Разбегающиеся врассыпную, улепетывающие
- из души, из жизни, из пальцев - беззащитные наши воспоминания. Не хорошие,
не плохие. Просто - голые. Как их почистить, обжарить и съесть - так и
жить, уже с ними внутри, какое-то время... Пока не изголодаешься по чему-нибудь
новому.
И все же как трудно (да, наверное,
и бесполезно) пытаться поймать хоть какое-то из них, гибкое, скользкое,
за бьющийся в панике хвост - и выложить перед собственными глазами в том
виде, как все было на самом деле...
Так, со звонким шлепком, пришептывая профессиональные свои заклинания, выбрасывает жизнерадостный повар на скворчащий стол-жаровню только что пойманную - и тут же освежеванную рыбу. Обезглавленная, она еще трепыхается, бьет измазанными в буром соусе обрубками плавников, все никак не решаясь привыкнуть к невероятному факту собственной гибели. Тренированные челюсти с осторожной силой смыкаются, раскусывая еще совсем живое тельце напополам; еще и еще - и сырое свежайшее пиво обрушивается под колючие звуки фламенко из черных динамиков в потолке, ниагарой - во внутренности чужого тела, отвоевавшего для себя еще несколько часов существования благодаря этой маленькой чьей-то смерти в своем желудке...
Здесь, в таверне тепло. Горьковатая вонь керосиновой
печки мешается с будоражащими запахами свежей рыбы и замедляющей все движенья
и мысли вязкой рисовой водки. Посетителей мало, все одеты во что-нибудь
темное и напоминают огромных жуков, расползжихся по деревянно-рыжей поверхности
длинной, истертой локтями стойки во многолетних ожогах от непогашенных
вовремя сигарет.
В трех шагах от таверны станция, и завсегдатаев
здесь не бывает.
- Как можно свежее, Мастер! - срывается на последнем
слове простуженный голос у стойки. - Да поживее, через полчаса поезд...
Жизнь рыбы начинает прерываться именно с этого голоса.
- Поживее? Вас понял!
Ответ старика-хозяина жизнерадостно-пуст и услужливо-бесцветен,
движения - отлажены и точны.
Ответ хозяина всегда начинается с повторения слов
посетителя.