ДВА ЛЕТА И ПЕСОЧНЫЕ ГОРОДА.

Как известно, море шумит, и дышит, и поет.

И я вышел к морю, не дожидаясь утра, не дожидаясь рассвета. Чтобы не вспугнуть чаек. Это правда.

Я шел к морю из Питера, пешком. Не совсем пешком, конечно, не всю дорогу. Меня подвозили. Меня кормили иногда. Просто так и ни за что. Я ведь ничего не делал, даже не пел. Я только смотрел на всех и записывал. Правда записывал только тогда, когда оставался один. Так что даже это оставалось для всех неизвестным. Я бы прошел весь мир, если бы не было границ. Отсутствие денег тут не помеха. Да, собственно, границы не помеха тоже. Жить можно. Думать тоже никому не запрещается. Это невозможно запретить. В этом смысле мы все остаемся свободны. Каждый. Один. Сам.

Воздух, он очень плотный на самом деле. Я бы даже сказал, трудный. Потому что это среда, которая нас окружает. Она прежде всего состоит из воздуха, а потом уже из всего остального: дома, леса, цветов... И с этой средой можно проводить различные эксперименты. Можно играть в "эхо", то есть аукаться. Но это проще простого. Это мы все умеем делать. Можно в ней висеть и парить. Можно становиться огнем, или даже кем угодно. А можно просто не быть. То есть раствориться. Расшириться из собственной точки до плюс бесконечности, не теряя контроля над разумом. чтобы после такой грандиозности суметь вернуться обратно.

Я вышел к морю, не дожидаясь утра.

Передо мной была пустота. Море не было серебряным, сверкающим или седым. Оно не казалось заснеженным от купающихся в нем звезд. Нет. Оно было пустым и черным, как земля. Я видел темноту перед собой. Казалось, что она способна породить эхо. Но я знал, что впереди сплошное пространство, искривленное, как бумеранг: земля, превращенная в берег; берег, постепенно теряющий свою плотность; жидкость, переходящая в пространство небес; и, наконец, небеса, опускающиеся на землю далеко позади моря, где-то в области верхушек гор. И все это без каких бы то ни было границ. Великая замкнутая чернота. Великий вопросительный знак, формой своей повторяющий Вселенную. И точка вопросительного знака, его малое основание, черный островок - это был я.

Я вспомнил Пилота, пустыню и горы. Пустыни сейчас не было. И было холодно. Или довольно прохладно, зябко. Горы пролегали слегка в отдалении, черные, но покладистые или терпимые, пропустившие меня к морю.

Я сел на камень, отбросив надоевший рюкзак, снял сандалии, очень грязные, но теплые носки и попробовал пятками песок, потом встал в полный рост и покачался на ногах, принимая сигнал от песка, резкий и пронзительный. Выйдет солнце, и через какой-нибудь час или два песок станет ленивым, ничтожно сонным и равнодушным. Сейчас же я чувствовал его живым и настороженным.

Я подпрыгнул, топнул ногами, сначала одной, потом другой. Чувствуя, что податливость песка мнимая и коварная, что под верхним слоем-приманкой скрывается толстая и твердая земная кора, которая-то и держит меня на расстоянии почтительности, не отпуская, но и не допуская в недра, в сердце, в самую суть.

Я захотел стать червяком и посмотреть поближе на составные элементы этой среды, утяжеляющей воздух. Но не стал. А пошел к морю. Внятно пошел. Чувствуя его начало и каждый свой шаг, и все последствия его.

С морем мы сыграли в игру.

Я потрогал краешек волны, кучерявый барашек, кончиками пальцев моей смертной правой ноги, и барашек исчез в песке, зарылся, оставив темный, не заметенный след. Утоп, всосался. Но внезапно накатил другой и облизал всю мою левую ступню до самой щиколотки. От неожиданности я опустил поднятую правую ногу еще глубже в пучину, И, боясь оступиться и упасть, подпрыгнул, и два или три барашка всплеснулись вместе со мной. Я засмеялся. "Знаю я вас, хотите побегать и утащить меня в рай", - сказал я барашкам и пнул их, размешал и рассеял. В ответ море пронзило все тело мое ледяным холодом. Ступни заныли, не желая отмирать. Я побегал по песку, желая перегнать тепло моего тела в ноги, но не согрел их.

Я отошел от моря на почтительное расстояние, снова сел на камень, оттер ноги, очистил от песка, и надел грязные, но заметно потеплевшие носки. Затем надел сандалии. Посидел немного и подышал.

Затем я сделал что-то странное для других, но менее странное, хотя также неясное, для себя. Я стал на четвереньки, и почти что боком, словно оглядываясь, потопал к морю. К самому его краешку и на четвереньках. Я приблизился к морю лицом к лицу.

Море волновалось, смущаясь, наверное.

Я понюхал его.

Вы ведь знаете, как пахнет море - сильнее, чем сосны и ветер, свободнее и шире. Кончик моего носа коснулся воды, я вдохнул, почувствовав горькую соль.

Я еще немного поиграл с водой, посмеялся, пофыркал, поговорил с нею. Так было можно. Меня никто не видел, кроме минералов, да может быть кроликов.

Море вмещало в себя все, что мы понимаем под словом стихия. Стихия сегодня была далеко в глубине занята собой, но ощущалась скрытой силой в каждом доброжелательном всплеске, каждом перемещении воды.

Я встал, выпрямился. Я снова стал человеком и задумался.

Дальше идти по прямой я не мог. Цель была достигнута, все, что было в моих силах, я сделал. Я пришел к морю, был счастлив и теперь мог идти только по берегу. Вправо или влево. Я повел влево, потому что знал, где прячется солнце.

Я начинал видеть обыкновенное, что прежде скрывала темнота. Я переставал ощущать воздух, и сам с наступлением рассвета становился плотнее и конкретнее. "Хорошо, что я не проспал эту ночь, - думал я, - спасибо". Сейчас выйдет солнышко, быстро-быстро, как оно одно умеет это делать, согреет песок. Я найду какую-нибудь деревяшку, но не сумрачный камень, отражающий солнце, растянусь на ней, или свернусь клубочком, подставляя части своего тела теплу и добру, и буду нежиться и грезить наяву. И вообще, пока я путешествую, я вправе менять и день, и ночь местами, не претендуя на объективность.

Я не был на море лет сто. Поэтому, наверное, пошел пешком. Причем сделал это со второй попытки.

Репетиция состоялась прошлым летом. Но тогда я пошел другим путем, то есть в другую сторону.

И тогда я ночевал при дороге под кустами или в ложбинах, просыпаясь от взгляда глупых и раскосых глаз полевых зайцев. Я проходил через села и деревни русских матерщинников и слезливых баб, всех сморщенных и смуглых, местами беззубых, но каких-то крепких, закаленных что ли. Они смотрели мне вслед задумчиво, а встречали испуганно. И по старинной мужицкой хитрости в разговор вступали неохотно, а фотографироваться и вовсе отказывались. Зато, я думаю, в каждой деревне было электричество, а следовательно и телевизоры с холодильниками. И грамоте, я думаю, разумели все.

Я шел не на юг, а на восток.

И путь мой проходил через Москву, где я испытал одно незначительное разочарование, или досаду, или невезение.

В надежде искупаться и расслабиться пусть не на белых простынях, но хотя бы не на холодном и твердом полу, что, конечно, все же приятнее, чем ночная земля, пусть и с подстилкой из веток, я позвонил одной не очень давней приятельнице. Она, мягко говоря, послала меня к черту, и я спокойненько переночевал на вокзале. Тогда, почти два года тому назад, это было возможно и необременительно.

На вокзале в то лето усиленно формировались и зарождались новые вирусы, выползая из закаленных, с хорошей иммунной системой, бродяг и бомжей, которые держались поближе к бетонному полу. В душу я к ним заглянуть не пытался.

Так что, пройдя через Москву, и выйдя из нее, я остался не кормлен, не поен и в баньке не парен.

Хотя мадам, которой я звонил и у которой домогался ночлега, соизволила пригласить меня на спектакль "На дне" по одноименной пьесе нашего славного драматурга, кем-то она там работала, в этом театре: то ли гримером, то ли реквизитором.

Поэтому, все же посмотрев спектакль, я отправился к бомжам на вокзал.

Спектакль шел в малом зале Ленкома. Я, оглядываясь, пробрался поближе к сцене и сел на ступенечку, так как зрителей оказалось много, зал был маленький, и свободных мест не наблюдалось. Если и были, то где-то позади, не для грязных путешественников.

Она говорила потом, что я был весь зеленый и припорошенный пылью, естественно небритый, нечесаный и голодный, кажется. Очень бедный, покинутый, брошенный и одинокий.

Вдобавок здоровенный режиссер этого спектакля очень сильно наступил мне на ногу, когда проходил через зал на поклон, и не заметил этого. И запомните, он никогда не узнает, что наступил на ногу именно мне. Никогда!

А я никогда не узнаю, что происходило за кулисами, когда я смотрел на лысого Петренко в парике, довольно убедительно брызгавшего слюной, с грузной фигурой, широкими театральными жестами и грудным голосом, дрожащим при слове: "Щ-щ-щеловек!" Я словно впервые услышал, как звучит это слово, и запомнил членение человека на "чело" и "век". Это так просто, а я раньше не замечал этого.

Кстати, хорошая пьеса, эзотерическая.

Мудрил что-то Филозов-Лука, изображая Ленина в сказке про мужика и ученого.

А за кулисами моя приятельница накричала на Марка Захарова, правда шепотом, за то, что тот, проходя мимо малого зала во время спектакля, во время сцены со множеством пауз, смеялся и разговаривал в полный голос с кем-то, так и оставшимся неизвестным. И Марк Захаров мимолетно извинился, не узнав, перед кем, не запомнив, за что. Как не знал и я.

Так же не знали ни я, ни она, ни Петренко с Марком Захаровым, не говоря уже о зрителях, что рядом с театром, недалеко от служебного входа, за углом во дворе трое неизвестных били четвертого, корчившегося на асфальте, ногами в живот и по голове. Но это представление закончилось гораздо раньше спектакля.

Так же не знал я, что после спектакля мадам - назовем ее Мадам - села в театральный "уазик" только для того, чтобы доехать до метро. И не знала она, что я не ушел, а стоял в телефонной будке напротив. А потом потащился на вокзал, а не к приятелю, как она думала, ночевать и наслаждаться.

Я не знаю ничего, собственно. Я прочитал ограниченное множество книг, которые перепутали мою память, которые смутили мои

чувства; которые мне порядком надоедают, но я не могу выбросить их из головы и забыть, они впиваются и остаются на всю жизнь, ибо мозг ничего не забывает и все впитывает. Но они не прибавили мне мудрости! О ужас! Я, такой "начитанный и интеллектуальный", чувствую себя идиотом, потому что не могу знать, что происходит вокруг меня, на соседней улице, за стенкой, за моей спиной... Я не могу улавливать жизнь в ее целостности. А как только я начинаю рефлексировать, - качество, которое существенно отличает меня от хвостатых, я попадаю в плен грез, абстракций, фантазий и философских изысков. Это не тот мир, не наш. Это только мой. Поэтому я никогда не смогу знать реальности.

Я воспринимаю только то, что вижу и знаю. Самодовольный сократик. "Ты должен стать легким, как воздушный шарик", - как-то сказала Мадам. Да, как только я стану шариком, сразу кто-то проколет меня, и мне придется стать миром.

"Для лучшего живет человек, для лучшего..." - ерничает Лука.

Страшно амбициозный народ. Мы все. Вообразившие конечность мира, ограниченность вечности. Изобретшие и полюбившие ярмо на шее - логику.

Я решил больше не звонить Мадам. Никогда. Так беспардонно забыть обо мне после спектакля! А ведь спектакль меня, собственно, интересовал постольку поскольку.

Огромный город всосал меня и, не переварив, выплюнул.

Отторг.

Для питерских Москва - ненавистный город, грохочущий, однообразно-многоликий, разбросанный, горластый и грязный. Человеческая клоака. Может быть, на самом деле это не так, но я питерский, я борюсь с таким одноглазым восприятием, но полюбить не могу.

С Мадам мы познакомились в транспорте, полгода тому назад, когда я был проездом в Москве. Я люблю и умею заводить такие знакомства.

Сначала я уронил свою перчатку, поднял ее и спросил у по- нравившейся мне женщины: "Это не вы уронили?" На мой вопрос повернула головы добрая дюжина пассажирок. "Нет, не я", - ответила женщина, внимательно приглядевшись к перчатке, и стала проталкиваться к выходу. Если бы я вышел первым, я бы подал ей руку. Но я опоздал. И догнал ее, когда она шла по улице.

-- Извините меня, ради Бога, - сказал я. - Я первый раз в Москве.

Она остановилась с внимательным, но равнодушным участием.

-- Я первый раз в Москве. Не подскажете ли вы мне, как пройти к музею... батьки Махно?

Секунду она думала, но потом улыбнулась, не разжимая губ.

-- Подскажу, - сказала она. - Идите прямо, до конца этой улицы, потом спросите еще, там недалеко.

-- Вы не составите мне компанию? - сказал я, семеня за ней.

-- Нет, я иду на работу.

-- А где вы работаете? - продолжал знакомиться я.

-- В театре.

"Ах, актрисочка!" - подумал я.

-- Вы актриса? - спросил я.

-- Нет. И даже не режиссер. Извините, я опаздываю.

-- Но... Можно я вам позвоню... как-нибудь? - последняя надежда, и я предстал перед ней, используя последнее средство - собственную внешность.

-- Хорошо, - сказала она и продиктовала свой номер телефона в мою записную книжку, которую я с судорожной поспешностью отыскал на дне моей сумки.

"Одинокая, - подумал я, глядя ей вслед. - Все они одинокие, что, собственно, и не плохо".

...............................

Я продолжал свой путь на северо-восток, закаляя нервы и волю.

Я сидел в КПЗ трое суток, потому что у меня не было бритвы и паспорта. Я выслуживал зэковские истории, не пытаясь переубедить моих "сожителей" в своей непричастности к срокам, камерам и высоким заборам. Я терпел пьяные, но, правда, колоритные, бредни

местного деревенского мужика. Я познакомился с милыми

кавказскими бандитами, у которых отобрали стволы, гранаты

и что-то еще. Я познакомился с ними, но не подружился.

Увы, я не герой нашего времени. Я не люблю пьяных, тем более алкоголиков, я не понимаю романтики перестрелок и грабежей, я даже не люблю деньги. Это правда. Этот недостаток мешает мне жить. Я лишен общепринятого стимула к движению в этом смысле. Я лентяй, мечтатель и фантазер. Этот недостаток ссорит меня с женой. Часто. Она права, но мне претит тратить усилия на добывание денег. Все должно приходить само собой, даже деньги, считаю я. Возможно, неправильно.

Поэтому я стараюсь меньше есть. Только хлеб и воду, а все остальное - я многоядный тем не менее - в редких, исключительных случаях. Все деньги, которые я все-таки зарабатываю, сидя в котельной, я отдаю жене. Если сжалится - покормит, думаю я. И она кормит.

Естественно, я не курю. Вернее, почти не курю. Практически не курю. Этот последний факт просто равняет меня с землей в глазах настоящих мужчин.

Единственное, что подтверждает мой мужеский пол, так это то, что я люблю женщин.

Они меня умиляют, веселят, радуют; смущали, смущают значительно реже, - в общем, я испытываю бездну положительных эмоций, общаясь с ними. Женщин я люблю всех: худых и толстых, пьяных и развращенных, коварных и простушек, мещанок и интеллектуалок. Хочу, естественно, не всех. К старухам - терпим и сострадателен.

"Сынок, сынок..." - вздыхала моя мать, когда я приводил домой каждый день новую девочку из школы, старше-младше, все равно, и объявлял своей невестой. Дальше - больше. Не раз мама заставала в

моей целомудренной детской кроватке очередных невест-подружек. Повзрослев, я бывал более осторожен, не объявлял больше подружек невестами и все реже знакомил их с моей мамой. После школы я испарился из родительского дома в поисках истины.

"И носило меня, как осенний листок..."

И вот я осел в Питере и пришел через Москву в КПЗ, и куда пойду дальше, еще не знаю. Сижу с мужиками в кутузке и думаю о женщинах и смысле жизни.

.........................

Я позвонил ей тогда, на второй или на третий день после нашего знакомства, не очень поздно, но так, чтобы вечером пойти ее провожать, и пригласил в кино, по моим подсчетам, на последний сеанс. Это самый простой, проверенный, дешевый и благородный способ соблазнения женщин. Она, одинокая, естественно, согласилась. Но оказалась довольно привередливой при выборе фильма, чуть было не провалив все мои планы. Но все же мы отыскали клуб, на афише которого значился фильм, который она собиралась посмотреть: "Дневная красавица" Бунюэля.

После просмотра она отшвырнула меня, как фантик от жвачки, учтиво поблагодарила и несмотря на поздний час не разрешила ее проводить. Ушла. Одинокая, но гордая.

Тем не менее вечер оставил приятное впечатление: ее голос, глаза, немногословность и простота смягчили мои намерения, сделав их ненавязчивыми. Я был благодарен ей за светлый вечер и хороший фильм. И не собирался отступать.

Я звонил ей раз десять в тот свой приезд, но ни разу не застал ее дома. Звонил ночью, на всякий случай. Так и уехал ни с чем.

Позвонил ей из Питера. Дозвонился с первого раза, и она оказалась дома. На всякий случай, я сказал, что постоянно думаю о ней, и как только приеду в Москву - обязательно позвоню. Она сказала: "Хорошо".

........................

И вот я сидел в КПЗ и мысленно называл ее "мадам", уязвленный презрением, негостеприимством и полным ее равнодушием.

С моей стороны - кино, с ее стороны - спектакль. А пряники когда? Мало я что ли ночевал под кустами, а теперь вот - на нарах, чтобы единственную ночь в Москве провести с бомжами на вокзале, а не на чистых и теплых от ласк и взаимопонимания домашних простынях?

И тем не менее, я был уверен, что она будет моей. Я словно уже держал ее в своих объятиях и знал запах ее тела.

Меня выпустили на третий день, вернее утро, выяснив, что я не представляю угрозы для человечества, связавшись с моей женой по телефону. Она подтвердила мою никчемность и что-то там наговорила в мое оправдание.

Я пошел, куда глаза глядят. Но странное обстоятельство заставило повернуть меня обратно.

Я суеверен. Да, это так. Я суеверен и трусоват. Поэтому я выполнил все, что мне предписывалось "в точности и сохранности".

Я был весел и напевал, оказавшись на свободе, немногим более часа.

Дорога моя проходила по широкому и длинному мосту через мелководную речку. Подойдя к мосту, я почувствовал дрожь во всем теле, которая издавна называлась тяжелым предчувствием, или подсознательным страхом.

Я замер. Потом оглянулся.

Никого не было. То есть абсолютно никого. Машин на шоссе - тоже. Ни одной.

День начинался жарким и свободным, обещая комфорт и попутный ветер.

Что заставило меня остановиться? Чья сила? Добра или зла?

Я стал, как вкопанный. Заставить меня шагнуть вперед было практически невозможно.

Оглядевшись еще раз, я приметил на обочине комок бумаги, который двигался, как колобок, покачивался и перекатывался при легком дуновении ветра.

Мы очень невнимательны к жизни на самом деле. В каждый ответственный момент, когда необходимо принять решение, жизнь подсказывает нам. Окружение не безлико и не равнодушно. Окружение всегда бывает таким, чтобы мы могли понять причины, а главное - последствия нашего поступка. Поступка, который мы только собираемся совершить. Дело в том, что мысль опережает действие, поэтому программа для Окружения известна заблаговременно, и наша мысль формирует последствия, подыскивая соответствующие формы. Когда-нибудь мы будем проходить эти законы в школе, набивая шишки при попытках сконструировать простейшие житейские ситуации с заранее определенным результатом.

Поэтому, предчувствуя открытие нового закона, я стал оглядываться. Поэтому, в поисках подсказки и предупреждения, мой взгляд выбрал маленький комок бумаги среди прочего мусора, который слегка шевелил ветер. Мой взгляд интуитивно выбрал объект.

Я подошел и поднял этот бумажный комок. Я играл в игру, и со мной играли, учили меня, словно подбрасывали задачку-упражнение. Я поднял бумагу и развернул ее.

Я держал тетрадный листок, на котором детским, аккуратным подчерком первоклассника было написано всего два слова: "Иди домой..."

От чего, от какого испытания я уберег себя?

Я никогда не узнаю и не проверю - был ли этот листок случайным совпадением или знаком.

Но я пошел домой, потому что люблю жизнь. И по природе своей трусоват, как уже говорил выше. "Не стоит провоцировать судьбу", - думал я, веселея при каждом шаге и удаляясь от злополучного места. "Тем более, что мне все равно, куда идти. Я бродяжничаю без определенной цели, или с целью, но очень туманной". Я шел и возрождался на глазах, и даже снова запел нечаянно.

Войдя в Москву, но уже с другого конца, я прокатился на троллейбусе, затем нырнул в метро и доехал до станции "Улица 1905 года". Купил "Сникерс" в коммерческом ларьке, отыскал монету в "ксиве", висящей у меня на шее, и, желая позвонить неопределенно кому, открыл записную книжку, подойдя к телефону-автомату.

Через секунду кто-то дотронулся до моего плеча и сказал "привет" женским голосом.

-- Привет!

Я, естественно, оглянулся и увидел Мадам.

-- Ты куда пропал? - сказала она.

-- Я устал и хочу есть, - ответил я.

-- Я живу недалеко отсюда, если хочешь, пойдем ко мне, я тебя накормлю, - сказала она весело.

-- Я сейчас занят, - сказал я. - Если можно, я тебе вечером перезвоню. И приеду в гости, поскольку приглашаешь.

-- Хорошо, - сказала она. - Расскажешь мне о своих приключениях. Только приезжай не слишком поздно.

-- Мне все равно ночевать негде, - сказал я.

Она испарилась в толпе.

А я пошел на дело, которое казалось важным и неотложным. Я пошел в баню. Знаете, что возле "Детского мира"? И баня оказалась открытой. Был на редкость удачный день.

.....................

Я очистился.

Купил бутылку шампанского. Потом подумал и купил одну гвоздику. Красную.

Когда стемнело, я сидел в ее скромной однокомнатной квартире и просил ее что-нибудь спеть.

Она взяла гитару и запела.

Когда она трогала струны, разминая пальцы и приноравливаясь к тональности, я подумал: "Сейчас запоет что-нибудь из "Иронии судьбы..." - ситуация напоминала. Но она запела "Переведи меня через Майдан...", окончательно испортив мое легкомысленное настроение. "Там плачет женщина, я был когда-то с не-е-ю... Теперь пройду, и даже не узнаю..." Исключительно хорошая песня.

Лицо Мадам менялось странно, неуловимо, от безобразия до божественной красоты. Наверное, виновата была игра теней, и все зависело от наклона ее головы, так как комната освещалась единственной настольной лампой, светившей из угла, сбоку; и тени от носа, ресниц, бровей и всех выпуклостей ее лица безобразничали, удивляя и пугая меня.

Во время песни мне казалось, что я вижу старуху с обвислыми щеками, длинным носом и дряблыми мочками ушей; то жестокую лесную колдунью; то просто усталую женщину средних лет. Но иногда глаза ее встречали лучи настольной лампы, и я жмурился, восхищенный словно картинкой из старого доброго фильма - эффектно снятый крупный план героини, которую я про себя называл "красавица в тумане".

Она спела и осталась недовольна. "Не поется, - сказала она. - Да и не модно что ли..."

-- Что значит - не модно? - возразил я.

-- Раньше мы пели часто, - сказала она.

Крышка захлопнулась, двери закрылись, воздух испарился.

-- Расскажи мне о себе, - попросил я, читавший Карнеги¹ .

-- Лучше ты о себе. О своих прогулках по свежему воздуху.

-- Нет, я потом. Сначала - ты, и подробнее.

Она закурила. Мы помолчали.

Лукаво поглядев на меня, она рассмеялась.

-- Какой-то нездоровый интерес у тебя к моей персоне, - сказала она.

-- Я люблю тебя, - сказал я кокетливо.

Она даже всхлипнула от смеха. Потом встала зачем-то и прошлась по комнате.

-- Терпеть не могу гвоздики, - сказала она.

И вышла.

Я посмотрел ей вслед, отметив выразительный контур ее фигуры в длинном халате, тонкую талию, подчеркнутую поясом, и волнительное расширение ниже спины.

"К чему слова?" - подумал я.

И поглядел на ненавистную ей гвоздику.

"Кстати..." - подумал я и наполнил стаканы.

Я услышал хорошо знакомый шум спускаемой воды, - "неплохо бы и мне", - подумал я, - слышал, как она открыла воду в ванной, затем все стихло, и вскоре она вошла, благоухающая и довольная, словно хотела сказать: "Готово!" Впрочем, она сказала нечто похожее : "Ну-с, продолжим?.." Я хихикнул или хмыкнул, глядя на нее.

Она взяла граненый стакан, наполненный шампанским, отпила из него, не глядя на меня.

"Все женщины хотят побеждать и казаться независимыми", - философски подумал я и почувствовал жалость к сидящему передо мной созданию.

-- Я еще спою, - сказала она и взяла гитару.

-- Ты начинай, а я сейчас.., - я вышел и проделал то же самое, что и она минуту назад.

Она тем временем пела, сама для себя, очевидно ей было все равно - слушают ее или нет, и голос ее издали казался благозвучнее, таинственнее и желаннее. "Отцвели уж давно хризантемы в саду..." Она пела романсы, старинные и затасканные. "Гори, гори, моя звезда...", "Выхожу один я на дорогу..."

Я вернулся в комнату, продолжая слушать, а когда она допела "...но не любил он, ах, не любил он. Ах, не любил он ме- ня...", я подсел поближе и потянулся к ней.

Она дала себя потрогать.

Я облапил ее всю, но мне было неудобно. Мне хотелось встать или лечь.

Я поцеловал ее еще раз. И в поцелуе попытался опрокинуть ее на диван. Целуясь, она закрывала глаза, но при моей попытке сразу открыла их. "Зеленые в крапинку", - отметил я.

Понимая естественное женское сопротивление, я продолжал ее гладить. И снова поцеловал. Она ответила, но не закрывая глаз. Я повторил попытку более настойчиво. Она оказалась сильной, и я отпустил ее.

-- Что случилось? - сказал я, как можно мягче и ласковей. - Тебе не приятно?

-- Я не люблю свое тело, - сказала она.

-- Ты ведешь себя, как девушка, - сказал я.

Она засмеялась распущенным, бывалым смехом.

Я даже заволновался, почти не сдерживаясь. Снова потянулся к ней. Она вскочила и повторила, резко и твердо:

-- Я ненавижу свое тело!

-- Брось, - возразил я. - У тебя божественное тело, - слегка соврал я.

-- Я ненавижу его, - сказала она настолько убедительно, что я оставил мысль о ее кокетстве. - Я хочу, чтобы его не было.

-- Как так?

-- Только пустота.

-- Тогда мы лишим себя многих удовольствий.

-- Но почувствуем настоящие.

-- Это и есть - настоящие.

-- Ты ведь знаешь, что врешь... Я устала от таких встреч... Все должно быть не так...

-- Я хочу тебя, - сказал я уныло, предчувствуя грядущий облом.

Она снова засмеялась своим блядским смехом.

-- Я тоже, но по-другому, - сказала она.

-- Это долго, - ответил я. От злости я стал циником.

-- Это вечно, - сказала она.

Я вылил остатки шампанского в стакан и выпил его залпом. Каждый мужчина поймет, что я чувствовал в тот момент.

-- Давай спать, - окончательно добила она меня своим заявлением.

Уходить было поздно,

Я понимал, что она сейчас постелит мне на диване, а может и вообще не постелит, а себе - на кровати. И мы заснем, как два далеких суслика,

"Дура", - чертыхался я про себя.

Но, когда она все же постелила мне на диване, а сама, переодевшись за дверцей от шкафа в ночную сорочку, поскрипела кроватью, устраиваясь под одеялом, я неожиданно успокоился. Хотя мне пришлось еще немного покурить на кухне, я вернулся почти в отличном настроении. "Где мои семнадцать лет..." - похвалил я себя, вспоминая свою юношескую необузданность.

Я расправил простыни, подбил подушку, снял брюки, свитер и в одних трусах прошел босиком к ее кровати с самыми безгрешными намерениями. Она не испугалась и не отстранилась, когда я наклонился и поцеловал ее в лоб.

-- Спокойной ночи, - сказал я и повернул обратно.

-- Спокойной ночи, - ответила она почти сонным голосом.

Женщина-динамо - существо не редкое и очень неприятное для мужчин, потому что распознается в самый последний, неподходящий момент, когда мужчина обнаруживает слабость. Что ж, единственное лекарство - быть начеку.

Я зевнул.

-- Ты спишь? - сказала она.

-- Сплю, - ответил я.

-- Слышишь? Стреляют, - сказала она.

Я прислушался. За окном, где-то во дворах, раздавалось сухое потрескивание одиночных выстрелов. Потом послышалась как будто короткая пулеметная очередь.

-- Разборки коммерсантов, - сказал я.

-- Страшно, - сказала она.

-- Чего тут страшного?

-- Зверство из-за денег...

-- Это их жизнь.

-- Взрослые дяди играют в войну... Ты женат? - со свойственной женщинам логикой спросила она.

-- Я женат, - ответил я.

-- А дети есть?

-- Дети есть, - вторил я эхом.

-- Много?

-- Один сын.

-- Сколько ему?

-- Год и три месяца.

-- Такой маленький... А ты...

-- Ну-у, видишь ли.., - сказал я.

.........................

Я устал идти, и сам не заметил, как тело мое отошло от воды, облюбовало какую-то корягу, бросило под голову рюкзак и растянулось постепенно, частью на ветвях, частью на песке, вытянув ноги, и, потирая одной другую, шевелило пальцами. Оно знало, что ему было нужно для счастья, оно, простое до скукоты, желало отдыха и сна.

Смежая веки и посапывая, я наслаждался соленым запахом живой стихии, желтым и больно-ярким сиянием на небе, целеустремленно нагревающим меня. И крылья потихоньку расправлялись у меня за спиной, - им достаточно было взмахнуть пару раз - и я начинал парить в теплой и вязкой среде, называемой "воздух".

Я писал роман о своей Мадам. Я придумывал ей трагедию.

Кто-то из классиков сказал, что тот писатель хорош, кто умеет описывать женщину. Пример полного перевоплощения

личности. "Никогда не буду я женщиной. Интересно, что они чувствуют?.."

Мы развлекаем сами себя, придумывая для этой жизни занятия и события. Зачем? Наверное, это кому-нибудь нужно.

Дело в том, что Мадам исчезла. Я потерял ее. "Она переехала, и просим сюда больше не звонить", - ответили мне по телефону, который я знал. Телефон оказался единственной конкретной связью, которую я потерял.

Я не знаю ни отчества, ни фамилии; я не помню, как назывался ее театр, и существует ли он. Я знаю только то, помню, как мне кажется, чего, возможно, и не было на самом деле. Но как в этом разобраться? Конечно, я попытаюсь ее найти, когда снова "когда-нибудь" приеду в Москву, просто так, ради спортивного интереса. Найти, чтобы встретить другую женщину.

"Никто, в наших письмах роясь, не понял до глубины, как мы вероломны, то есть как сами себе верны..." - помню, цитировала она.

-- Мы все эгоисты, и ты, и я, - говаривала она. - А знаешь, как от этого освободиться? Стать воздушным шариком, - она проводила в жизнь любимую свою теорию. - Наше тело и есть причина нашего эгоизма. Поэтому я ненавижу его. Как препятствие. Ты никогда не сможешь

стать мной, я не смогу узнать тебя настолько, чтобы раствориться в

тебе полностью. Это непреложность. И не стоит биться головой о

стену. Мы не договоримся до полного понимания никогда... Ты знаешь,

я любила двоих. И я убила одного, другой попытался убить меня.

-- На самом деле?

-- Есть жизнь видимая и жизнь невидимая. "Я хотел бы быть таким, каким когда-то был кто-то другой..."

-- Это твоя мнительность, - успокаивал я.

-- Нет, интуиция. Я хочу знать закон, чтобы исправить ошибку...

Мне кажется, однажды я увидел того, кто хотел убить ее.

Он открыл дверь своим ключом, вошел, мы сидели на кухне, посопел, повращал глазами. Мадам застыла на месте. Он подошел к ней, сжав кулаки: "Иди домой, паскуда эдакая!" - сказал он тихо, но так, что даже я испугался. Меня он, кажется, не сразу заметил, но потом

заметил все-таки, сказал "у тебя, кажется, гости? Я приду в другой раз"

и ушел. Человек-фантом. Большой и очень неприятный. Мадам закрыла за ним дверь, вернулась на кухню и остановилась в каком-то оцепенении, я воспользовался случаем - обнял ее. Она, конечно же, заплакала. А я просто стоял и ничего не делал. Понимая, что я на месте, что я нужен. Что я нужен именно как друг, как отец, как защитная сила.

Через полчаса она улыбалась, а через час, когда мы отправились путешествовать в пределах города, смеялась и болтала о своих детских приключениях.

''... Теперь я в городе

похожем

на замерзшее болото

... теперь ты в городе

похожем

на раскисший зной..."

-- Ты знаешь, я хочу родить гения, - сказала она мне

однажды заговорщицким шепотом.

-- Вот это мечта! Мечта настоящей женщины. Но где же я возьму тебе гения? Я ведь не знаю, как они рождаются! Как же помочь тебе в этом? Меня одного тут явно недостаточно. Надо кликнуть Духа Святого.

Мы поднимались в облака - искать святого помощника.

Повсюду был воздух, он качал, он обволакивал нас. Мы знали, что Дух Святой затаился именно в нем. Мы вдыхали воздух с просьбой, с молитвой освятить наш союз. Мы прикасались губами к губам, передавая горячее дыхание друг другу как откровение. "Может быть, так рождаются гении - в чистоте, на небесах, от поцелуя?" "Нет, родная, так рождаются боги. Гении рождаются на земле". "И нам с тобой никогда не родить гения..."

Я чувствовал и ощущал реальность моих видений, и не было

человека счастливее меня. Берег, море, солнце - и я, лежащий на песке и парящий в воздухе одновременно.

Вдруг крылья мои отказали мне в послушании, я их сложил помимо воли и грохнулся оземь, и стал перед собой, как пень перед травой.

Прямо на меня... шла Мадам, практически голая.

Она шла по берегу в одних синеньких трусиках, а наверху - безо всего; несла в руках полотенце и что-то еще, что - для меня не имело никакого значения. Главное - я видел ее всю, и так неожиданно.

Наверное, я покраснел, потому что ощутил давно забытое

чувство неловкости. "Я ведь мужчина все-таки, как она может..." - подумал я, далекий от любви к нудизму, тем не менее идя, я уже шел, ей навстречу.

Она видела меня, но не кивнула мне, как старому приятелю, и не махнула рукой, наверное была близорука и не узнала меня. Наоборот, она отвернулась, расстелила полотенце на песке и легла на спину, прикрыв от солнца лицо какой-то серенькой кепочкой и подставив его лучам

свою обворожительную грудь.

Теперь я шел тихо, как вор, и затаив дыхание, и, насколько позволял песок, старался идти на цыпочках. Подошел к ней так, чтобы не заслонить солнце, и моя тень не коснулась бы преждевременно ее тела, и не вспугнула бы.

Но она почувствовала мой взгляд. Отняла кепочку от лица и удивленно, без стеснения и раздражения, взглянула на меня. Это была не Мадам. Издали - ну очень похожа! А вблизи это была другая женщина. Другой цвет глаз - теперь голубой в крапинку, другие формы бровей, губ и носа. Удивительно, общее впечатление от этой женщины как от целого - Мадам, а при детальном рассмотрении - нет. С ума сойти.

Но тем не менее, ее лицо и грудь мне понравились.

Я быстро перестроился, словно проснулся. Продолжать молчание стало чересчур неприлично. И я сказал, прикинувшись пляжным сторожем:

-- Разрешите-ка вас спросить: где вы были в ночь с 20 по 21 августа 91-го года?

-- В Москве...

-- Да? Надо же, совпаденьице. А я - в Питере. Так, хорошо. А здесь вы что, собственно, делаете?

-- Не видите разве? Загораю.

-- Да... вижу.., - продолжал смотреть я на нее, используя момент.

-- Не мешайте, проходите, - наконец-то сказала она.

Так я и ушел, конечно.

Я испросил разрешения позагорать с нею рядом, и не получив ответа, растянулся на песке на расстоянии вытянутой руки от ее груди.

-- Что ж, тогда придется уйти мне, - сказала она, села и, наконец-таки, набросила полотенце на плечи.

Я рассмеялся, вспомнив один случай, и сказал вслух:

-- Вы видели, как знакомятся собаки? Они нюхают друг друга. Давайте, уважаемая, друг друга понюхаем?

Если бы она сдвинула брови, бросив мне на прощание какое-нибудь грубое слово, я не очень бы пожалел. Но она рассмеялась. Это была здоровая реакция, указывающая на благосклонность.

При знакомстве имеет значение все самое первое: первая фраза, первый взгляд, жест и то, что способен уловить первый взгляд - общее впечатление. Если показаться интересным с первого слова, дальше можно совершенно не работать, не актерствовать, расслабиться и оставаться самим собой. Собеседник же еще долго будет считать вас интересной личностью. Такова сила первого впечатления! Особенно долго пребывают в иллюзии женщины, переубеждая и обманывая себя, выдавая желаемое за действительность. Так же очень важно при знакомстве с женщиной рассмешить ее, заставить хотя бы улыбнуться. И все. Больше ничего не требуется для того, чтобы вам

разрешили общаться.

Спасибо современности: она упростила практически все; любую процедуру свела к минимуму затрат, я имею в виду процедуры, не требующие затрат материальных, процедуры этикета и общения. Разве что процедура выздоровления по-прежнему тяжела и обременительна.

Я помню, мы стояли с Мадам в церкви.

Тем летом я немного пожил у нее, не нарушив целомудренных отношений.

Так вот. Мы вошли в любимую церковь ее друга, она непременно хотела показать ее мне. Эта церковь называется, кажется, "Рождества Богородицы", и стоит она недалеко от метро "Таганская". Церковь красива, как расписной пряник в разноцветной глазури, и вызывает воспоминания детства.

Внутри церковь была полупустой и полутемной, горели свечи, но лишь несколько. Семья готовилась крестить ребенка. Родители, их родственники - человек шесть, все ждали, переминаясь и переговариваясь шепотом, батюшку. Ребенок молчал.

Мадам купила свечку, зажгла от другой, поставила перед иконой Богоматери.

Огонь у меня вызывает "столбняк", я заметил. Любой огонь, но только живой, - костра, свечи, даже газовой горелки; он завораживает. Зрачки расширяются, трудно оторвать взгляд от пламени, и возникает катастрофически сильное желание - взять огонь в руки, или пройти через него, раствориться, трансформироваться, стать и не быть.

Мадам перекрестилась.

Я покосился на нее иронично-недоверчиво. Старинная церковь, религиозная женщина, - я словно помолодел лет на сто семьдесят восемь. Ей удивительно была к лицу темная косынка, которую она набросила на голову у входа в церковь. "Черти-что..." - с вызовом подумал я, однако не очень уверенно.

Она взяла меня за руку и повела прочь.

-- Я даже не знаю, где мой крестик, - сказал я. - Я крещеный - это точно, бабка настояла, и меня крестили грудным еще, как вот этого. А потом... Знаешь, среди массовых спекуляций святынями очень трудно быть искренним... Даже трудно понять саму искренность.

-- Не знаю, - ответила она. - Мне это нужно, тебе, может быть, нет...

-- Ты знаешь, мне очень трудно даже заставить себя перекреститься, на людях особенно. Когда один - не так. Но на людях - мне кажется это... фальшью... фарсом...

-- У меня тоже так было. Это гордыня твоя мешает тебе. Сейчас я об этом не думаю.

-- Да нет, это не гордыня.

-- Я понимаю, - сказала она.

Минут через пятнадцать Мадам снова стала нормальной. Исчезли медлительность и многозначительность движений, косынка трепыхалась на шее, волосы разбрасывал ветер. Она снова казалась легкой и соблазнительной.

Мы могли себе позволить закусить в каком-то погребке.

Она хрустела остатками сильно наперченного цыпленка, разгрызая косточки. Я снова обрел уверенность и пил пиво.

-- Значит, ты решила больше не грешить... Никогда? - продолжал я.

-- Нет, почему. Как получится... То есть я хочу попытаться... Но я, конечно, допускаю...

-- А в нашем случае?

-- В нашем случае исключено.

-- Почему?

-- Я ведь тебе говорила...

-- Что ты меня не хочешь?

-- Нет, хочу, - она облизнула пальчик, - но у нас с тобой другие отношения...

-- О, Господи! Но не родственные же!

-- Ты знаешь, что такое духовное андрогинство?

-- Нет, но я знаю, что такое гермафродит.

-- Ты для меня... как бы это сказать... прозрачный, что ли...

-- Что?

-- Понимаешь, я тебя чувствую... И не хочу все испортить.

-- Но так между нами никогда не будет настоящей близости.

-- Ишь, хитрый какой... Наоборот, именно сейчас и есть, ну, если не близость, то приближение. А близость в твоем понимании оттолкнет нас. Я уверена. И если хочешь - я провожу эксперимент.

-- Но почему ты так в этом уверена? Давай попробуем...

Я пробовал разные методы: лаской, убеждением, неожиданностью, пытаясь застать врасплох; пытался разбудить чувство жалости и сострадания к себе, - вот до чего я докатился. Да так и уехал ни с чем в свой Питер, купив билет на "Стрелу", потому что Мадам отбила мне охоту идти пешком.

Все это было прошлым летом. И лето было восхитительным.

Нынешнее лето началось, пожалуй, еще привлекательнее. Дорога прошла проще и легче, я бы сказал приветливее. Отсутствовали КПЗ и ночные страхи. Одна встреча с морем чего стоила! Как награда за любовь и волю.

И вот - награда вторая: женщина в "бикини" на диком пляже, дико напоминающая Мадам. Если Мадам в моем вкусе, значит, женщина в "бикини" - подарок судьбы.

Звали ее Катенька. Назовем ее Катрин.

-- Давайте, я вам помогу, - сказал я, почти выхватывая у нее из рук полотенце и сланцы. - Так, и куда же мы идем?..

.............................

А пришли мы в замечательное место. Как раз такое, о котором мечтал бы каждый дикарь. Некое ненавязчивое скопление хуторков в степи. А конкретнее - это был поселок, в котором дома располагались ну очень далеко друг от друга, разделенные благодатным пространством садов-огородов: чтобы рассмотреть то, что происходило в соседнем, или на соседнем, дворе, требовался бинокль или, пожалуй, подзорная труба.

Ворота с забором стояли только с одной стороны, то есть отгораживали двор со стороны дороги. А за садами, которые окружали основной дом, капитальный, и две-три временные постройки, за садами, которые создавали тень и уют во дворе, поля каждого участка безо всяких перегородок сливались в один огромный надел, издали лысый и солнечный. Если объединить разрозненных хозяев, то их землю можно было бы обрабатывать тракторами, или превратить в летное поле.

Впоследствии я узнал, что произрастало на этих полях - мечта каждого ребенка. А сначала подумал, что картошка.

-- Здесь мы будем жить, - сказала Катрин, открывая фанерную дверь скрипящего сарайчика.

Сарайчик был сколочен из деревяшек разной длины и высоты, качества и сроков годности, и казался разноцветным, хотя покрашен не был.

Внутри сарайчика также пахло нагретым и прелым деревом и пылью. Пол был деревянный, и Катрин, бросив на пол мой спальник, многозначительно заметила, что это лучше, чем голая земля. У нее же имелась не очень широкая лежанка со всеми необходимыми постельными принадлежностями.

-- Если тебе здесь понравится - можешь задержаться, пожить, - сказала Катрин. - Как только надоест - вольному воля. Это ничего, что в одной комнате, просто тетка тебя, незнакомого, не пустила бы, а я скажу, что ты, - она наморщила лоб, - ну, мой жених, что ли... Что сегодня подъехал...

-- Жених? А тетка твоя нас не поженит?

-- Не поженит. Я ей седьмая вода на киселе. Поэтому и в сарайчике, пользуюсь, так сказать, милостью. Зато - море рядом, и дешево.

-- Тетка кормит?

-- Да, подкармливает. Ну, я иногда в магазин выбираюсь за продуктами, но не готовлю, слава Богу...

-- Так, значит, питаться вместе будем...

-- На правах жениха - за одним столом.

-- Не, не согласный я, - сказал я, используя осторожность.

-- Ну, как хочешь, можешь один. Только, если в одной комнате жить, а питаться отдельно, это тем более странно. А готовить ради тебя я не собираюсь, - заявила Катрин. - Я приехала отдыхать.

-- А я сыроежка.

-- Ну, вот и ладно.

Я теребил в руках какую-то веревочку и думал: а не слинять ли мне подобру-поздорову. Но, оценивая перспективу приятного общества, близости моря и какой-никакой, а главное - бесплатной, крыши над головой, решил пристать к берегу.

Появилась тетка, да, оказывается, с дядькой и племянником в придачу. Все трое толстые, с отдышкой.

-- Ой, это кто такой у нас, Кать? - продышала тетка.

-- Это, теть Тань, жених мой, сегодня утром приехал, - глазом не моргнула Катрин.

Дядька подошел ко мне и подал руку.

-- Петр Иванович, - сказал он. - Куришь?

-- Не курю, - сказал я.

Петр Иванович потерял ко мне интерес.

-- Теть Тань, он тут, в моем сарайчике, на полу поспит, хорошо? Чтоб не беспокоить...

-- Да, мне-то что.., - сказала тетка.

Мальчишка только посмотрел на меня, покосился, так сказать, и вошел в дом.

Я был принят скупо и без радушия, что мне очень понравилось.

Вечером мы ели вареники с малиной, обволакивая их прозрачным сахарным сиропом или сметаной, по желанию. Я пересказывал, импровизируя, сюжеты из "Декамерона", выдавая их за истории моих знакомых, соседей, давая героям наши имена. И заставлял колыхаться и вибрировать тяжелое теткино тело и растягиваться в улыбке ее настороженные и сморщенные губы. Катрин почти не смеялась и следила за мной. Мальчишка отсутствовал, иначе бы я не рассказывал.

Чуть позже, когда я нуждался в отдыхе, подошел Петр Иванович с колодой карт.

-- Играешь? - спросил Петр Иванович.

-- Не-е, не и граю, - сказал я.

Петр Иванович потерял ко мне интерес.

Стемнело, и комары полетели на свет. Я стал клевать носом.

-- Ладно, теть, мы пойдем, - сказала Катрин, - ему нужно отдохнуть с дороги-то.

-- Идите, мне-то что, - сказала тетка.

"Я весь день шел и всю ночь не спал - шел", - сказал я Катрин.

Внутри, без света, наш сарайчик показался мне страшно уютным, тепленьким, нагретым за день. Я лег сверху на свой спальный мешок, Катрин бросила мне подушку под голову.

-- Подожди, к утру продрогнешь, - сказала она. - Здесь ночи холодные.

-- Намек понял, - ответил я.

Катрин хмыкнула. Побрызгала стены и потолок, и воздух сарайчика специальной аэрозолью без запаха от комаров, и на меня посыпался мелкий дождик рассеянной жидкости. Я чихнул.

-- Ничего, живой будешь, - сказала Катрин, - комары не съедят. Спи, я пойду помогу.

Катрин ушла, и я остался в полной темноте.

Меня страшно раздражала эта женщина своим сходством с Мадам. Мне почему-то казалось, что мы давно с ней знакомы, и она меня в чем-то обманывает, что-то скрывает. Уж не знаю, что было бы лучше - вспоминать о потерянной женщине или получить ее живое воплощение. Может мне надо было прежде зайти в Москву, отыскать ее, а потом привести сюда, через берег, в этот сарай? "...Теперь ты в городе, похожем на раскисший зной..." Я тихонечко засмеялся про себя. Я вспомнил эпизод из фильма Феллини "Амаркорд": сумасшедший сидит на дереве и кричит на весь мир: "Я хочу женщину!.."

Ночью мне приснился текст, вернее монолог. Говорила женщина:

-- Опять занимает наваждение. Вы поймите меня правильно. Впрочем, зачем мне это, ваше понимание. Снег идет. Потрясающая стужа за окном. Это так замечательно. Ведь если подумать, то больше ничего не надо. Даже крылья не нужны. Но я опять впадаю в это. Давайте лучше говорить о погоде. О погоде - всегда. Все остальное - к чему? Почему... Печень болит, когда организм отравлен. Когда в нем слишком много грязи. И она не выдерживает - болит. Хобот у слона мягкий и теплый, как... Вы вспомните. Помните? Только не надо хитро улыбаться. Вы улыбайтесь просто, открыто. Я буду сегодня в вашем доме. Если сейчас вы одни, то вы можете почувствовать меня. Нужны тишина и темнота, и я - с вами.

Вы возьмите перед этим электрическую батарейку, две проволочки и лампочку на 6 Вт. В школе физику проходили? Соберите простейшую электрическую цепь. Теперь приступим к опыту. Выключайте свет в комнате, затем... Впрочем, очень устало, не стоит об этом. Опыт обречен на провал. Потому что в это нужно верить, а вы не верите, я знаю. В этом-то все и дело. Вы даже не представляете себе, как это важно.

А пока я болтаюсь под потолком и болтаю ногами. Грызу семечки и плюю вам на голову. А вы не замечаете! Вот здорово! Совершенно безнаказанно. Любое хулиганство.

Где-то на белом свете... На белом свете и где-то в нем одновременно. А где? Неважно.

Вы способны посмотреть на себя со стороны? Нет? А я могу.

Я могу висеть под потолком, болтать ногами, грызть семечки и плевать вам на голову, и видеть, как я перехожу через дорогу широкой походкой, но чуть прихрамывая, потому что новые туфли натерли ноги.

Вы любите классическую музыку? В ней - вся наша история. А народную? В ней - тоже, более древняя.

Не обманывайте самих себя. Вас обокрали вы сами. Я - лев и куропатка, и что-то большее.

Рассказать историю про милого мальчика не трудно. Но скучно. Вам не скучно узнавать то, что вы уже знаете и всегда сможете узнать сами? Мне скучно. Я хочу узнать то, чего не знает никто. Это не скучно.

Никто никогда не признает в вас гения. Будьте готовы к этому. Я поддержу вас. Ступайте сюда, здесь помягче.

Я сегодня очень добрая. Обычно я просто добрая, а сегодня - особенно. Хочу напоить вас. Чаем. Я - лев и куропатка одновременно, не забывайте об этом.

В судьбе каждого человека очень важно участие личности. Я буду вашей личностью. Не хотите? Что ж... Спасибо за все... Буду воробышком, буду чирикать..."

Я записал, конечно, не все и не так. Но вот что интересно: я это услышал, когда спал, или придумал во сне, что услышал? Интересно, может ли женщина действительно так думать?

Хорошо, что я записал этот текст сразу, пока помнил. Я писал в темноте, наугад, поглядывая на спящую Катрин. Утром я бы не смог его повторить, это точно, забыл бы. Может пригодится, вставлю куда-нибудь, в свои почеркушки...

И я снова заснул.

Утром Катрин разбудила меня своей суетой: что-то скрипело, шуршало у нас в сарайчике, мешая мне досмотреть свой романтический сон. Поэтому, открыв глаза, я сразу забыл, снилось ли мне продолжение.

-- Эй, лежебока, - сказала она. - Пойдем на море, на берегу поспишь.

Она подняла руки и завязывала свои легкие светло-коричневые волосы. На ней был синий купальник, сегодня, как полагалось, из двух частей.

Я надел джинсы, взял полотенце, взглянул на себя в осколок зеркала, прикрепленного к оконной раме, посмотрел на свои сандалии, размышляя - достойны ли они идти к морю, сжалился, надел их, завернулся в полотенце, предчувствуя утреннюю прохладу, но ошибся: во дворе было так же тепло, как и внутри, в нашем сарайчике.

-- Сколько сейчас времени? - спросил я просто так.

Солнце поднялось высоко.

-- Здесь это не имеет никакого значения, - сказала Катрин.

Мы прошли по дороге несколько дворов, потом по тропинке поднимались к лесу.

-- Что-то ты ведешь меня другой дорогой, - сказал я.

-- Да, тут красиво, - сказала Катрин.

Закончился недолгий лесок. Земля становилась глинистой и каменистой, деревья больше не встречались по мере нашего восхождения, - одни кусты да желтая трава, затем и растительности почти не осталось, только камни; но мы продолжали карабкаться кое-где на четвереньках. Я бы подал, конечно, девушке руку, но она взбиралась впереди меня, а я несколько раз собирался съехать, на коленках в лучшем случае, обратно вниз, поэтому позабыл не только рассмотреть, но даже взглянуть на Катрин снизу вверх. Так что я безвозвратно упустил интересный момент.

В конце концов Катрин выпрямилась, затем оглянулась и подала мне руку. Она вытащила меня наверх.

Море ослепило меня. И вдохновило одновременно.

-- Это самая высокая точка на побережье, - сказала Катрин. - Правда, дух захватывает?

Мы стояли на краю каменной глыбины, мысом уходящей в море. Под нами была вода, впереди и вокруг, и вода эта была морем, соленым и голубым,

-- С добрым утром, - рассмеялась Катрин.

Ну как было не обнять женщину, подарившую мне такое чудесное утро? Катрин в одном купальнике, почти без ограничений, живая и трепетная, разрешила себя обнять.

-- Давай прыгнем в море? - сказала она, отстраняясь и отойдя от меня на шаг после первого осязательного знакомства.

-- Тут, наверное, мелко, - предположил я.

-- Не-а, глубоко, я проверяла.

-- Ты прыгала отсюда? - у меня волосы чуть было не встали дыбом.

-- Нет, что ты. Я ныряла. Там, внизу. Глубоко. И чисто. Такая прозрачная вода - можно видеть.

-- Потом глаза, наверное, болят.

-- А я широко их не открываю, смотрю сквозь ресницы... Ну что, слабо?

-- Да, как-то слабовато, - сказал я. - Зачем?

-- Я по камешкам к берегу бегаю

Серебристые волны послушать.

Слушаю...

Мягко и ласково плещутся

Дикие волны.

Вчера еще буря,

Завывая отчаянно, бешено,

Билась в стекла прибрежного дома,

А прохладным сегодняшним вечером

тихо.

Море спокойно.

Вечер с ветром спускаются к морю.

Думать хочется, ветер вдыхая.

Крикнуть хочется...

А за черной горящей горою есть другая...

Одинокая гордая птица

смело бродит по краю обрыва.

Я слежу за ней, - прыгнуть хочется

с кручи, где птица бродит,

но не прыгну -

боюсь.

Спокойно море.

Катрин замолчала и посмотрела на меня испытующе.

-- Твое, что ли? - спросил я.

Катрин продолжала смотреть.

-- Ничего, - сказал я. - Неуклюже немножко, но ничего... А потом - зачем ты птицу-то приплела?. . Не напоминает ли тебе это: "Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет буревестник, черной молнии подобный...", ну и так далее?

-- Напоминает, - сказала Катрин. - Ну и что?

-- Да нет, ничего.

-- А вот еще, - продолжала Катрин, - тоже про эту кручу:

Если я, разбежавшись, с обрыва

Вниз, под черные волны уйду,

Не пугайтесь. И лесы разрыва

Не бойтесь, - ко дну не пойду.

Даже если устанете, пристально,

Кровь из глаз и моленье о чуде, -

Я хоть белою чайкой над пристанью

Иль жемчужинкой малой, но буду!

Я вольюсь в эту музыку моря,

Стану пеной морскою навечно...

Лишь прислушайтесь - песней прибоя

Я напомню вам - жизнь бесконечна.

-- "Русалочка" называется, - сказала Катрин. - Сначала у меня "жизнь быстротечна" была, потом "скоротечна". Я по-разному читаю, в зависимости от настроения.

-- Это уже лучше, - назидательно сказал я. - Повтори, пожалуйста... Еще раз прочитай, если можно...

Она повторила с удовольствием.

Как человек пишущий, я осторожно и бережно отношусь к каждому, кто пытается писать, я уважаю и люблю, и ценю даже бездарные проявления творчества. Потому что это единственная возможность хоть как-то узнать человека, приблизиться к нему, проникнуть в его святая святых - внутренний мир закодированных образов. Потому что такое занятие свидетельствует о боли в его душе, обостренной чувствительности, и о его бесстрашии, наконец. Просто мой нос чует товарища по несчастью.

Но когда пишет женщина... Достоинство мое не восстает, нет. Но я становлюсь по-отечески дружелюбен, вы меня понимаете? Не по-товарищески, а по-отечески. То есть с некоторой долей превосходства или - ну очень слабой - высокомерия. Это несправедливо, согласен. Но я ведь мужчина все-таки.

Поэтому я слегка похвалил Катрин и погладил ее, не упустил момент, по щеке, шейке и плечику.

Ей это, то есть моя ласка, доставляло удовольствие, я видел. Что я буду делать лет через двадцать-тридцать, когда юная поэтесса прочтет мне свое воздушное стихотворение? Как выражу восхищение?

-- Вот так я здесь отдыхала каждое лето: писала стихи и ждала тебя, - заявила Катрин.

Ничего себе.

-- А как мы отсюда спустимся? - сказал я, чтобы сказать.

-- Здесь есть пологий спуск, к берегу... тропинка... пойдем, я покажу, - Катрин взяла меня за руку, и мы без особых проблем, почти бегом спустились к берегу.

Я снял джинсы, сандалии, остался в одних досадных плавках.

И Катрин, естественно, заметила разницу цвета моей кожи: темное лицо, кисти рук - тоже, и совершенно белые ноги.

-- Это неприлично! - дразнила меня Катрин.

Мы входили в море постепенно.

Катрин, к удивлению моему, не брызгалась. Я терпеть этого не могу. Она стала хулиганить, кувыркаться, барахтаться и визжать позже, когда мы привыкли к воде.

Всматриваясь в себя

всматриваясь в тебя

я чувствовал

как день ото дня

мы становились ближе

как жаль

что я тебя так долго не увижу

в начале осени найдешь ли ты

мой взгляд

в разбитых зеркалах своей души?

я был бы рад

когда ты уходила

я вслед тебе смотрел

хотелось крикнуть мне:

"постой......"

......теперь я в городе

похожем

на замерзшее болото

......теперь ты в городе

похожем

на раскисший зной

ГОДА В КОТОРЫХ МЫ МОГЛИ БЫТЬ РЯДОМ

УЙДУТ

ПОКА ТЫ БУДЕШЬ ГДЕ-ТО ТАМ, ПОКА Я БУДУ ГДЕ-ТО ТУТ...

Что ты шептала тогда, в церкви? Я не разобрал, но мне показалось, ты просила прощения. Ты говорила "прости нам нашу нищету", да? Я так и не разгадал тебя, не понял твоей тайны. Что было у тебя на душе? Я вел себя, как последний сексуальный маньяк. Словно в этом дело. Я пропустил тебя. Вот что. Я был прозрачный, да? - ты так говорила. Прозрачный и никакой.

Ты же казалась такой серьезной, когда не смеялась. И тогда ты заводила разговор на философские темы. Я потакал тебе.

"Зачем нам нужны государства, политика, границы, зарплата?" "Такие законы придумало человечество, а мы - его представители". "Пусть оно думает в другую сторону. Человек рожден природой, но законы его - насилие. Все, что придумано человеком - насилие". "Скажу тебе больше: все, что не придумано человеком, несет в себе насилие тоже. Насилие повышает сопротивляемость и формирует личность, роды, виды, формирует жизнь. Насилие - это всего лишь один из законов, усвоенных человечеством. Это законы диалектики, природы. Кстати, и религиозные тоже: управление самим собой значит насилие, власть духа над телом посредством воли. Иисус говорил только о прощении насилия, то есть о понимании его природы, но он сам применял насилие, - в его поступках и словах нет ничего о его уничтожении. Любое проявление формы и просто ее существование - уже есть насилие. А создания человечества - лишь модификации этого закона, всевозможные проявления". "Значит, ты считаешь, что все, что происходит в человеческом мире, правильно?" "Значит, следует продолжать действовать и сопротивляться, совершая ошибки и отчаянно рискуя". "А счастье?" "Это внутренние проблемы, прежде всего. Если ты не "внешний агрессор", а борешься с собственной тупостью, ты неминуемо обретаешь счастье, с каждой новой победой над собой. Это так просто, и, собственно, не ново". "Счастье - это освобождение". "Любое проявление воли, а значит силы, несет в себе насилие. Это неизбежно. И это необходимо. Только нужно стараться направлять эту силу на созидание, а не на разрушение. Впрочем, тут скрывается подвох, потому что человечество до сих пор путает, что есть созидание, а что разрушение. Понять на самом деле бывает трудно. Это взаимодействие насилий видимых и невидимых, явных и скрытых; этот закон воздействий силовых импульсов друг на друга еще не изучен. Пока это не наука, а только философия... Или метафизика..." "Все есть секс и насилие", - как правило, шутил я.

Так мы говорили. Говорили о прописных истинах, но ведь каждый из нас переживает все заново. И вы думаете, что мне принадлежали самые длинные фразы? Как бы не так. Я в основном поддакивал, слушал, иногда, правда, подправлял ход ее мыслей, но говорила больше она, практически рассуждая сама с собой. Странная женщина.

-- Кем ты работаешь? - спросила меня Катрин, по-моему, несколько раз, пока я не понял вопрос.

Дело в том, что Катрин болтала без умолку, и я мог думать. Но когда она задала вопрос... я попался. Мы лежали на песке, томились. Я задремал и отвлекся немного.

-- Кем я работаю? - пробормотал я. - Я Иванушка Дурачок, не желающий гнуть спину и терять жизнь ради хлеба насущного. Только ради чуда - буду, да и то глобального.

Катрин засмеялась.

-- Я знаю, - сказала она, - кувшинка не думает о пропитании...

Я посмотрел на нее одним глазом:

-- Вот-вот. За что и гонит меня к Кощею Бессмертному моя жена-лягушка.

-- Ты просто не знаешь, что тебе интересно.

-- То, что мне интересно не приносит денег.

-- Это великий конфликт природы и человека!

-- Человеческой природы и человека. Знаешь, как это ни печально, но я, наверное, был бы Павкой Корчагиным, если бы у меня не отняли идею, не извратили бы ее. А новую я пока найти не могу. Юродствовать - не люблю. Церковь - побаиваюсь.

Тут я остановился. И даже приподнялся немного, поглядев на Катрин новым взглядом. "Ну вот, и эта туда же", - подумал я.

-- Послушай, мы пришли сюда с Севера. Давай наслаждаться и молчать, - сказал я.

Солнце морило и пекло.

-- Кстати, о жене-лягушке... Ты женат? - спросила Катрин.

-- Нет.

-- Интересный ты человек, - сказала она.

Бедняга, она все еще пребывала в иллюзии.

Вечером произошел один смешной случай, после которого я стал героем в глазах Катрин.

Провалявшись весь день на песке, чередуя бесчисленные купания с обсыханиями, и окончательно свыкнувшись с морем и мыслью о близости с ним, я, словно переродившись, вечером бодро поплелся за Катрин в поселочный центр, в магазин за продуктами.

Магазин был пыльным, словно внутри и снаружи, и прилавок его, и товары присыпал песком морской ветер. Все и вся, покупатели и продавщицы, дышали ленью и негой. Двигались и говорили замедленно, словно во сне. Действительно, у них тут, сытых солнцем и морем, не придают значения времени.

Так вот, Катрин нагрузила обе наши сумки. Я, естественно, взял их и, став шире раза в два, столкнулся в дверях с мужиком, который и без сумок с трудом проходил в дверь, к тому же он был выше меня головы на полторы. Но я, задумавшись или не думая о возможных последствиях, слегка протаранил его со словами "сначала пропусти - потом входи" и заставил его отступить за пределы магазина. Мужик-то отступил, но, когда я прошел еще шага три, тяжелая его рука легла мне на плечо, мужик за моей спиной сумрачно сказал:

-- Эй!

Черт возьми, я ведь не знаю нравы этих местных, поселковых. Я остановился и повернулся.

-- Чего тебе? - сказал я.

Катрин вышла из магазина: "Что случилось?"

Мужик кивнул мне без улыбки:

-- Пойдем... На секундочку...

Ну, пойдем, так пойдем.

-- Подержи, - я, словно две гири, всунул в руки Катрин мои сумки. - Я сейчас, - и пошел за мужиком.

-- А что случилось-то? - крикнула Катрин.

-- Я сейчас, - сказал я.

Мы повернули за магазин. У забора первого от магазина двора стояла машина, старый "жигуленок", а рядом с машиной - еще один мужик, правда, немного поменьше, пониже, чем этот. "Двоих я точно не потяну, - подумал я, - будут бить." Я тоскливо огляделся, прикинув на всякий случай высоту забора.

-- Иди сюда, - сказал мне второй мужик.

Первый же трижды похлопал своей тяжеленной рукой меня по спине, слегка подталкивая вперед:

-- Подсоби, - сказал он.

Затем он обошел машину и сел за руль.

-- Ну-ка, давай, - сказал второй.

Силы мои удесятерились, наверное. Потому что подталкивать машину гораздо приятнее. Мне показалось, что автомобиль даже подпрыгнул с нашей помощью, слегка оторвался от земли, и затем, довольный, привычно заурчал. Второй мужик, что помогал мне толкать, вскочил в машину, хлопнул дверцей, и они весело укатили, поднимая пыль.

А я, ощущая необыкновенную силу свою, гибкость и прыгучесть, запоздало перемахнул через забор. Зачем я это сделал? Понятия не имею. Наверное, я в опасный момент дал своему телу такую команду, а когда опасность миновала, не успел команду отменить. Но скорее всего, я услышал голос Катрин. Она звала меня приятно-взволнованно.

Она услышала шум автомобиля, успела увидеть пыль. И, естественно, поняла, что меня куда-то увезли, похитили, избили, изнасиловали и убили.

Она шла вдоль забора медленно и растерянно, оглядываясь, звала меня и тащила две огромные сумки. О женщины! Она не бросила их даже ради жизни своего друга. Наконец, она догадалась, аккуратно прислонила сумки к забору. И побежала до поворота дороги. Я, за забором, - за ней, через кусты и грядки, оглядываясь, нет ли собаки.

Катрин еще пару раз выкрикнула мое имя и решительно

повернула назад. Ее решительный шаг показывал, что она не вернется домой, пока не найдет меня живым или мертвым. Однако, она снова взяла сумки. "Наверное, оставит их в магазине, - подумал я, - конечно, две потери за один день - это многовато для бедной девушки".

Но мне надоело ее мучить.

Я опередил ее, влез на забор рядом с деревом и затаился в ветвях. На дереве росли какие-то экзотические плоды, похожие на зеленые помидоры. Я надкусил один из них. По-моему, это был незрелый инжир, совершенно невкусный, терпкий и твердый.

Катрин подошла, и я спрыгнул перед ней с шумом и треском, улюлюкая, как Тарзан. Она не вскрикнула, а только уронила сумки.

-- Сильные переживания в этой местности нам только на пользу, - сказал я. - Разрешите, я вам помогу?

Я хотел запрячься в сумки. Но Катрин обняла меня, исключительно нежно потрогала мои плечи, руки.

-- Ты дрался? - спросила она.

-- Да, так... пару раз... двинули друг друга, - сказал я. - Их было двое.

-- Ах, - сказала Катрин.

-- Мне пришлось сделать ноги, - сказал я, указывая на забор.

-- А почему они?..

-- Этот, что у магазина...

-- Ну?

-- Он хотел, чтобы я его познакомил с тобой, - сказал я.

-- А ты?

-- Я отказался, естественно, - сказал я, поднимая сумки.

Катрин снова не дала мне это сделать. Она дотронулась до моего лба и щеки:

-- Кровь, - сказала она.

-- Да? Ерунда, царапина, - сказал я.

.........................

Вечером мы праздновали мою победу.

Мы пили пиво с воблой от Петра Ивановича. Он больше не пытался завести со мной мужской разговор, видимо сообразив, что я всецело принадлежу женщинам. Однако, рыба указывала на то, что я пришелся по сердцу Татьяне Федоровне.

Она иногда подсаживалась к нам, видимо стесняясь. Даже Мишка стал сокращать радиус вращения вокруг нашего стола. Я балагурил.

Катрин, естественно, рассказала о моих приключениях так, что все присутствующие прониклись ко мне уважением. Тетка пыталась припомнить задиру-мужика по приметам, но среди поселковых соседей похожих на него не оказалось.

-- Если он такой драчливый у тебя, то ты его на танцы своди, Кать, - подзадоривала меня тетка. - Там наши парни быстро ему бока намнут.

-- Это зачем же, теть Тань? - искренне удивлялась Катрин.

Вечер сделал ее взгляд влажным, дыхание горячим, волосы почти черными, лицо бледным, матовым. Катрин была поэтично хороша. "Эх, молодость, молодость", - с завистью смотрела на нас тетка, изредка колыхаясь, когда я шутил.

Потом мы с Катрин ушли в наш сарайчик.

Я был весь в ожидании. Редкие покашливания и молчание Катрин свидетельствовали кое о чем.

-- Выйди, я переоденусь, - сказала Катрин.

-- Зачем, я лягу и отвернусь, - сказал я, влезая в свой спальник.

Я хотел, чтобы она первая начала. Но Катрин затихла. Она не спала, но я не шевелился.

"Ну что ж, нет - так нет", - внутренне зевнул я спустя полчаса, а может и более, когда устал ждать. Сон постепенно овладел мной и отнял меня у Катрин. Да, я заснул. И ничего плохого в этом не было.

Через секунду кто-то дотронулся до моего плеча и сказал "привет" женским голосом:

-- Привет!

Я, естественно, оглянулся. И увидел Мадам.

-- Ты куда пропал? - сказала она.

-- Я ошибся маршрутом, - сказал я. - Я хотел повторить наше лето. Вот чего я хотел. И вообще, не я, а ты куда пропала? Я звонил. И думаю все эти дни о тебе. Ровно год тому назад... ты помнишь?.. это были наши дни.

-- Я никуда не пропадала. Я - рядом. Тебе так просто от меня не отделаться.

-- Ты что, наколдовала, что ли?

Она засмеялась своим бывалым смехом, который бросил меня в дрожь.

-- Осторожно, - сказал я. - Если ты пришла, то теперь я тебя не отпущу.

Я взял ее за руку.

-- Конечно, - сказала она, - конечно.

Я обнял ее. И был очень серьезен.

Я вдыхал ее запах, вольный, знойный, немного соленый, как запах моря.

-- Ты знаешь, я ведь мысленно уже давно переспал с тобой. Я тебя знаю. Ты моя женщина.

-- Знаю, - сказала она.

-- И вот теперь, на самом деле.., - я вел себя нерешительно, боялся, что она, как тогда, начнет сопротивление.

-- Да, - сказала она.

Я что-то растерялся, не знал, что нужно делать, забыл.

Она сама прижала свои губы к моим.

Мне не хватало воздуха. Я оторвал свои губы, вдохнул, сердце колотилось, и снова впился в ее нежные, чересчур, податливые, трепетные и горячие губы.

-- Надо было год водить меня за нос.., - шептал я ей.

-- Да, да.

Я был наполнен огненной силой, желающей испепелять.

Я запускал свои руки в ее волосы и сжимал пальцы изо всех сил, я чувствовал своей грудью ее, такую мягкую, я пробовал на вкус ее пот, похожий на морскую соль. Больше я не мог говорить, больше всего боялся причинить ей боль, вскоре перестал думать.

Наступило проникновение, легкое и тайное.

Я исчез. И руки мои перестали ощущать ее тело. Но блаженство осталось.

-- Посмотри вокруг, - сказала она.

Мы были внутри бесконечной сферы. Мы зависли в центре огромного планетария без границ и очертаний, с мириадами звезд, трепетных и живых, как ее губы. Свобода и легкость, - мы действительно парили.

-- Это невесомость, - сказал я.

-- Это счастье, - засмеялась она.

-- Я понял, - вдруг сказал я.

-- Молчи, - перебила она.

-- Нет, я понял, - повторил я.

-- Что ты понял, дурачок? - смеялась она.

-- Тебя нет.

-- Это тебя нет, - хохотала она.

-- Как же нет, если я говорю...

-- А кто, по-твоему, говорит за меня? - смеялась она.

-- Я.

Я открыл глаза. Катрин не спала. Ее глаза смотрели на меня и блестели, как у зверька.

-- Я сейчас встану, - сказал я жестко, - и приду к тебе. Если не хочешь - скажи "нет", но так, чтобы я услышал.

И я встал.

В ушах звенело. Может быть она и говорила "нет". Что-то она говорила, кажется. Но я, как разогнавшийся локомотив, не мог услышать, помчался со стремительной тяжестью, свистом и скрежетом. Я летел, разгоняясь все быстрее, чувствуя жизнь и силу. "Нет!" - вдруг резко крикнула Катрин, и я вспыхнул ярко-желтым пламенем. Я тоже что-то крикнул, спасаясь от катастрофы, но крушение 6ыло не предотвратить. И я налетел на каменную стену, вставшую на пути, и я врезался в нее на всей бешеной скорости. Грандиозный взрыв! Сила встретила силу. Я разлетелся вдребезги, успел почувствовать острую боль и ужас, но не перестал быть, а только ослабел.

Я едва дышал и, кажется, постанывал. Но я был доволен собственной слабостью.

Катрин первой нарушила тишину.

-- Ты очень тяжелый, - жалобно сказала она.

Я лежал на ней, отдыхая, бессовестным образом.

-- Извини, - я сполз с нее и пристроился рядом, она подвинулась.

Мы обнялись и заснули, как мне показалось, вместе.

........................

Так начался мой роман с Катрин.

Она переменилась, стала счастливой и ручной, как собачонка. Я не стоил ее ласк, но принимал их с блаженным безволием. Я отдыхал в объятиях, как я понимал, любящей меня и реальной женщины. Скорее всего я вампирил, набираясь сил на будущий год. Не знаю, но ведь и ей было хорошо...

Она затейливо разнообразила наш отдых.

Придумала нырять за рапанами, - это моллюски, живущие в хорошо известных нам раковинах, маленьких и больших граммофончиках, которые шумят, когда мы прижимаем их к уху, как далекое море.

Потом мы бросали рапанов в кипящую воду, доставали специальным крючком из ракушки спиральное и студенистое тельце и ели их, сначала преодолевая отвращение, затем, распробовав, с удовольствием и аппетитом.

Мы уходили на два дня искать источник ручья, стекающего с нашей кручи и впадающего прямо в море; мы нашли и пили из него ледяную и прозрачную воду.

Однажды, пока я спал, Катрин за ночь испекла торт. Как царевна-лягушка. Та самая Катрин, которая не любила готовить и приехала сюда отдыхать. Она решила поздравить меня без всякого повода и ради такого случая испекла торт.

Я проснулся от запаха ванилина. Катрин стояла посреди сарайчика и торжественно держала торт.

Вообще-то я не люблю сладкое. Зубы мои прохудились от времени и не выдерживают сахарных испытаний. Но, чтобы не обижать человека, вместо положенных трех кусков я съел целых пять.

Мы переиграли во все Мишкины игры: настольные, наземные и наводные. Из благодарности брали иногда его с собой, но этот мальчишка был настоящим мишей - толстым, неповоротливым молчуном, и ворчливым при этом.

Чаще всего он приходил к морю один, но всегда оставался в поле нашего зрения. Сидит в одиночестве, поглядывает в нашу сторону и лепит из песка всякие фигурки, которые исчезают в течение дня.

Иногда мы разглядывали его песочные города с крепостными стенами, башнями и храмами; динозавров всевозможных модификаций, с рожками, шипами и чешуей; и людей, лежащих на песке, - мужчин и женщин.

Людей он лепил в натуральную величину, и мне все время казалось, что его люди - те, которых выбросило море, которые пережили страшную катастрофу, крушение, чудом остались живы и теперь бессильно лежат на песке, постепенно приходя в себя и оживая. Да, его человеческие фигуры не отдыхали и не загорали, однозначно. Не было безмятежности и неги в их позах. И я видел и понимал, что он, играя, создавая их, придумывал им жизнь и трагедию. Наверное бессознательно, но он понимал, что тайна и трагедия делают людей интересными.

Из него уже сейчас мог бы получиться неплохой скульптор.

Пока он оставался на берегу, он старательно и часто смачивал водой свои творения. На следующий же день растерянно бродил среди бесформенных песчаных холмиков, в которые превращались его скульптуры.

Мы перечитали все наши книжки.

Катрин что-то выписывала, трудилась, из моего Кастанеды, я же заново перелистал Ричарда Баха, которым, как и многие, переболел в нежном возрасте. В конце концов я подарил Катрин Кастанеду, чтобы она не мучилась во время отдыха. Она пытала меня: верю ли я в чудесные занятия с магом Хуаном. Я знаю одно, что за буйной фантазией пусть самого Кастанеды с призрачным Хуаном скрывается тайна, которая должна стать наукой. Значит, стало быть, верю.

Не посвящая Катрин в свои литературные тайны, я просил ее читать свои стихи: она читала и перечитывала, с выражением и удовольствием, их было не много, они звучали тихо и бережно, просты и чисты, как ромашки.

Мы говорили о странном языке и судьбе Блаватской, спорили о Штайнере и Бердяеве. Подумать только! В теории Канта и Лейбница, правда, не углублялись, но о более популярных и часто упоминаемых Платоне и Аристотеле, Ницше и Шопенгауэре, не говоря уж о Фрейде, пережившим свой бум популярности, с Юнгом, бывало, спорили. Она читала Тейлора и Шардена.

Начитанная была девочка.

Однажды Петр Иванович подарил мне удовольствие и радость труда.

-- Пойдем, жених, - сказал он, - отработаешь.

И привел меня в святая святых каждого двора - на плантацию, или огород, по-нашему. Тут-то я и узнал, что не презренная картошка занимает столь обширное пространство, а фисташковые орехи.

Я первый раз видел, как они растут. Прежде был уверен, что на кустах или деревьях, как лесные. Но лишь только увидел - моментально вспомнил, что фисташки называют земляным орехом. Да, они росли прямо на земле, стелились, зацепившись за тонкие нити стебельков, желтовато-зеленых, кое-где сухих, вызревали в своих шершавых сундучках-коробочках. Бог мой, а я и не знал, чем тут можно полакомиться!

Петр Иванович, тунеядец, поставил меня перед круглым железным барабаном, который висел над костром, словно бык на вертеле, и заставил крутить. Сам же утрамбовывал и перевязывал мешки, наполненные теплыми жареными орехами.

Подошла на свое горе и Катрин.

Петр Иванович заставил ее подкладывать дрова в огонь. Затем показал, как лопатой выгребать пышущие жаром орехи из раскаленного барабана, показал момент готовности орешка, указал на кучу, которую мы должны были пережарить, и оставил нас вдвоем, чтобы не мешать и начать собираться в дорогу, так как завтра Петр Иванович повезет свое богатство на рынок - продавать.

Я молча крутил барабан, закаляясь и потея.

Я стал блестящим и крепким. Сила выступила в жилах и мускулах на руках и спине. Я поглядывал на раскрасневшуюся Катрин и представлял себя чернокожим рабом, влюбленным в белую рабыню, но обязанным молчать о своей любви.

Я крутил барабан все отчаяннее. И капли пота стекали с меня в костер. "Каждая секунда нашей жизни священна, каждая секунда в нашей жизни - событие. Бред, что наши вехи - рождение, совокупление, смерть. Можно каждую секунду бытия наполнить священным смыслом, а можно и не наполнять, он и так существует", - бормотал я себе под нос.

Катрин остановилась, выпрямилась, потянувшись затекшей спиной:

-- Что с тобой? - спросила она.

-- Давай, работай, - проворчал я, недовольный, что Катрин выбивает меня из игры. - Я повышаю интенсивность труда и проверяю, что из этого получится, - добавил я. - Давай, давай, немного осталось...

И упрямо и яростно вертел барабан, засыпал орехи, доставал их горячей лопатой. Катрин держала мешки.

Когда Катрин перевязала последний мешок, я застыл перед костром, млея и увязая в притягивающем меня невысоком пламени и пепельно-красных головешках внутри.

Апофеозом моего гимна труду могла бы стать чересчур горячая точка самосожжения, я бросился бы на костер, приняв, вобрав в себя его жар, и слился 6ы с ним навек воедино.

Но Катрин потянула меня за руку, предложив пересыпать орехи для нас в опустевшее ведро.

-- Сразу-то много не ешьте, - сказала теть Тань, когда увидела нас с ведром, - живот заболит.

Эта ночь стала пиком нашей любви.

После чего Катрин заговорила о будущем. А я день ото дня становился осторожнее в близости с ней, избегая взрывов и катастроф, боясь потерять себя. Вот оно, вероломство-то самое, и есть. Внимание: тело мое, не дом, а тело мое - крепость моя. И границы ее строго охраняются самим хозяином, - "низя".

"Знаете что, скрипка, давайте будем жить вместе..."

Катрин предложила мне переехать в Москву. Она рассказывала о своих родителях, брате, друзьях и пыталась расспрашивать меня. Я отшучивался. Катрин начинала нервничать.

Она пыталась ядовито острить в мой адрес. Вызывала меня на ссору и даже драку, швыряла в меня опасные и безопасные предметы, и всячески добивалась моей смерти.

Она стала агрессивной даже в постели.

Я шутил и был спокоен, терпелив. Если бы я не понимал природы такого поведения, конечно, я бы обиделся и поскандалил с нею. Но я понимал одно - пора уходить. И что-то медлил.

Чаще я бродил у моря один, оставляя ее в неведении, где я. И однажды она совершила такой отчаянный и, вместе с тем, такой неприятный и пошлый поступок, что я не могу не поморщиться, вспоминая о нем.

Она прыгнула с кручи.

Я увидел ее голубой купальник снизу, с берега, более яркий и насыщенный по цвету, чем небесная синева.

Она подняла руки.

Я думал, она машет мне, и помахал в ответ. Но, может быть, Катрин не видела меня. Это произошло настолько быстро, что только память способна растянуть это событие во времени.

Она прыгнула вниз головой, вытянув вперед руки. Как мне показалось, ее занесло немного, ноги были позади головы, и ее перевернуло, когда она входила в воду.

-- Убилась, - подумал я. - Вот дура-то...

Я как бы 6ежал к круче, не отрывая глаз от места ее падения. Голова не показывалась над водой. Слегка штормило, и я пытался заглядывать за набегающие волны, надеясь различить ее очертания в воде.

Тем не менее, я расстегнул молнию на джинсах, они сползли сами по себе, и я погрузился впервые в такую зябкую и неприятную мокроту, что лучше бы ее не было.

Скажу, что мне было страшно, когда я нырял, оглядывая подводные камни и водоросли. Морское течение способно далеко утащить тело в море, а потом неожиданно выплюнуть где-нибудь за тридевять земель, если рыбы не съедят. "Господи, пронеси", - думал я.

Меня немного отнесло в сторону, и я заметил Катрин на берегу, сидящей среди камней.

Я вышел на каменистый берег, подошел к ней, пошатываясь. Ее трясло.

-- Ты молодец, - сказал я восхищенно, - я бы так никогда не смог.

-- Смог бы, - сказала Катрин. - Ты сильнее меня... Знаешь, в чем твоя сила?

-- В чем?

-- В равнодушии.

-- Тебе надо побегать, - сказал я, - или чем-нибудь обтереться, простудишься.

Вместо нее я побежал за своими джинсами - для нее, но когда вернулся, Катрин не было.

Мы встретились только вечером, в нашем сарайчике. "Пора уходить, - эта мысль была неотвязной и верной, - дальше будет хуже".

-- Не уходи, - проинтуичила Катрин. - Я больше не буду такой.

Я пристроился к Мишке - лепить его города с динозаврами. Даже стал покуривать с Петром Ивановичем. И сходил с ним на рыбалку.

Мишка же каждый день свой начинал с того, что заглядывал мне

в глаза с единственным вопросом - "пойдем?"

Однажды он помог мне совершить научное открытие.

Мы сидели с ним на высоком камне и пускали мыльные пузыри. Получались они трудно, то ли раствор был недостаточно мыльным, то ли ветер мешал, поэтому нужно было осторожно, тактично, раздувать эту слабую мыльную перепонку, пока она не превращалась в радужный шарик. Мы использовали тонкие соломинки - сухие стебли травы. Иногда шарик выходил похожим на грушу, если в нем оказывалось больше жидкости, чем нужно, она стекала вниз, собираясь пеной, и вращалась, это было заметно по движению радужных переливов; шарик вытягивался и быстро лопался, падал мыльным плевочком и оставлял легкий мокрый кружок на камне.

Иногда, если не хватало дыхания, почти получившийся, готовый, пузырь, словно резиновый, втягивался обратно в соломинку. Нужно было снова макать соломинку в раствор, проворачивая ее, а вынимая из раствора, языком прикрывать отверстие, чтобы не раз-гер-ме-ти-зировать такую сложную конструкцию.

Наступал самый ответственный момент - момент дуновения. Если тебе хватало чуткости и внимания, то соломинка рождала воздушное чудо, шарик рос, радужная оболочка вращалась; затем ты легонько встряхивал его и выдергивал соломинку. Шар взлетал, иногда, если ему везло с попутным ветром, он улетал далеко и высоко, или висел на одном месте довольно долго. Затем неожиданно исчезал и становился миром.

Как-то, еще в школе, я был чрезвычайно удивлен, когда наш учитель физики открыл нам великий секрет, начиная тему о молекулярном строении материи. Он сказал простую фразу: "Ребята, запомните, что мы с вами все дырявые. Да-да, если увеличить кого-нибудь из нас в миллионы раз, то остальные смогли бы пройти сквозь дырявые промежутки его тела, не разрушая его и не причиняя боли. Потому что между молекулами и молекулярными частицами наших тел существует великая и невидимая сила отталкивания и притяжения, которая и держит наши молекулы в нужном порядке и на расстоянии без риска, что ветер развеет их в разные стороны".

Странное тепло разлилось по телу моему: я своим дыханием, через соломинку, рождал границы нового тела, собирая, группируя частицы воздуха в определенном порядке. Ведь это проще простого! Вокруг нас, и мы сами - только воздух. По-разному оплодотворенные его частицы и соединяются в разные тела с различной формой и плотностью. Важно только: "кто", как и чем оплодотворил. Вакуум - это неоплодотворенная среда. Воздух - потенциально оплодотворенная среда, состоящая из спящих и возможных зародышей. Далее, все, что мы видим, осязаем и можем представить умозрительно, суть рожденные из хорошо известных нам частиц всевозможные модификации тел.

Их бесконечно много. Их невозможно пересчитать и классифицировать, потому что их, проявлений телесных границ, всегда будет больше. Процесс движения-оплодотворения никогда не прекращается, поэтому подобное всегда порождает подобное, а как только перестает, то данная модификация не исчезает, а трансформируется во что-то другое, более сильное, которое и поглощает слабое произведение, создавая продукт синтеза. В этом смысле Дарвин был прав. Но также важно помнить и признавать бесценность и неповторимость прожитого опыта каждой слабой и менее жизнестойкой модификации.

Значит, я - оплодотворенный воздух, вмещающий в себя всю историю существования мира. Поэтому я и чувствую родственное отношение ко всему, что меня окружает. Я могу стать чем угодно, если только границы моего тела не перестанет поддерживать дыхание моего прародителя. Ведь и шарик сохраняет форму, наполненную частицей моего дыхания.

Все и вся, видимое и невидимое, движется и вращается в нашем мире, соревнуясь в оплодотворении - в создании границ на прочность и долговечность, ошибаясь и экспериментируя. Каждое наше действие, не только дыхание, суть оплодотворение.

Тело - моя граница. Я - дыхание моего создателя.

Остается последнее: узнать его.

Мишка по-стариковски молчал, не мешая моим

импровизациям. Пережив радость открытия, я немного остыл, смутно припоминая, что такая идея уже приходила в голову кому-то из древних греков. И без восточного дыхания Брамы тут не обошлось. Я решил выяснить этот вопрос дома. Впрочем, древнее существование "воздушной теории" не умаляло моего открытия. Я ведь все это

пережил заново.

-- Мишка, можно я тебя попрошу об одном... как мужчина мужчину?

-- Ну, - сказал Мишка, не глядя на меня.

-- Когда я уйду, только когда я уйду, скажи своей сестре, что я люблю ее. Хорошо? Скажи, что я тебя сам просил ей это сказать. За меня.

-- Ладно, - сказал Мишка.

"Все, завтра уйду", - подумал я.

Вечером я был нежен и ласков с Катрин.

А ночью мне снова приснилась Мадам. Я перебрался с лежанки Катрин в свой спальник, чтобы не нарушать целомудрие сна, и стал смотреть его дальше.

Мадам приставала ко мне. Но я, удовлетворенный, отвел ее руки.

-- Так не пойдет, - сказал я. - Я не собираюсь трахаться с тобой во сне. Я не призрак. Уходи.

-- Но ты разве забыл, что обещал мне? - настаивала Мадам, она была спокойна и улыбалась.

-- Видишь ли.., - сказал я, - я не могу помочь родить тебе гения... Запал не тот... Не хватает меня. Кишка тонка, проще говоря. Я, может, и хотел бы... "Ведь зачем-нибудь же я родился, а?.." И ты хи-и-итрая... Ты ведь знаешь, что земные радости предназначены не тебе. Так вон, что придумала... Опасный ты человек, Мадам, скажу я тебе... И вообще, ты растворилась, что ли?

Она смеется знакомым смехом, свободным и соблазнительным, волосы распустила и смеется:

-- Именно, растворилась, ты угадал! Я поселилась в тебе, дурачок! Теперь ты - это я, а я - это ты... теперь я действительно знаю все, что знаешь ты; чувствую все, что и ты. И от нашего союза может родиться гений... И знаешь, пусть он родится у Катрин...

Я проснулся в кошмарном бреду, словно меня огрели сковородкой. Такой финал, пока что сновидения, мне явно не понравился. Одно дело - гений во сне. Другое дело - у тебя под носом, маленький и с пеленками. Уж я-то знаю. Нет, Мадам, я - это не то. Твой выбор ошибочен. Я - совсем другое. Я - если хочешь - воздух, но не Дух Святой. Хотя... Если мы с тобой - одно и то же.., и если я стану миром, то я буду знать, что происходит за углом? На краю света? Я смогу узнать, что все это значит, в конце концов? Если ты растворилась во мне, а я растворюсь в мире... не сейчас, а когда придет срок... я не потеряю тебя, себя и обрету бесконечность... тогда я буду...

Она смеялась и грозила пальцем:

-- Я знаю, - говорила она. - Ты хочешь изменить мне с Вечностью... Не выйдет. Возвращайся-ка лучше к своей жене.

Я окончательно проснулся и открыл глаза. Катрин не спала и смотрела на меня.

-- Я женат, - сказал я довольно громко для бессонной ночи.

-- Ну и что?

-- ...............

-- Почему ты сразу не сказал? - немного тише спросила Катрин.

-- Не знаю. Ты не спрашивала...

-- Нет, я спрашивала, ты забыл...

-- Да? И что я сказал?

-- Ты сказал, что не женат. Зачем?

Я молчал.

-- А-а... Ты пошутил.., - понимающе ответила Катрин за меня.

Я не хотел видеть, как она плачет, и закрыл глаза. Поэтому не знаю точно, может быть она и не плакала.

Определенно, не спалось. Я снова посмотрел на Катрин. Она не плакала.

-- Я не прошу тебя развестись, - сказала она. - Я хочу быть вместе.

-- Я люблю свою жену, - сказал я. - И у нас ребенок. Сын.

-- Ты сам не знаешь, любишь ли ты свою жену, - убеждала она. - Иначе ты не оставил бы ее одну.

-- Да нет, - серьезно ответил я. - Понимаешь, мне ее одной как бы мало...

-- А я?

-- Я напишу о тебе, - сказал я.

-- Спасибо, - усмехнулась Катрин, - какой ужас...

-- Понимаешь, - пытался я объяснить ей, - здесь, в нашей хижине - я замечательно возвеличил наш хилый сарайчик - я бы остался с тобой навсегда. Я и останусь. Слышишь? Но рано или поздно надо возвращаться.

И тут Катрин заплакала. Ее плач был растерянным, беспомощным и жалким.

-- Я думала... что ты ... - она усмехнулась сквозь слезы, - моя судьба...

"Судьба и есть", - подумал я.

Только женщины умеют так искренне и беззащитно плакать. Я взвился со своего места и потянулся к ней.

-- Не подходи ко мне! - завизжала Катрин.

-- Тише, что же ты... я ведь хочу... успокоить...

-- Как ты мог! Как ты мог! - повторяла Катрин. - Какая же ты... сволочь, какой же ты... скот.., - она называла и более крепкие слова, и при этом я чувствовал облегчение.

Как-то надо было не так поступить, иначе. Но уже не поправишь.

-- Уходи, - говорила она.

-- Прямо сейчас? Но ведь сейчас ночь...

-- Ты ведь шлялся ночами до того, как мы встретились...

Я снова потянулся к ней. Но она забилась в истерике.

-- Тише, ты всех перебудишь...

-- Не подходи ко мне, иначе я разорву тебя на куски!.. - она замахнулась и шлепнула меня пару раз по шее, по голове, я увернулся и отскочил.

-- Хорошо, - сказал я, - разорви. Но сделай это, когда я уйду.

И стал собираться.

Она затихла и изредка всхлипывала в своем углу. Я снова был в походной форме, взялся за рюкзак.

-- Ну, мне уйти? - спросил я.

-- Хорошо, - дождись утра, - сказала Катрин.

Несколько минут стояла тишина.

Сейчас мне хотелось курить.

-- Как ты мог.., - снова сказала Катрин.

-- Ты мне понравилась... Разве нам было плохо?

-- Но мне будет плохо.., - сказала Катрин и снова заплакала. - Я, наверное, умру...

-- Какая же ты еще маленькая на самом деле...

-- Подумаешь, несколько лет разницы...

-- В нашем возрасте каждый год имеет значение... Поверь, я не хотел тебя обидеть, - и я вызвал новый прилив ее рева.

Больше говорить было не о чем. Я все сделал и все сказал.

Катрин сидела, обхватив колени руками, и покачивалась.

-- Я проиграла, - сказала она.

-- Глупости, мы что, воевали что ли...

-- Посмотри на меня, - сказала Катрин.

-- Я смотрю.

-- Открой свои глаза, - повторила она гоголевской панночкой.

На рассвете я вышел.

Я решил пройти через лес к нашей круче, постоять немного, восхитившись рассветом, спуститься к морю и пройти до вечера берегом, совершить прощальный обход.

Когда я уже спустился, я услышал звук шуршащих и падающих камней. Наверху показалась Катрин, она сбежала с кручи на всей скорости, легко подпрыгивая. Остановилась рядом со мной.

Я молчал.

-- Я... попрощаться.., - сказала Катрин.

Я подошел и опустился перед ней на колени, прижал свою голову к ее животу. Она отступила в испуге, не привыкшая к поклонению. Но я удержал ее. "Если это грех, то я беру его на себя, - подумал я. - На том свете разберемся". Потом встал и посмотрел в ее чистые и простые глаза уже сверху вниз. Просто я был выше ростом.

Мы поцеловали друг друга вечным поцелуем.

-- Я постараюсь не возненавидеть тебя.., - сказала Катрин.

-- Вспоминай только хорошее, - подсказал я.

-- Я тоже уеду... скоро... завтра.., - сказала она. - Вот еще... если захочешь - не потеряешь, - и подала мне кусок белой бумаги, - позвони когда-нибудь...

Катрин отвернулась от моря, от берега и пошла вверх.

"Она хочет быть", - подумал я.

Я стоял, покручивая и пошелушивая бумажку, пока Катрин не скрылась.

Я так и не посмотрел, что там было написано. Я боялся, что увижу хорошо знакомый номер. Что я ничего не смогу поделать, даже если воскликну: "Не может быть!"

Я шел, не оглядываясь, вдоль берега, пока не устал.

Присел на камень, огляделся и разрыл песок.

Я вырыл глубокую яму до самой воды и положил туда ее записочку с телефоном, бросив сверху кусок мокрого песка, как комок земли на крышку гроба. Я бросал песка все больше, засыпая, утрамбовывая и уплотняя. Сверху насыпал горку из сухого. Я притащил бы камни и сложил бы их пирамидой, если был бы уверен, что пока буду носить и класть камни, ветер не разнесет мой холм в пух и прах.

Я воткнул в мой холм какую-то веточку и лег рядом, прижался к песку лицом. Земля тянула. Я чувствовал приближение осени.

Все. Шабаш. Больше ничего не случится. Это лето подарило мне тоску.

Я устроился на ночлег здесь же, среди камней, чтобы не чувствовать ветра. Перед сном совершил обход своих владений и прогнал чужака. Я заприметил его издали, такого же босяка-одиночку, бородатого, с рюкзаком за спиной. Я-то у Катрин брился. Так как уже стемнело, я здорово его напугал. Схватил корягу и, размахивая ею, подпрыгивая боком, как бегают приматы, и издавая нечеловеческие угрожающие звуки, понесся на него. От неожиданности он так перетрусил, что ускакал мгновенно и бесшумно. Будет потом рассказывать, что видел снежного человека. И самое веселое - будет говорить правду. Я отшвырнул корягу, победоносно выпрямился, по праву ощущая себя самозванным царем отвоеванной территории.

В первой половине следующего дня еще тянуло обратно. Но как только я вышел на дорогу, то понял, что вырвался. Меня словно вытолкнули в пространство с нормальным времяисчислением, вместо стоячего морского, замедленного. Вдруг мне стало легко. И я почувствовал, как время, ускоряясь, побежало, стремясь наверстать упущенное. Я шел со скоростью, как бы не соврать, почти десять километров в час, прибавляя с каждым километром.

В городе целенаправленно зашел на центральный почтамт, спросил корреспонденцию. Мне выдали письмо без обратного адреса, я вскрыл его: внутри была открытка с видом моего родного Питера - и ни строчки. Я проверил штамп на конверте, - Питерский. Жена, наверное, выслала миллион таких писем, чтобы вычислить мой маршрут. Хотя, вероятность одного тоже высока. Я купил марку, наклеил ее на открытку, написал свой домашний адрес и короткий текст: "С пионерским приветом. Папа". Сыграем с открыткой наперегонки.

Светка, жена моя, - мудрая женщина. Когда-нибудь я вернусь к ней, ободранный, грязный, весь в морщинах и шрамах, как Пер Гюнт. Вернусь, чтобы уже потом никуда не уходить. И скажу ей: "Ты была права". А может быть, не скажу.

Я шел домой, а внутри у меня спала хитрющая Мадам, свернувшись калачиком, и улыбалась во сне. Намедни мы чуть было не поссорились, она обвинила меня в том, что с нею "случилось бы то же самое, что и с Катрин", и что я, "как и все мужики, последняя сволочь". Я сказал ей "отстань" и спросил номер ее телефона, если она действительно такая реальная. В ответ она сказала, что мне бы не составило особого труда взглянуть на него, если бы я развернул бумажку, но я не потрудился этого сделать, зато столько энергии ухлопал на его похороны. "Вот и ищи теперь ветра в поле", - надулась Мадам. "Господи, да куда ты денешься, - возразил я. - Вот подожди, тот, второй бродяга, которого я прогнал, вернется на место происшествия, заинтересуется моим холмиком с веточкой, разроет его и позвонит тебе по найденному номеру следующим летом... И вообще, я что-то очень важное хотел тебе сказать, а получилось..."

...........................................................................

¹ Дейл Карнеги "Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей".

Сетевая Словесность / Сетература:

Конкурс русской сетевой литературы
АРТ-ТЕНЕТА 1997
(Архив)