Кругом чисто белые сугробы. Орел впряжен в санки.
Зоя сидит сзади и придерживает меня обеими руками. Орелка ходит медленно, с достоинством, а мне
хочется, чтобы он побежал быстро-быстро, скинул нас с санок в мягкий снег... Но это воспитанная
собака, и такие глупости не приходят ей в голову.
В конце лета Орел загрустил, заболел, не шел в будку - в ней осы свили гнездо. Позже лежал, не
двигаясь, но этого я не помню, его вспоминаю всегда живым, послушным и бодрым.
* * *
Этим летом мы приглашены к тете Рае на дачу. Тетя Рая, или Раечка, была, по-моему мнению,
самой обворожительной женщиной на свете. И таковой осталась для меня на всю жизнь... Она была
красива какой-то необычной красотой, даже не красотой, а обаятельностью. В ее очень темных, то
странно туманных, то загорающихся необыкновенно ярко глазах, в милой улыбке, в голосе было что-
то притягивающее, завораживающее.
Мама говорила, что папа находил у Раечки коровьи глаза. А что может быть нежней томных
спокойных коровьих глаз... Мама и Раечка познакомились, когда им было по восемнадцать лет и
дружили до конца своих дней. Раечка почти всегда болела. Если не было мигрени, простуды,
начиналось что-либо вроде цинги, а когда уж ничто не болело, она ухитрялась попасть в
автомобильную катастрофу. Если я помню правильно, тогда я была совсем маленькой, ее муж, Стась,
воевал с немцами. На смешных картинках в журналах у немцев были черные, высокие, как котлы,
каски, огромные сапожищи. Они удирали, широко раскрыв рты, громадными шагами. А русские
солдатики в складных гимнастерках, улыбчиво глядели им вслед, держа в руках звучные гармони.
Дача, куда мы приехали, принадлежала матери Стася - маленькой тихой старушке, всегда в
сером платье, худенькой и доброй. Сад был прекрасен, со множеством цветов и деревьев. В
разговорах часто употреблялось имя этого загадочного Стася, которого ждали в отпуск. За садом
шумели леса. Раз, отправляя на с Зоей и серенькой старушкой за грибами, мама сказала: "У вас
глазки молодые, не хватайте у нее грибы из под носа". Я сразу представила себе, как эта старушка
бредет по лесу, держа на вытянутых вперед руках серебряный поднос с витыми ручками, на котором
у нас дома стоял самовар, и удивленно спросила: "Отчего же она берет поднос, когда все собирают в
корзинки?" Мама засмеялась, вот какие хитрости встречаются в русском языке!
Мы ходим по маленькому, поросшему мелкими деревьями и кустарником лесочку, не заходя в
большой лес, где растут боровики, красные и другие благородные грибы. Старушка учит, что с
растениями и грибами надо разговаривать ласкательно. Потому-то и цветут у нее на окошке цветы в
разноцветных горшках круглый год. И для грибов есть свои присказки.
Грибок, грибок, высунь свой лобок или Скок-поскок молодой грибок, по тропинке пошел,
сыроежечку нашел.
Жарко. Душно. Все замерло, затихло. Но вот, прямо на нас, ниже самых низких облаков, из-за
вершин потемневших елей и сосен выползает огромная, бурая, косматая, как ведьма, туча. Березки,
стряхнув оцепенение, вздохнув, зашумели, зашелестели, отмахивались всеми своими гибкими
ветвями, стараясь отогнать тучу. Но она неумолимо растекалась по небу, заслоняя весь белый свет,
пока не раскололась ярым ударом. Молнии бесились в небе, ветер извивался, кидая волосы на глаза,
юбки прилипали к коленям. Дождь упал сразу - не каплями, а длинными волнистыми струями,
мечущимися то в одну, то в другую сторону, переплетающимися между собой. В момент он
захлестнул нас с головы до ног.
Держась за серенькую старушку, мы, спотыкаясь, ринулись к дому. Вдруг видим - издалека,
размахивая руками, прыгая через кочки, разбивая в брызги опавшие листья, приближается к нам
странный мокрый великан. Подойдя, не говоря ни слова, он схватил меня на руки и побежал из леса.
Серенькая старушка, вскрикнув щемящим голосом, рванулась ему вслед, но великан шагал быстро,
прижимая меня к груди, укрывая тужуркой и макинтошем. Я не испугалась, было так тепло и уютно.
Он улыбался и, сжимая детскую корзиночку с хлюпающими грибами, я улыбалась ему в ответ.
Великан бежал неутомимо к дому, где встревоженная мама приняла меня в свои объятия, а он
вернулся в лес за Зоей. Глупый, неосторожный Стась! Неожиданно приехав в отпуск, думая
пошутить, не сказал матери, кто он, и не успев узнать его, она подумала, что ребенка украли.
Иногда вечерами у Стася собирались гости. На столе стояли бутылки с вином. Эти молодые,
здоровые мужчины бодро разговаривали, смеялись, вспоминая что-то общее, пережитое, и пели.
Песни были веселые, грустные, военные. От одной из них - "Налей, налей, товарищ, заздравную
чашу, кто знает, что с нами случится впереди" - у меня тосковало сердце. Казалось, что та заздравная
чаша вроде большой красной лампады у бабушкиной иконы, и пьют они из нее по очереди что-то
горькое-прегорькое, как лекарство, и что они, поющие, уже знают, что их сразу убьют, как только
вернутся на войну. И, жалея, я потихоньку плакала в кроватке тайно и неслышно.
Еще одно тревожное воспоминание осталось об этом доме... Жаркий-жаркий день. Буйно
разросшийся сад. Над цветами кружатся целые стаи пчел. Воздух дрожит от их жужжания. Я,
замирая от страха, иду по широкой аллее. По обеим сторонам - дико цветущие кусты жасмина выше
человеческого роста сплетают ветви над головой. Мне жутко. Я знаю, что в конце этого душистого
полумрака я непременно оглянусь и встречу в окне верхнего этажа беспокойные глаза на худом,
бледном лице человека. Он жестами зовет меня подойти, что-то говорит неразборчиво, быстро,
порой улыбается, чаще, молча, задумчиво, смотрит вдаль. Он неустанно живет в моем детском
воображении. Я чувствую его грусть, жалею и боюсь его. Нас не пускают на второй этаж, говоря, что
дядя - болен. Его комната запирается на ключ. Не знаю, кто был тот человек, о нем позже никто
никогда не вспоминал.
* * *
Как-то вышла на крыльцо. Солнце в самом щедром своем июльском расцвете щекотало глаза,
заставляло щуриться, искать тени.
Бабушка Наталья в длинной темной юбке четко выделялась среди золотистых стволов молодых
сосен. Она, улыбаясь, стояла, привязывая к забору нашу чистую, доверчивую козу Поленьку. В очках
бабушки играли солнечные зайчики; ни ветерка, ни шума - полное затишье, только дурманящий
аромат воздуха и нежное прикосновение солнечных лучей.
И вдруг в моем ленивом разнеженном мозгу взметнулась строка, за ней другая, третья...
Бабушка-старушка c очками на носу
Стоит у забора, привязав козу.
Я - поэт! Меня бросило в жар от такого открытия.
Все дома хвалили, смеялись, но было немного обидно, что так легкомысленно относятся к
моему дару.
А детская муза кружилась, блистала, пела, открывая новые и новые рифмы, давно открытые
другими, оставляя в счастливом неведении.
С упоением, в каком-то экстазе в неистребимом количестве слагались стихи... Пропали те
тетради, стала я взрослым человеком; за суетой жизни забылось детство - казалось, утонуло в
застеленной временем дали, но некоторые строфы чудом затаились в уголке памяти:
На лесной опушке серая кукушка
Бросила детей. Как не стыдно ей!
Кричит ворона "кар" да "кар",
А Каля раздувает самовар.
Ромашки в белых рубашках
Открыли глазки,
Стоят, словно в сказке.
Помню, большая бурая корова с томными наивными глазами и пушистой светлой челкой на лбу
протиснула тугие бока в калитку, влезла в сад и выщипала все цветы на клумбе.
Бабушка укоряла меня, говоря, что будто это я плохо закрыла калитку. Все мое возмущение
вылилось обиженным стихом:
Беда, беда бедущая,
Пришла корова злющая,
Поела все цветы.
А бабушка сказала,
Как только увидала:
"Наверно, это - ты!"
Но стих, который мне самой нравился больше всех, затрагивал и возвышенную тему.
У мамы в комнате - низкий темно-зеленый изразцовый камин с полочками. Там на гордом
гибком алебастровом льве сидит такая же прекрасная алебастровая женщина, обнаженная, с чуть
наброшенным на колени покрывалом, спускающимся до земли. Диана - богиня охоты.
Что за чудеса! Значит существует звериная богиня!..
Мама открыла толстую книгу и показала скульптуры античных богов. Почти все мне
понравились, хоть и были похожи на лунатиков - почти все, кроме Зевса, уж очень он сердитый и
лохматый. А Аполлон так обжег своей красотой, что я сразу соединила его в мыслях с Дианой...
Раз Диана, богиня охоты,
С Аполлоном отправилась в лес.
Тигр им встретился, тигр был громадный,
На Диану, рыча, он полез.
Аполлон был неглупый парнишка
По головке он тигра как хвать!
Убив тигра, поднявши Диану,
Завалился под кустиком спать.
Мама показывала стихи гостям, все шутили, удивлялись, но больше всех заинтересован был наш
сосед Анатолий Иванович. Он, смеясь, спрашивал: "А Диана тоже завалилась под кустик?"
Мама хмурила капризные брови, он целовал ей руку, просил прощения - неизвестно за что.
В следующий раз придя к нам, Анатолий Иванович бросил на стол перед моим носом
маленькую свернутую в трубочку бумажку. Раскрыв ее, я прочитала:
Нина, Нина - егоза,
Словно дикая коза.
Не работает, а скачет,
Мама сердится и плачет.
Это уже оскорбительные стихи! Объявление войны. Надо защищаться.
Я сразу поставила его на место.
Во время прошлых посещений Анатолий Иванович рассказывал о лекарстве - палочках для
волос. Если палочки принимать регулярно, плешь зарастет, как сибирская тайга. Сам он пожилой
человек с лысиной во всю голову.
Написав экспромт, погрешив стилем, я засунула ответ в карман его пальто. Начала не помню, в
конце стояло:
Сколько палочек не ешь,
Все растет у А. И. плешь!
На этом наша поэтическая схватка закончилась. Он понял мое творческое превосходство, но,
несмотря на стыд поражения, продолжал навещать нас как ни в чем не бывало.
* * *
Мы с Зоей очень любили Рождество и гордились своей елкой. Елка и впрямь всегда была
красавицей - стройная, ровная, до потолка, она сразу наполняла весь дом запахом лесного царства.
Раз маленькая Зоя раскапризничалась и мама сказала, что если она не перестанет, Дед Мороз
возьмет елку обратно. Ночью послышался сильный шум, треск, что-то громоздкое свалилось на
пол... Елка, украшенная, не удержавшись на подставке, упала, разбивая игрушки, шары и свечи.
Тогда-то Зоя по-настоящему поверила в существование Деда Мороза.
Мама так любила все красивое, что и игрушки, выбранные ею для елки, являлись настоящими
маленькими шедеврами искусства. Круглые крупные матовые бусы, розовые, бледно-желтые,
голубые, с переплетающимися, словно, набросанными на них веточками цвета слоновой кости;
другие - длинные трубочки, красные, зеленые, отражающие свет, словно, драгоценные камни и
шарики, разноцветные, яркие, как из стекол Мурановского завода. Птички - лимонные канарейки с
черным носиком и бусинками-глазками покачивались на тонких ножках-пружинках. Вот-вот
завертит головкой и вспорхнет... Птички поменьше - летящие, малиновые, с хвостиком веером и
такими же крылышками, сделанными из стекольных волосков (так говорила мама, не позволяя нам
дотрагиваться, чтобы не поранить руки). Мы потихоньку подталкивали птичку, и она, подвешенная
на ниточку, долго-долго летала взад и вперед, шелестя крылышками.
Но однажды приближалось Рождество, а все взрослые почему-то были в плохом настроении и о
елке не вспоминали. Мы приставали к маме, и нам было сказано, что мужчин в доме нет, за елкой
раньше ходила Калиса, а она второй день в жару, и если мы хотим елку, то можем срубить ее сами. Я
рассердилась и решила, что притащу высоченную ель - покажу нашим. Несмотря на то, что наступал
вечер, захватив игрушечный топорик, не сказав ничего никому, ушла в лес.
Уже темнело. В поисках блуждала на лыжах по лесу, но все хорошие елки, словно, спрятались
от меня.
Стало холодно, загудел ветер, скидывая сухие промерзшие ветви с деревьев... И вот, точно
обдало жаром! - растет густая, колючая, раза в три выше меня, настоящая Рождественская. Поплевав
на руки, как это делал сын молочницы Марьюшки, когда колол у нас на дворе дрова, я принялась за
работу. Но, как ни старалась, мой топорик отскакивал, не оставляя даже царапин на стволе.
Раскрасневшаяся от упрямства и напряжения, я махала и махала топориком... Я готова была отдать
полжизни за эту ель, перегрызть ее зубами. А она стояла, насупившись, и снег, покрывающий ее
вершину, лежал недвижно и безучастно.
В отчаянии даже не испугалась, когда мне показалось, что напролом, сквозь молодые хвойные
заросли, лезет медведь. Но в следующую минуту, увидев мутную темную тень, уже поглядывала с
ватными от страха ногами, куда бы скрыться...
Медведь заворчал тихим низким голосом - заговорил, как в сказке, смешно заменяя одни буквы
другими: "Ти, тевушка, не пойся, я тоше са елкой хотил, я снаю, кте ти шивешь".
Он рубил мне елку и казался прекрасней сказочного царевича, этот пожилой с неровным лицом
крестьянин. Донеся елку до нашего крыльца, спрятавшись за угол дома, он наблюдал радостный
переполох, поднявшийся в нем. Я переглядывалась с ним, и он, кивая головой, смеялся беззвучным
смехом.
Это Рождество на всю жизнь дало мне суровый урок. Прошли праздники, проводили Старый
Год, встретили Новый... Утихла веселая суета. Еще зажигали по вечерам свечки на елке, но нижние
ветви ее начали желтеть, осыпались иголки на подстеленный рождественский коврик.
Она умирала, и мысль о том, что я причинила ей смерть, больно кольнула меня... Жила бы она,
светилась белым пуховым одеянием на счастье всем лесным зверюгам и птицам! И тогда я поняла,
что Рождественскую елку надо выбирать подсыхающую, недолговечную, или оттуда, где стоят густо,
мешая росту друг друга.
* * *
Мы ходили свободно по лесам, иногда до полной темноты. В любое время года. Зимой - на
лыжах, когда выдавалась теплая осень - до самого ноября за грибами. Сначала идем по деревне,
кудрявый дым выплывает из труб домов и избушек, сливаясь с низкими серыми облаками. Тепло.
Сыро. Тишина в лесу и в нас, проникнутых покоем замирающей жизни природы. Не бегаем, не
перекликаемся. Лес молчит. Лишь ветер покачается на ветке, и вспорхнут зеленые, желтые, красные
листья-бабочки и легко опустятся на землю, одевая ее новым причудливым узором. Уже видят
первые сны деревья, только дрожит неугомонная, нарядная, как канарейка, осина на фоне темной
хвойной зелени елей и сосен. Рябина стоит прозрачная, кружевная, украсилась праздничным
ожерельем - тяжелыми гроздьями, ждет таких же ярких красногрудок-снегирей. Но это позже, когда
выпадет снег. Старики говорят, что коль много рябины - многоснежная зима; другие - наоборот, не
выдержать дереву двух тяжестей за короткий срок - и ягод, и снега, не будет больших снегопадов,
как у нас в Карелии.
Когда вечером начиналась пурга, и черно-синее небо висело над самыми крышами, брали в дом
на ночь лыжи и лопаты, а утром из окна на лыжах к двери - не открыть, пока не откопаешь - на треть
занесена легким пушистым, таким вкусным и холодным снегом.
В такой день - отпуск. Поезд из Выборга запаздывает на три-четыре часа, и в школу уже ехать
не стоит.
А сейчас в лесу хоть не видно белых и красных грибов, зато стоят коричневые горькушки и
еловые мокруши с темными в крапинку скользкими головками, в желтом чулочке на крепкой ноге. В
лесу мне всегда хотелось увидеть медведя, лису и, в особенности, лося. Думаю, что картинка с
изображением его, стоящего рядом с невысоким деревом, с раннего детства осталась в памяти, но
увы - в лесу прыгали только белки да скакали пугливые зайцы. С лосями мне пришлось часто
встречаться много позже, когда я стала бабушкой и жила с внуками в Илола.
Дом стоит у подножия скалы, она частью заросла лесом и кустарником. Тут рано поспевает
черника и появляются грибы, а позже - малина, голубика, брусника. Раз я звала детей на скалу, но
они не пошли. Стоя на коленях, собирая ягоды, услышала хруст валежника за спиной. Притаившись,
ждала, найдут ли? Шаги приблизились, остановились, и, оглянувшись, я столкнулась лицо - в лицо с
лосем. Мгновение мы смотрели, я - приятно удивленная, он - любопытный, мягкошерстный,
молодой, не познавший еще беспощадности и меткости человеческого глаза, и улыбались друг другу.
Я не оговорилась, он улыбался доверчивой звериной улыбкой.
Позже запомнила также одного лося. Возвращалась на автобусе через Швецию домой в сухой,
какой-то печальный августовский день. Впереди - цепь остановившихся автомобилей,
жестикулирующие, кричащие что-то люди. Оказалось, что лось попал под грузовую машину, которая
оторвала ему до колена ногу. Он не мог стоять, его оттащили на обочину дороги. Там возвышался на
пригорке над всеми огромный, лилово-серый в сумерках надвигающегося вечера, с раскидистыми
ветвистыми рогами. Окровавленная нога лежала рядом. Это было так страшно, но в глазах его не
было боязни или растерянности. Он смотрел на толпу отчужденным взглядом. Говорили, его скоро
застрелят.
Так сидел он на ложе из золотисто-багряных листьев перед общим для людей и животных чудом
перехода в непознанное, и пронизанный бледным солнцем теплый ветер дарил ему последнюю
земную ласку. Я вспомнила индейцев, которые, чуя смертный час, уходят от семьи, от племени
умирать в одиночестве, не стеная, не хватая воздух холодеющими руками, а спокойно и просто, как
дерево или камень. Так учит древняя восточная мудрость.
