... Как тогда, у перил дельфинария, когда гордым
свободным гигантам вываливали в мутную воду регулярно положенный корм,
они снова поднимаются из соленой своей глубины на поверхность - и все пляшут,
пляшут свои странные танцы у моих промокающих ног.
Девяносто восемь и еще две десятых процента их мерцающих,
призрачных тел - все из той же воды. Иногда вдруг шальная волна выносит
кого-то из них под палящее солнце - и уже через пару минут не видать от
него даже мокрго места на сухом раскаленном песке...
- И, в конце концов, мне надоело постоянно извиняться
за то, что у меня чисто вымытая шея!
- Послушай, ну так же нельзя. Ты уж - или шею мыть
перестань, или извиняться. А лучше всего -...
- Что?
- Застрелись.
И был человек-кенгуру, живущий вприпрыжку. Взлетая
вверх по не ведомой никому траектории, он оставлял всё внизу - забывая
и то, что когда-то был рождён на земле. И лишь когда земля иногда притягивала
его, он падал - чтобы снова взлететь, оттолкнувшись.
Там, где нога его касалась снега в тот миг, распускались
колючие кактусы. Это было красиво.
И был человек-окно. Когда он ушёл, сквозь дыру в
кирпичной стене ввалившийся день оказался совсем не таким, и некуда стало
укрыться от дурацкого солнца, пялившегося в упор.
Даже шторы забрал он с собой, уходя.
Яблоко, кислое зелёное яблоко! Старой женщине, кусающей
тебя однажды, задержать в себе это хочется до смерти.
Ещё вожделенно зажмурившись - вот уже отодвигает
она тебя в сторону, вглубь подоконника:
- Завтра доем...
И был вечер, когда никто и не думал про утро. Поэтому,
когда оно всё же настало, то случилось не здесь.
И был Человек, Который Придумывал Имена. Но ему не
везло.
Отделяясь от пересушенных молчанием губ моих, она
копится, копится, наслаиваясь новым столбиком пепла.Вновь на минуту я сжимаюсь
и жду - пока не сорвется, опять мимо пепельницы, растекаясь кругами по
миру, эта тихая грусть.
В самолётах безумно-бескрайней Родины мне курить
не дают, и я брежу во сне.
Утопаю в рёве турбин, и мне снова снится твой голос:
- Что с тобой? Опять промочил себе ноги?...