6.

Почти темно. Здесь вообще не любят яркого света - всегда полумрак. Каждый о своем и все вместе ни о чем. За это он и любил Ленинград - за отсутствие явно выраженного действия. Сейчас они выпьют по сто пятьдесят грамм и попросят его спеть, что-нибудь свое, тихое и приличное. И он им не откажет, он никогда не откажет им здесь, в Ленинграде. А пока он пойдет в ванную и настроит гитару, старую и заслуженную, украденную неизвестно когда, неизвестно где, неизвестно кем и неизвестно, у кого. Где теперь Аронович и Литератор? Что они делают? Куда вообще они делись? Ванная - это место, где можно остаться совсем одному... Вглядываясь в зеркало, пытаться понять - пьян ты уже, или же еще нет. Белый кафель располагает к одиночеству. Легко поворачивать колки, легко дергать медиатором струну - строит, нет? Самое сложное - первые три струны. Здесь ты кажешься самому себе брошенным и желанным одновременно, мистическое место, сравнимое по мистике только с кухней. Четвертая струна. Теперь уже недолго. Зачем он здесь, что тянет его сюда? Проехать восемьсот километров, напиться и проехать все те же восемьсот километров, но уже в обратную сторону. Здесь тихо - в Москве быстро. Здесь мягко - в Москве смело. Здесь странно - в Москве прочно. Когда то он был здесь с ней, эта самая ванная видела ее, этот кафель еще помнит ее руки, это зеркало еще помнит ее отражение, он уже почти не помнит - а зеркало помнит. Пятая струна. Черт, ну почему?! Зачем?! Шестая струна. Можно идти.

Как давно все-таки он не был здесь. Вот этот, например, чувак - совсем неизвестен. И девочка в углу, та, тонкая и мрачная - никогда не видел. И те двое, ужасного вида. Ну хорошо, разговоры, еще по одной. Почему так редко приезжаю? Некогда все... Чем занимаюсь? Думаю. Думаю, как жить дальше. Да нет, никак не могу придумать. Что еще? Еще пытаюсь вспомнить, кто я. Никак не могу вспомнить. Никак не могу. Ничего смешного здесь нет, попробуйте-ка забыть, кто ты. Неудобно. Да, сейчас споем чего-нибудь. Надо еще по одной. За что? Да просто так, хотя, впрочем, давайте за приезд. Ну, что мы будем петь? Про дверь? Опять про дверь... Она же старая, как мир, я тогда еще знал, кто я (тогда была еще она). Ну хорошо, пусть будет про дверь. Пальцы привычно ложатся на струны, сколько миллионов раз они уже ложились так и бессознательно перебирали, извлекая неясные и неконтекстные звуки. И еще по одной. Пора.

Закрой за мною дверь

И погаси огонь свечи в окне

Сколько лет назад он сочинил это? Юношеская романтика ушла из него вместе с разумом.

Не вспоминай меня теперь

Мой дом нигде

И я еще не знаю свой дальнейший путь,

Но знаю то,

Что вряд ли я сюда еще вернусь

Она сидит напротив, ну, не совсем напротив, немного справа, в кресле, сложив под собой ноги в чем-то черном и узком, курит и смотрит. Она слушает, как и все, кто когда-нибудь слышал его в первый раз. Ей интересно, но взгляд ее не здесь, он тоже нигде.

Спасение мое

Я разучился видеть сзади свет

Она не поддерживает разговор, только смеется иногда немного смущенно. Смех ее не примечателен ничем, обычный смех, обычные штаны, обычное каре.

Я не смогу сказать им нет

Да, да, налейте мне еще, я буду. Время? Полночь. Интересно, а она? Смотри-ка, и она тоже.

И повернуть

Назад, туда, где тихо плачет в темноте

В темноте я не совершенно не могу различить цвета ее волос. Хотя, честно говоря, цвет волос всегда интересовал меня меньше всего. Наверно, самый обычный - не черный, не белый, а обычный - ну, вы знаете, о чем я говорю.

Моя печаль...

К ней вряд ли я когда-нибудь вернусь

Странно то, как она положила голову на вытянутые вперед и сцепленные руки, потянулась, передернула плечами - и опять сидит, как и раньше, подвернув ноги и уперев локти в колени. Лицо на ладонях.

Забудь про суету.

Она сидит теперь совершенно молча, только улыбается иногда. Подозрительное имя у нее: Кристина. Во всяком случае, именно так называет ее тот чувак, что сидит рядом, омерзительная рожа, просто ханыга.

Ты видишь, я уже давно не тот

Э, да он явно чего-то хочет от молчаливой Кристины. Чего-нибудь детского, иначе с чего бы это она так много курила? Немного жалко...

Любовь как старый анекдот

И через час

Нет, сейчас спасать ее еще рано. Сейчас для нее время ритуалов. Нам надо серьезно поговорить пойдем в спальню в ванную не сиди как пень зачем ты меня мучаешь я же тебя люблю или ты не понимаешь да ты не понимаешь. Совсем поскучнели ее глаза.

Мы рассмеемся, ты забудешь обо мне.

Я о тебе.

Ну так и есть. Теперь он, верно, перешел к Ну пожалуйста я все для тебя сделаю а без тебя я помру мне ведь в жизни ничего кроме тебя не надо. Она, кажется, сейчас или заснет или отдастся ему, так он ей надоел.

Но вряд ли я когда-нибудь вернусь.

Вот, в общем-то, и все. Ну что ты так смотришь на меня, таинственная Кристина, ну удели ему хоть один процент своего драгоценного внимания, а то он сейчас начнет называть тебя сукой, а это будет неправильно. Конечно, какой разговор, еще по одной. Можно даже по две. Скоро все потихоньку начнут косеть. Начнут вспоминать детство, разбирать полеты. Тогда уже будет неинтересно, надо будет уходить в леса. Может, с ней? Как там, на фронтах? Спокойно. Видать по всему, не стал он ее сукой называть, чем радует меня. Просто встал и ушел неизвестно куда. А, впрочем, известно: сначала он пойдет на кухню и съест там три пачки димедрола, потом пойдет в ванную и вспорет себе вены, потом срежет бельевую веревку и, оставляя на полу неопрятные красные полосы, переместится в коридор, залезет на табуретку, привяжет веревку к крюку для люстры и повесится. Хотя он мог бы это сделать и в ванной, тогда не пришлось бы в коридоре мыть пол. Петя, посмотри, в коридоре висит кто-нибудь? Нет? А в ванной? А где тот человек, что приставал к девушке идиотскими словами? Ушел? Да, наверно, я чего-то упустил в этой жизни. Видимо, что-то прошло мимо. Пойду на кухню, посмотрю на посуду - мне есть о чем подумать. Мне есть, что обсудить с мамой.

Эта кухня мало похожа на операционную. Она достаточно темна, прокурена, уютна и имеет огромное древнее кресло в углу. Почетное кресло. Буду сидеть в нем. Курить свои злые сигареты и думать о времени между собакой и волком. Ну почему, почему, мама, в сумерках все так неконкретно? Ну, понятно, день не день, ночь не ночь, ни темно, ни светло - это все так. Но почему в сумерках мне кажется, что я велик? Незримо велик. Я - супершпион одного большого, главного государства и еще сотни маленьких государств. Вот он я, иду по лесной дорожке к автобусной остановке - всегда первая серия всемирного шпионского кино про меня, призы в Канне, смокинг, прожектора, цветы в машину... Вот я иду, несгибаемый и коварный, злобный убийца и гениальный диверсант. В потном людном метро бросаю взгляд на оставленную мне в качестве условного сигнала сигаретную пачку, сигнал принят, десятки генералов и тысячи следователей ломают голову: где утечка? Вот я поздней ночью, пьяный вдрызг ползу по подземному переходу, а очень редкие прохожие брезгливо и опасливо отходят в сторону. Откуда знать им, что на самом деле я трезв, как стекло, просто я веду наблюдение за тайной плиткой на стене, восьмой от южного входа в третьем ряду снизу. Так и есть: на плитку прилеплен кусок жевательной резины, прилеплен человеком, понятия не имеющем обо мне, но получившим ответственное астральное задание от загадочного незнакомца, который, впрочем, тоже обо мне ничего не знает. Никто обо мне ничего не знает: ни мама, ни генералы, ни Айседор Степанович из тридцать восьмой квартиры, ни девушка Кристина. Я - тайный агент всех разведок, я и сам то о себе знаю далеко не все.

Что я тут делаю? Смотрю на посуду. А ты? А я к тебе пришла. Я не заметил, как она вошла, по-моему, просто соткалась из воздуха. Худенькая, метр шестьдесят шесть, тонкие ножки - узкие штанишки. И большие серые глазенки. Она смотрела в угол, сидя на табуретке посередине кухни, зажав ладошки между бедер. Ко мне? Ну, тогда давай знакомиться, а то я скоро напьюсь. Меня зовут Кристина - сказала Кристина. А я не помню, как меня зовут. Забыл. Давай, что ли, покурим? Давай. Она здесь впервые, ее привел этот самый надоевший надоеда, просто скучно было дома, и она пошла. Чем я занимаюсь? Да ничем, так, живу. Пью спиртное, сочиняю песни, хожу в гости, езжу в Ленинград. Шпионю в сумерки. Как, шпионишь? Так, шпионю. Но только в сумерки. Она смеется. Она учится, но учиться не хочет, чего хочет, не знает, не хочет ничего. Обычное дело, говорю я, почти все девушки в этой стране ничего не хотят. Обычное дело. Обычная девочка. Что-то мне здесь надоело, говорит она. Так давай уйдем отсюда, уйдем в темноту Варшавской улицы, пойдем к Московским воротам, наберем камней и перебьем там все дурацкие фонари. Зачем? - смеется она. Можно мне к тебе на колени? И не успеваю я ответить, что да, конечно можно, как она уже сидит, а за окном что-то бдительно воет, а в большой комнате идет спор о железных дорогах в Чили, а мне кажется, что я сплю - ведь выпито совсем не мало, ведь выпито-то достаточно. Зачем? - глупо переспрашиваю я, - Да просто так. Она тянется вверх, потом передергивает узкими плечами, мягко обвивает мою шею своими тонкими руками, я что-то пытаюсь подумать, а ее рот, ее мягкий теплый рот уже здесь, мама, как это рано, но как это приятно, просто не хочется отрываться, но нет, она уже отвернулась. Уже все. Ну, пойдем, - спрыгивая с моих колен и скрываясь в коридоре. Тихо, по-английски, не скрипя дверью - и вот мы уже с ней на улице, а я почему-то не верю в происходящее, я вообще очень недоверчив - я же шпион-агент, мне должно, хотя почему, собственно, ведь самая обычная, и сколько раз уже такое было: завтра проснется рядом со мной, поцелует в щечку и больше не увижу никогда, только имя, одно имя - Кристина, как легкий снег в новогоднюю ночь...

Мимо нас дома, дома, дворы, она болтает о своих родителях-подругах, все как обычно, все как в песнях, я курю, она на ходу не может, ночь, звезды, тихий ветер. Целоваться? - спрашивает она, и тут меня прорывает, я хватаю ее, тоненькую, дрожащую от чего-то взрослого, прижимаю всю к себе и целую, целую не отрываясь рот ее, лоб, уши, шею, ниже, целую все это детское, нежное, с виду такое робкое, хотя ей двадцать, но ведь больше пятнадцати не дашь, а она умеет целоваться, и от этого еще меньше доверия к ночи, мама, да я пьян почти, да я сплю, но не дай мне проснуться, мой сон так чудесен... Через три бесконечности мы отрываемся друг от друга и продолжаем путь, я узнаю, что она год жила с тем, повесившимся и потом ушедшим, что он ей надоел, а поначалу был такой славный, что семья - это неправильно и неинтересно совсем, что она хочет в Москву и что никогда там раньше не была, хотя у нее там есть подруга, какая подруга, чудо мое, причем здесь подруга, причем здесь метро Бауманская, нет, я не знаю никого в том районе, я вообще никого не знаю, я инкогнито, а вот и Московские ворота, пора собирать камни. Она спрашивает, действительно ли я хочу разбить все эти прожектора, я говорю, что действительно, но ведь кругом едут машины, нас повинтят, я обещаю, что не повинтят, мне просто необходимо их перебить, таково мое сверхсекретное задание на эту ночь. И мы ходим под большими уродскими воротами и собираем те самые камни, которыми я разбил эти прожектора в прошлый раз, полтора года назад, с ней, мама, она тогда еще была... Теперь эти чудовищные фонари починили, и они снова пыльно светят на никому не нужные ворота, громоздящиеся прямо посередь проезжей части.

Я выбираю полкирпича, отхожу к самым воротам, размахиваюсь и стреляю в самый левый от меня прожектор. Кристина испуганно смотрит по сторонам, вероятно, ожидая немедленного свинчивания. Промазал. Вообще-то я отличный стрелок, мне положено, но сегодня я пьян и теперь не сумерки, а ночь. К тому же действительно могут свинтить, но что делать - отступать поздно. Я снова беру камень, отхожу к воротам, может, пойдем назад? нет, милая, меня послали - я должен продержаться. Размахиваюсь и бросаю. Тупая стеклянная морда лопается с глухим, каким-то потусторонним звуком, мгновением позже испускает дух в виде облачка пыли и гаснет. Бедная девочка с ужасом втягивает голову в плечи, ожидание суровой кары, но машины как ни в чем ни бывало продолжают проноситься мимо, никто не приходит и не заламывает руки. Тем временем я разбиваю другой фонарь. Испуг моей маленькой соучастницы постепенно исчезает, Кристина смелеет, сама берет камень, отбегает к воротам и легко, как будто всю жизнь этим занималась, приканчивает еще один глаз. Она замирает на мгновение от страха, потом радостно улыбается и хватает еще один камень. Мы начинаем буйство, не останавливаясь ни на секунду, с одной стороны, с другой, опять с этой, вон тот не дается, собака, давай его вместе, залпом, а они удивленно хлопают, пылят, ненавистные ворота быстро погружаются в темноту. А пять минут спустя мы с ней уже несемся в глуши спящих дворов, никаких сирен, дыхание перехватывает, в какой-то арке она останавливается и кричит, что дальше не пойдет, не может, я бросаюсь к ней и начинаю целовать, она закрывает глаза, и руки мои пьяные, наглые мои руки беспорядочно гуляют по ее невозможно тонкому телу, останавливаясь ненадолго лишь там, где бьется живое и мягкое, вроде пульса, под майкой ничего нет, я чувствую это, я упраздняю майку, не надо, - шепчет она, а сама прижимает свою голову вниз, мой жадный рот хватает все это, пьет ее, это продолжается бесконечно, нет, я не хочу просыпаться, я совсем уже трезв, что же будет дальше, как же это делать в грязной арке, мама, помоги нам уйти отсюда.

На стену арки падает яркий луч и движется непонятно, под каким-то диким углом, вырывая меня и ее из темноты и бросая в слепящий день, шум мотора все ближе, она хватает валяющуюся на земле майку, и мы опять бежим, странного вида чувак и полуголое чудо, по тесным колодезным дворам, беспорядочно сворачивая, как бог на душу положит, налево, налево, прямо, направо, дальше не помню ничего, но тут мы оказываемся в каком-то подъезде, до чего знакомый этот подъезд, я же совсем недавно здесь был... Переводим дыхание. Она молча натягивает майку и нажимает кнопку лифта. Я проясняюсь, я хочу схватить ее опять, но она мягко высвобождается и звонит в дверь. Номер тринадцать. Где были? Так, гуляли... Так и есть, я был просто уверен в этом: все спальные места уже разобраны, не спят каких-то два человека, я их знаю, я их давно знаю, кипит чайник, на столе в кухне недопитая водка. Где мой свитер? Кристина бродит между достаточно беспорядочно разбросанными телами, у кого-то из под головы вынимает свой свитер, натягивает его, легко касается губами моей давно уже небритой щеки, говорит Ну, пока и внезапно исчезает. Так же внезапно, как и появилась уже когда-то давным-давно, тысячу лет назад.

Светает. Мне немного непонятно и обидно, что знакомство закончилось так безрезультатно, что делать, я привык к другому исходу, я легко печален и иду на кухню пить чай. У меня остались сигареты и поэтому я желанный гость. Мы курим. Они спрашивают меня, как девочка, я отвечаю, что девочка ничего, что мы с девочкой перебили весь свет на Московских воротах и жалко, что она ушла, я был уверен, что эту ночь проведу с ней. Ну, не получилось - так не получилось, и раньше иногда не получалось, она, наверно, не такая, можно, я еще водочки выпью? Водочка водочкой, чаек чайком, воспоминания дней минувших, как молоды мы были... За окном уже светло, а может всю ночь было светло, это ведь Ленинград - я уже не помню этих деталей. По-моему, все-таки было темно. Спать... Они спрашивают, почему я не задержал ее, постелили бы нам на кухне, на полу, я отвечаю, что не знаю и что теперь уже поздно об этом думать, что теперь я с удовольствием посплю на кухонном полу и один, нет, говорят они, теперь-то как раз мне одному никак не удастся, что им тоже надо где-то спать, слово, слово, короче, ложимся. И спим.


< Сумерки - 5 Сумерки-7 >


Видеорегистратор автомобильный две камеры asv auto две камеры автомобильный.

gps-town.ru

ОБЪЯВЛЕНИЯ



Конкурс русской сетевой литературы
ТЕНЕТА-2007
(Архив)