"Чш-ш-ш!..." - шипит мне в спину компрессор лифта, и я медленно закрываю
глаза. Собираю ошмётки мыслей - и делаю: шестнадцать шагов по коридору
прямо к двери квартиры. С закрытыми глазами. Ровно шестнадцать ни больше
ни меньше. От выпитого виски голова шумит и болтается, как на вывернутых
шурупах; никотиновой вонью сводит язык во рту.
И всё же, как бы ни был пьян, я всегда способен вот на эти шестнадцать
шагов: закрыв глаза - и прямо, как по натянутой проволоке. Механический
навык, результат долгих лет тренировки. Когда бы ни пришёл домой вдрабадан
- каждый мускул спины непременно распрямляет фигуру, голова подымается,
и лёгкие решительно вбирают в себя утренний воздух со слабым запахом цементного
коридора. И вот тогда, наконец, я закрываю глаза и делаю свои шестнадцать
шагов по прямой из клубов хмельного тумана.
С тех пор, как я вооружился Правилом Шестнадцати Шагов, меня даже удостоили
титула: "Наш Самый Приличный Алкаш". Быть им вовсе не сложно. Главное
- признаться себе: "Я пьян, это факт!" - и воспринимать этот факт как
реальность. Никаких тебе "но", никаких там "однако", "всё-таки" и "тем
не менее". Просто: "Я ПЬЯН" - и всё тут.
И покуда со мной это Правило, я всегда буду оставаться самым безоблачным
пьяницей, алкашом без проблем. Ранним жаворонком выпархивать из гнезда
поутру - и последним вагоном перегруженного поезда скрываться в ночном
тоннеле...
Пять, Шесть, Семь...
Задержавшись на восьмом шаге, я открываю глаза и делаю глубокий вдох. Лёгкий
звон в ушах. Так, качаясь под ветром, позвякивает ржавая колючая проволока
на морском берегу. Как давно уже не был у моря... 22 июля, 6:30 утра. Идеальная
пора, идеальное время суток, чтоб любоваться морем. Песчаные пляжи ещё
никто не успел загадить. Песок у кромки прибоя весь в следах птичьих
ног, будто ветер рассыпал по берегу иглы хвои с неведомых сосен...
Море?!
Снова трогаюсь с места. Про море - забыть... Эта штука давно уже канула
в прошлое.
Сделав шестнадцатый шаг, я останавливаюсь, открываю глаза - и прямо перед
собой, как всегда вижу круглую ручку двери. Вынимаю из ящика газеты за
последние два дня и пару конвертов, зажимаю почту под мышкой. Выудив из
лабиринтов кармана связку ключей, зажимаю её в руке и какое-то время стою,
прислонившись лбом к холодной железной двери квартиры. За ушами вдруг
слабый, но отчётливо-резкий щелчок. Всё моё тело как вата, насквозь пропитавшаяся
алкоголем. Сравнительный порядок только где-то внутри головы.
Чёрт бы меня побрал...
Сдвинув дверь на несчастную треть, я с трудом протиснулся в щель и затворил
за собой. Прихожая была мертва. Мертвее, чем от неё ожидалось.
Тут-то я и осознал их присутствие. Красных башмачков у меня под ногами.
Моих старых знакомых. Приютившись между моими заляпанными грязью теннисными
туфлями и дешёвыми пляжными сандалиями, окутанные тишиной, будто слоем
тончайшей пыли, они смотрели на меня каким-то рождественским подарком,
который вдруг не по сезону свалился с неба.
Она сидела, распростёршись грудью на кухонном столе. Лицо на сплетённых
запястьях, профиль под каскадом густо-чёрных волос. Дорожка незагорелой
кожи пробегала под волосами от шеи к затылку. Под мышкой, из открытого
рукава полотняного платьица, какого я раньше не видел на ней, едва различимо
проступала полоска лифчика.
Я стаскивал пиджак, стягивал чёрный галстук, расстёгивал часы на руке.
Она не шелохнулась ни разу. Глядя на её спину, я вспомнил прошлое. Своё
прошлое - до того, как я встретил её.
- Эй... - попытался позвать я. Собственный голос показался мне совершенно
чужим. Словно откуда-то издалека его доставили его по заказу для этого
случая. Как и следовало ожидать, ответа не было.
Она казалась спящей. Или плачущей. Или мёртвой.
Сев за стол напротив неё, я стиснул пальцами веки. Свежий солнечный луч
разрезал крышку стола пополам: я - на свету, она - в полупризрачных сумерках.
У сумерек не было цвета. На столе громоздился горшок с пересохшей геранью.
За окном кто-то выплеснул воду на улицу: звонкий шлепок воды о дорогу -
и запах сырого асфальта.
- Кофе выпьешь?...
Как и прежде, молчание.
Убедившись, что ответа не будет, я встал, насыпал в кофемолку зёрен на
пару порций, включил транзистор. Когда кофе был уже смолот, я вдруг вспомнил,
что на самом деле хотел выпить чаю со льдом... Вспоминать всё задним числом
давно уже стало частью моей натуры.
Транзистор выплескивал песню за песней - по-утреннему беззубый, ненавязчивый
попс. Слушая эти песни, я вдруг ощутил, что в этом мире, пожалуй, так ни
черта и не изменилось за прошедшее десятилетие. Ни черта, кроме имен певцов
и названий песен. Да кроме, пожалуй, ещё того, что я прожил десяток лет.
Проверив чайник: вскипел, я выключил газ и, выдержав тридцать секунд, чтобы
унялись пузыри, начал лить кипяток на кофейную пыль. Ошпаренная, она вобрала
в себя сколько могла - и, набухая неспешно, разнесла по комнате свой согревающий
запах.
За окном вразнобой стрекотали цикады.
- Ты что, с самого вечера здесь?.. - спросил я, продолжая держать в руке
чайник.
Разметавшиеся по столу и, казалось, замершие навеки, ее волосы вдруг еле
заметно дрогнули в ответ.
- Меня дожидалась?...
Снова молчание.
От палящих лучей вперемежку с клубами пара в кухне сделалось душно. Я задвинул
вентиляционное окошко над раковиной, щелкнул кнопкой кондиционера и поставил
на стол чашки с кофе.
- Пей давай, - сказал я. Голос понемногу становился снова моим.
- ...................
- Лучше тебе это выпить.
Прошло еще добрые полминуты, прежде чем она медленно, как-то механически
подняла лицо от стола - и застыла опять, упершись бессмысленным взглядом
в горшок с пересохшей геранью. Чуть намокшие от слез паутинки волос прочеркивали
на щеке три-четыре беспорядочных штриха. Аура едва уловимой влаги расходилась
от неё волнами по комнате.
- Не беспокойся, - сказала она, - реветь здесь никто не собирался.
Я вытянул из пачки салфетку; беззвучно высморкавшись, она нервно убрала
с лица налипшие волосы.
- Я, вообще-то, собиралась уйти до того, как ты вернешься. Не хотела встречаться.
- Но потом, я вижу, раздумала?
- Вовсе нет. Просто... расхотелось куда-то ещё идти. Но ты не волнуйся,
я уже ухожу.
- Да ладно... Кофе хоть выпей.
Под сводку дорожно-транспортных происшествий я отхлебнул кофе, затем взял
ножницы и вскрыл два пришедших конверта. В одном - извещение из мебельного
магазина: скидка цен на 20 процентов при покупке в такой-то срок. Во втором
оказалось письмо, читать которое не хотелось, от приятеля, вспоминать о
котором желания тоже не было. Я смял конверты, бросил в корзину с мусором
и принялся догрызать остатки галет. Она, не отнимая губ от чашки, стиснув
ее в ладонях, точно пытаясь согреться, пристально наблюдала за мной.
- Там салат в холодильнике...
- Салат? - Я поднял голову и уставился на нее.
- Помидоры с фасолью. Других не было. Огурцы твои испортились, я выкинула...
- М-м-м...
Я достал из холодильника большую салатницу из голубого окинавского стекла
и вылил туда остававшиеся в бутылке пять миллиметров приправы. От помидоров
с фасолью осталась одна сплошная озябшая тень. Вкус отсутствовал напрочь.
Вкуса также не оказалось ни в галетах, ни в кофе. Видимо, из-за яркого
утреннего света. Утренний свет вечно всё разлагает на составные. Я извлёк
из кармана сигареты, смятые в кашу, и прикурил от спичек, происхождение
которых не помнил. Сигарета захлюпала при затяжке, как высыхающий мыльный
пузырь. Сиреневый дым растекся в утренних лучах абстрактными узорами.
- Я ездил на похороны. Потом все закончилось - поехал на Синдзюку, пил
до утра в одиночку...
Откуда-то в комнату прокралась кошка, протяжно зевнула и игриво прыгнула
к ней на колени. Она запустила руку в шерсть и несколько раз почесала кошку
за ухом.
- Не объясняй ничего, - сказала она. - Это уже меня не касается.
- А я ничего и не объясняю. Так... болтаю о чём-нибудь.
Она чуть пожала плечами, и шлейка лифчика исчезла, утонув в вырезе рукава.
На лице ее не было ничего, что я бы назвал выражением. И я вспомнил картину,
которую видел когда-то давно - фотографию города, опустившегося на дно
моря.
- Мы знали друг друга раньше. Хотя и не очень близко... Вы не были знакомы.
- Вот как?...
Кошка на её коленях потянулась, вытянув лапы во всю длину, и с легким шипением
выпустила воздух из легких.
Я молча смотрел на огонёк сигареты.
- От чего смерть?
- Сбило машиной. Переломы в тринадцати местах.
- Женщина?...
- Угу.
Закончилась семичасовая сводка дорожно-транспортных происшествий, и по
радио вновь забренчал незатейливый рок-н-ролл. Она поставила чашку на блюдце
и посмотрела мне в глаза.
- Интересно... Я умру - ты так же напьешься?
- Пил я вовсе не из-за похорон. Ну, разве что, первую пару рюмок...
За окном разгорался новый день. Новый и жаркий день. В окошке над раковиной
заискрился далекий пейзаж сбившиеся в кучку небоскребы. Сегодня они сияли
гораздо ярче обычного.
- Выпьешь прохладного?
Она покачала головой.
Я достал из холодильника банку колы и выпил залпом до дна.
- Девчонка, которая давала кому угодно... - сказал я. Словно соболезнование
выразил: "При жизни усопшая вечно спала с кем попало..."
- А это зачем мне рассказывать? - спросила она.
Зачем? Я и сам не знал.
- Так, и что из этого?.. Прямо-таки всем подряд?
- Ну да.
- Но тебе-то - дело другое, не так ли?
Ее голос вдруг странно звякнул жесткими нотками. Я поднял глаза от тарелки
с салатом и сквозь ветки засохшей герани посмотрел ей в лицо.
- Почему ты так думаешь?
- Ну, не знаю, - очень тихо сказала она. - Ты совершенно другого склада.
- Другого склада?
- У тебя такая особенность... Как в песочных часах. Когда весь песок высыпается,
обязательно кто-то их переворачивает - и всё сначала...
- Что, действительно?...
Ее губы дрогнули в странной полуулыбке - и сделались вновь бесстрастными.
- Я пришла за вещами... Пальто зимнее, шапка и все остальное. Я там собрала
все в ящик. Будут руки свободны - донеси до рассылки, ладно?
- Да я домой к тебе завезу...
Она тихо покачала головой:
- Не стоит. Я не хочу, чтобы ты приходил. Понятно?
И правда. Я совсем забылся и болтал уже то, чего в виду не имел.
- Адрес ты знаешь, так ведь?
- Да уж, знаю...
- Ну, тогда у меня все. Извини, что так засиделась...
- Как с бумагами? Больше ничего не надо?
- Да, уже все закончилось.
- Даже смешно, как все просто, а? Я-то думал, будет столько возни...
- Всем так кажется, кто с этим еще не сталкивался. На самом деле оказывается
очень просто... Когда все уже позади. - Она еще раз почесала кошку за ухом.
- Разведись второй раз - и ты уже ветеран...
Кошка зажмурилась, потянулась и затихла, пристроив голову на ее руке. Я
сложил чашки и салатницу в раковину, потом чеком из магазина, как веником,
смел галетное крошево со стола. Яркое солнце больно кололо глаза.
- Я список оставила - там, на твоем столе... Где какие бумаги лежат. Дни,
когда забирают мусор. Ну, и все остальное. Если что непонятно, звони...
- Да, спасибо.
- Ты хотел детей?
- Нет, - сказал я. - Детей не хотел.
- А я колебалась все время. Но раз все вот так - то и слава Богу, правда?
Хотя, как ты думаешь - может, как раз с детьми все было бы по-другому?
- Ну, куча народу разводится и при детях.
- Да, наверное...- сказала она, вертя в пальцах мою зажигалку.- А я и сейчас
люблю тебя. Только дело совсем не в этом... Я прекрасно все вижу сама.
ИСЧЕЗНОВЕНИЯ
(её самой, её фотографий и ночной сорочки)
После ее ухода я выпил еще одну банку колы, потом принял горячий душ и
побрился. Что бы ни брал я в руки: мыло, крем для бритья - все кончалось,
шампуня оставалось на донышке.
Я вышел из душа, причесался, освежил кожу лосьоном и вычистил уши. Затем
поплелся на кухню и разогрел оставшийся кофе. За столом напротив меня никого
уже не было. Взгляд мой споткнулся о стул, не котором больше никто не сидел,
и я вдруг ощутил себя малым ребенком, который остался один на улице странного,
фантастического города, что я видел когда-то на фасетной картинке... Впрочем,
что говорить, - я давно уже не ребенок. Без единого проблеска мысли в мозгу
я долго, глоток за глотком, отхлебывал кофе, пока не выпил весь, потом
просидел без движения еще какое-то время и, наконец, закурил.
Удивительно: я провел без сна ровно сутки, но спать совсем не хотелось.
Тело пронизывало усталостью, и лишь голова, как дрессированное морское
животное, еще оставалась на плаву и в попытках спасти утопающее сознание
все выписывала над несчастным круги по воде безо всякого толку.
Глядя на пустой стул напротив, я вспомнил историю, вычитанную однажды у
какого-то американца. Человек, от которого ушла жена, несколько месяцев
кряду не притрагивался к ночной сорочке, оставленной ею на спинке стула
в столовой... Подумав еще немного, я решил, что идея, в общем, не так и
плоха. Вряд ли, конечно, это как-то поможет - но все лучше, чем глазеть
на горшок с пересохшей геранью... Да и кошка наверняка вела бы себя спокойнее,
если бы в комнате остались какие-то вещи жены.
Зайдя в спальню, я принялся открывать, один за другим, ящики ее шкафа;
все оказались пусты - хоть шаром покати. Старый изъеденный молью шарфик,
пакетик с порошком от моли да три пустых вешалки - вот и все, что я там
обнаружил. Она выгребла все подчистую. Все склянки-пузырьки с парфюмерией,
беспорядочной россыпью загромождавшие узенький туалетный столик, все ее
пудры-помады-тени, зубные щетки, фен, все эти ее лекарства неизвестного
назначения, тампоны-салфетки и прочая гигиеническая дребедень, вся ее обувь
- от тяжелых зимних ботинок до сандалет и домашних тапочек, коробки со
шляпами; занимавшие целый ящик сумочки и ридикюли, портфели и портмоне,
все с такой тщательностью рассортированное нижнее белье и чулки, ее письма
- все, от чего мог исходить хоть слабый ее запах, растворилось бесследно.
Мне почудилось даже, будто все свои отпечатки пальцев она забрала с собой.
Книжный ящик и полка с пластинками опустели на треть: кое-что покупала
она сама, кое-что дарил я. Из альбомов были вырваны все ее фотографии.
Везде, где нас снимали вдвоем, ее часть снимка оказывалась аккуратно отрезанной,
"мои" же половинки остались на прежних местах. Совершенно нетронутыми я
нашел лишь те снимки, где я один, а также пейзажи и портреты животных.
Три альбома с постранично отредактированным человеческим прошлым: я был
оставлен в нем один, как перст, на фоне гор, рек, оленей и кошек. Как если
бы я с самого рождения был один, прожил в одиночку всю жизнь до сих пор
- и теперь приговорен к одиночеству до скончания века... Я захлопнул альбом
и выкурил две сигареты подряд.
С одной стороны, думал я, - могла бы и оставить после себя хоть ночную
сорочку. С другой стороны - все это, конечно же, ее личное дело, и не мне
предъявлять претензии. Решение не оставлять ничего она приняла сама. Мне
оставалось лишь принять это к сведению. Иначе говоря, ее замысел удался:
все, что мне действительно оставалось теперь, - это убедить себя,
что ее просто не существовало с самого начала.
Ну, а раз ее не было - откуда взяться сорочке?...
Я залил водой пепельницы, выключил транзистор и кондиционер, отогнал заскочившую
еще раз в голову мысль о ночной сорочке и поплелся спать.
Уже месяц прошел с тех пор, как я получил развод и она съехала, переселившись
в другую квартиру. Месяц безо всякого смысла. Месяц тягуче-безвкусный,
как растаявшее желе. Никаких перемен не ощутил я за это время - да, собственно,
ничего и не изменилось.
Я просыпался в семь, варил кофе, поджаривал в тостере хлеб, уходил на работу,
ужинал в городе, пропускал пару-тройку бутылок сакэ,
возвращался домой, час читал что-нибудь в постели, затем гасил свет и засыпал
до следующего утра. По субботам и воскресеньям вместо работы я уходил с
утра шататься по ближайшим кинотеатрам и добивал бестолковое время до вечера,
как только мог. А вечерами - как всегда: одинокий ужин, сакэ, час с книгой
в постели и сон. Монотонно-безлико - так некоторые люди заштриховывают
черной пастой день за днем в настенном календаре - прожил я этот месяц.
Она исчезала из моей жизни - и, я чувствовал, с этим уже ничего не поделаешь.
Что случилось, то и случилось. Хорошо ли, плохо ли прожиты были эти наши
четыре года вдвоем, уже совершенно не важно. Все выпотрошено - как в фотоальбомах.
Совершенно не важно и то, что она уже давно и регулярно спала с моим другом,
и в один прекрасный день я даже застал их вдвоем, нагрянув к нему случайно.
От таких вещей не застрахован никто, они часто случаются в жизни, и если
уж ей довелось во все это вляпаться, то я ни в коей мере не считал это
чем-то особенным. В конечном итоге, это только ее проблема...
- В конечном итоге, это только твоя проблема, - сказал я.
В тот воскресный июньский полдень, когда она заявила, что хотела бы развестись,
я стоял перед ней, крутя на пальце жестяное колечко от пивной банки.
- То есть, тебе все равно? - как-то очень отчетливо спросила она.
- Нет, мне не все равно, - ответил я. - Я всего лишь сказал, что это -
твоя проблема.
- Если честно, мне не хочется с тобой расставаться, - произнесла она, выдержав
паузу.
- Ну и не расставайся.
- Но если с тобой - то ведь ни черта не получится!
Она не прибавила к сказанному ни слова, но мне кажется, я понял, что она
имела в виду. Через несколько месяцев мне стукнет тридцать. Ей, тоже вскорости
- двадцать шесть. Впереди нас ждала куча проблем, а нажили мы до сих пор
буквально какие-то крохи. Фактически - ноль. Сбережения были подчистую
проедены за четыре года вдвоем.
Почти полностью виноват в этом был я. Мне, наверное, вообще не следовало
жениться. По крайней мере, ей-то уж точно не следовало выходить за меня.
Еще в самом начале ей взбрело в голову считать себя натурой "общительной",
меня же - типом замкнутым и нелюдимым. Так, сравнительно удачно, мы и стали
играть эти роли. Но за то время, пока мы и вправду верили, что сможем так
очень долго, - вдруг что-то сломалось. Что-то очень неуловимое, но чего
уже не исправить. Мы зашли в очень мирный, спокойный тупик и просто тянули
время. Это был наш конец. Я действительно стал для нее уже конченым человеком.
Пусть даже у нее осталось сколько-то любви ко мне - дело было уже не в
этом. Мы слишком привыкли играть наши роли друг перед другом. Я уже ничего
не мог ей дать. Она чувствовала это инстинктом, я понимал из опыта, но
ни в том, ни в другом спасения больше не было.
И вот теперь вместе со всеми своими сорочками она исчезла из моей жизни
навеки. Что-то забудет память. Что-то скроется с глаз. Что-то умрет. В
этом не должно быть особой трагедии.
24 июля, 8:25 утра...
Бросив взгляд на цифры электронных часов, я провалился в сон.
СЕНТЯБРЬ 1978 Г.
КИТОВЫЙ ПЕНИС. ДЕВЧОНКА НА ТРЁХ РАБОТАХ
Спать с женщиной:
порой я смотрю на это как на нечто большое и серьезное; иногда же, напротив,
не вижу в том ничего особенного. Бывает секс как терапия для восстановления
сил, а бывает секс от нечего делать.
Секс может быть от начала и до конца терапией, как может быть с начала
и до конца - от нечего делать. Секс, начавшийся как отменная терапия, вполне
может завершиться банальным сексом от нечего делать, равно как и наоборот.
Наша половая жизнь - как бы тут лучше выразиться? - в корне отличается
от половой жизни китов.
Мы не киты - вот один из главных тезисов моей половой жизни.
В городе моего детства - тридцать минут на велосипеде от дома - был океанариум.
Внутри, как в настоящем подводном мире, всегда царила прохлада, и безмолвие
лишь изредка прерывалось доносившимся неизвестно откуда тихим плеском воды.
В тусклых сумерках так и слышались из-за углов коридора приглушенные вздохи
русалок.
В огромном бассейне кругами ходили стаи тунцов, винтом по водным тоннелям
подымались осетры, хищно скалились на куски мяса пираньи, скупо мерцали
своими шарами-светильниками электрические угри.
Не было счета рыбам в океанариуме. Разные названия, разная на вид чешуя,
разные по форме жабры. У меня просто не укладывалось в голове, отчего и
зачем у рыб на Земле столько видов.
Китов, разумеется, в океанариуме быть не могло. Киты слишком большие, их
невозможно держать внутри здания: пришлось бы развалить весь океанариум,
чтобы соорудить водоем, в который смог бы втиснуться один-единственный
кит.
Взамен самого кита был выставлен его пенис. Как полномочный представитль
своего хозяина. Вот как случилось, что годы самых ярких детских фантазий
я провел, созерцая китовый пенис и пытаясь представить кита целиком. Нагулявшись
по извилистым коридорам океанариума, я приходил в выставочный зал с высоченным
потолком, устраивался на диване прямо напротив китового пениса и сидел
так часами.
Иногда он напоминал мне ссохшуюся кокосовую пальму, иногда - гигантский
кукурузный початок. В одном можно было не сомневаться: если бы не табличка
у основания - "ПОЛОВОЙ ОРГАН КИТА-САМЦА", - ни один посетитель в жизни
бы не догадался, что перед ним за штуковина. Он гораздо больше смахивал
на реликт, найденный в песках Средней Азии, чем на выходца из глубин Ледовитого
Океана. Не говоря уже о том, что он был совершенно не похож ни на мой собственный
пенис, ни на чей-либо из всех виденных мною пенисов. Этот одинокий, вырезанный
с корнем из тела пенис словно дрейфовал перед моими глазами в волнах какой-то
необъяснимой тоски.
И когда я впервые переспал с девчонкой, всё, что вертелось в моей голове
- это китовый пенис. "Что за участь постигла его? Какой нелепой волной
занесло его под стекло на витрину безлюдного океанариума?" - мучился я.
Предчувствие точно такой же глухой обреченности и своей судьбы сжимало
мне сердце. Впрочем, мне было 17 лет - слишком рано, чтобы доводить себя
до самоубийства. С тех пор я и приучил себя к спасительной мысли.
Мы не киты.
Валяясь в постели с новой подругой, я поигрывал с завитушками ее волос
и думал о китовом пенисе.
В океанариуме моего детства всегда царила поздняя осень. На стеклянных
стенках бассейна, холодных как лед, - отраженья меня в толстом свитере.
Темно-свинцовое море заглядывало в иллюминатор выставочного зала; барашки
бесчисленных волн обегали его по краю, точно белые кружева - воротничок
девичьего платья...
- О чем думаешь? - спросила она.
- О прошлом, - ответил я.
В двадцать один год у неё были прекрасное стройное тело - и пара дьявольски
безупречных ушей.
Днём она правила тексты в небольшом издательстве, работала "спецмоделью"
в рекламе женских ушей, а вечером подрабатывала "по вызову" в маленьком
ночном клубе - очень тихом, "только для самых своих". Какое из трех занятий
считала она основным, мне было неведомо. Как, впрочем, и ей самой.
И все же, если задаться вопросом, что больше соответствовало ее натуре,
то, пожалуй, именно в работе "ушной моделью" она раскрывалась полнее всего.
Так думал я, так казалось и ей самой. И это невзирая на то, что, в принципе,
"ушная модель" - крайне ограниченная сфера деятельности, не говоря уже
о низком профессиональном статусе и мизерной оплате всех моделей такой
узкой специализации. Для большинства рекламных агентов, фотографов, гримеров
она была просто "хозяйкой своих ушей". Все, чем обладала она помимо ушей:
тело, душа, характер, - безжалостно вырезалось и выбрасывалось из жизни.
- Ну, не совсем так, - говорила она. - Просто мои уши - это я. А я - это
мои уши.
Ни на ночных вызовах, ни в издательстве своих ушей она никогда никому не
показывала.
- Это потому, что я там не настоящая, - объясняла она.
Офис ее ночного "клуба знакомств" (официально - "Клуба талантов") располагался
в кварталах Акасака, и заправляла им некая дама, белокурая англичанка,
которую все называли "миссис Икс". Вот уже тридцать лет миссис Икс жила
в Японии, бегло говорила по-японски и могла читать большинство основных
иероглифов.
В каких-нибудь пятистах метрах от офиса миссис Икс открыла курсы разговорного
английского, откуда и вербовала более или менее подходящие мордашки для
работы в клубе. В свою очередь, случалось, что сразу несколько девчонок
из клуба ходили на курсы английского. Разумеется, за льготную плату со
скидкой чуть ли не вполовину.
Всех девчонок в клубе миссис Икс называла "dear". Мягкое и вкрадчивое,
словно лучи закатного солнца весной, это ее "dear" раскатывалось, рассеивалось
по разговору.
- Надевай, как положено, чулки с поясом, dear. Никаких колготок!
Или:
- Ты, кажется, пьешь чай со сливками, dear?
Ну и так далее.
Клиентура для заведения отбиралась и поддерживалась очень тщательно и состояла
в основном из зажиточных бизнесменов от 40 до 50 лет. На две трети это
были иностранцы, и только на треть - японцы. Политиков, стариков, калек
и нищих миссис Икс просто на дух не переносила.
Из дюжины отобранных "красоток по вызову" моя новая подруга была самой
заурядной и неброской на вид. С ушами, спрятанными под копной волос, она
не производила на людей никакого особого впечатления. Мне не совсем понятно,
что заставило миссис Икс при отборе остановить на ней взгляд. Может быть,
ей удалось разглядеть ту особую привлекательность, редко открывающуюся
постороннему глазу. А может, она просто решила, что на десяток принцесс
можно иметь и одну такую "золушку". Как бы там ни было, расчеты миссис
Икс оправдались, и даже у "золушки" вскоре появилось несколько постоянных,
"солидных" клиентов. В заурядной одежде, с обычной косметикой на обычном
лице и запахом самых дежурных духов являлась она по вызову в "Хилтон",
"Окура" или "Принс" и, проводя с клиентами какие-нибудь две-три ночи
в неделю, обеспечивала себе кусок хлеба на целый месяц.
Половину из свободных своих ночей она бесплатно спала со мной. Где и что
она делала в остальные ночи, мне было неизвестно.
Куда как прозаичнее была ее "жизнь правщицы текстов" в издательстве. Трижды
в неделю она появлялась на третьем этаже небольшого здания в Канда,
где с девяти до пяти вычитывала гранки набранного текста, разливала чай
и бегала (вверх-вниз по лестнице - лифта в здании не было) в магазин за
стирательными резинками. Держалась независимо, особняком, и никому даже
в голову не приходило совать нос во все ее "прочие жизни".
Точно хамелеону, ей удавалось меняться в зависимости от места и обстановки,
то выставляя свои чудеса на всеобщее обозрение, то скрывая их самым тщательным
образом.
На нее (или на ее уши) я наткнулся совершенно случайно в начале августа,
сразу после того, как разошелся с женой. Я подрядился делать копии с рекламных
проспектов для одной компьютерной фирмы; там-то мне и довелось познакомиться
с ее ушами самым непосредственным образом.
Директор рекламного отдела, положив на стол макет очередного проспекта
и несколько черно-белых фотографий, сказал мне:
- Даю тебе неделю; подготовь-ка титульный лист в трех вариантах, с заголовками
и вот с этими снимками.
На каждой из трех фотографий красовалось по гигантскому уху.
Уши?!
- Почему - уши? - спросил я тогда.
- А я почем знаю? Уши и уши! Во всяком случае, советую тебе всю эту неделю
только о них и думать.
Вот так получилось, что целую неделю жизни я провел, созерцая человеческие
уши. Прицепив липкой лентой к стене над столом три огромных фотоснимка
ушей, я курил, пил кофе, жевал бутерброды, стриг ногти - и разглядывал
эти фотографии.
Худо ли бедно, через неделю заказ был выполнен, а снимки ушей так и остались
висеть на стене. Отчасти из-за того, что мне было лень специально лезть
и снимать их; отчасти потому, что разглядывать уши уже вошло у меня в привычку.
И все же главное, отчего я не снимал фотографии со стены и не прятал в
глубине стола, было в другом. Эти уши просто околдовали меня. Это были
уши фантастической формы, уши из мечты или сна. Можно сказать - "уши на
все сто процентов". Я впервые в жизни ощущал, какой притягательной силой
могут обладать увеличенные изображения отдельных частей человеческого тела
(не говоря уже о половых органах). Чуть не сама судьба со всеми ее завихрениями
и водоворотами бурлила перед моими глазами.
Одни изгибы уверенно-дерзко рассекали весь общий фон поперек; другие спешили
укрыться от постороннего взгляда в робких стайках себе подобных и напускали
тени вокруг; третьи, подобно старинным фрескам, рассказывали бесчисленные
долгие легенды. Мочки же ушей просто-напросто вылетали за все траектории
и по насыщенности своей чуть припухшей, упругой плоти затмевали реальную
жизнь.
Через несколько дней я решил позвонить фотографу, делавшему эти снимки,
и выведать у него имя и номер телефона хозяйки ушей.
- Что там опять? - спросил фотограф.
- Да понимаешь, интересно мне. Уж очень замечательные уши...
- А? Н-ну да, уши-то, - пожевал фотограф губами. - Сама-то девчонка - так,
не на что глаз положить... Хочешь с кем помоложе - так я тут недавно одну
в бикини снимал, могу познакомить...
- Большое спасибо, - сказал я и повесил трубку.
Я позвонил ей в два, потом в шесть, потом в десять часов - никто не брал
трубку. Обычный день ее обычной занятой жизни.
Дозвониться до нее мне удалось лишь на следующее утро в десять. Наскоро
представившись, я сказал, что хотел бы обсудить с ней кое-что из вчерашней
работы, и что не могли бы мы, скажем, где-нибудь вместе перекусить ближе
к вечеру.
- Но, я слышала, работа закончена? - спросила она.
- Да, работа закончена.
Мой ответ, похоже, привел ее в легкое замешательство, но ничего больше
спрашивать она не стала. Я назначил встречу на вечер в кофейне на Аояма.
Заказав по телефону столик в первоклассном французском ресторане, лучшем
из всех, где мне доводилось бывать, - я надел новую рубашку, завязал, повозившись
изрядно, галстук и облачился в костюм, который надевал до этого только
пару раз.
Как и предупреждал фотограф, "глаз положить" там было и правда особенно
не на что. Что одежда ее, что лицо - все выглядело заурядно-унылым, и в
целом она сильно смахивала на хористку из второразрядного женского колледжа.
Но на все это мне, разумеется, было плевать. Настоящую досаду у меня вызывало
одно: свои уши она тщательно скрывала под густыми, отвесно начесанными
волосами.
- Значит, уши ты прячешь? - спросил я словно бы невзначай.
- Ага, - как бы между прочим ответила она.
В ресторан мы пришли чуть раньше назначенного и оказались первыми к ужину
посетителями. В притушенном свете ламп официант плыл по залу, чиркая длинными
спичками и зажигая одну за другой ярко-красные свечи. Метрдотель, селедочьим
взглядом ощупывал ряды ножей, вилок, тарелок, салфеток, скрупулезно проверял
сервировку на столиках. Выложенные елочкой дубовые плитки паркета блестели,
как зеркала, и каблуки официанта цокали по ним легко и приятно. Туфли у
официанта были явно дороже моих. В вазах стояли свежие цветы, а на белой
стене красовалась картина какого-то модерниста, с первого взгляда понятно:
оригинал.
Пробежав глазами винный лист, я заказал белого вина поблагороднее; из легких
же закусок попросил для обоих фазаний паштет, заливное из окуня и печень
морского черта в сметане. Она, усердно покопавшись в меню, заказала суп
из морской черепахи и заливной язык; я выбрал суп из морских ежей, ростбиф
с петрушкой в японском соусе и салат из помидоров. Половина моего месячного
оклада, похоже, улетала в тартарары.
- Однако, достойное заведение, - сказала она. - И часто ты здесь бываешь?
- Иногда, только по работе. По мне, когда один, уж лучше выпить сакэ в
обычном баре, ну и соответственно закусить. Чувствуешь себя гораздо свободнее:
не надо забивать голову лишними вещами.
- И что ты обычно ешь в баре?
- Да что угодно. Чаще всего - сэндвичи с омлетом.
- Сэндвичи с омлетом!.. - повторила она. - Значит, каждый день ты ужинаешь
в баре сэндвичами с омлетом?
- Ну, не каждый день. Где-то раз в три дня готовлю и дома...
- Но два дня из трех ты все-таки ешь в баре сэндвичи с омлетом, так?
- Да, пожалуй...
- А почему именно сэндвичи с омлетом?
- В хороших барах всегда готовят хороший сэндвич с омлетом.
Совершенно не представляя, как сменить тему, я замолчал и какое-то время
сидел, уставившись на окурки в пепельнице посередине стола.
- Разговор - о работе? - намекнула она.
- Я уже говорил вчера - работа закончена полностью. Нет никаких проблем.
И разговора никакого нет.
Из кармана сумочки она достала пачку тонких, длинных ментоловых сигарет
и, вопрошая одними глазами: "Ну, и...?" - прикурила от ресторанных спичек.
Я совсем уже открыл было рот, но тут за моей спиной вновь послышалось решительное
цоканье каблуков. С особенной улыбкой, словно показывая портрет единственного
сына, метрдотель повернул бутылку этикеткой ко мне. Я кивнул ему - и он,
вынув пробку с едва слышным, ласкающим ухо щелчком, разлил вино по глотку
на бокал. Я ощутил на языке концентрированный вкус денег.
Метрдотель удалился, и два официанта, сменяя друг друга, выставили на стол
три больших блюда и пару тарелок. Затем официанты исчезли, и мы снова остались
вдвоем.
- Очень хотелось увидать твои уши. Чего бы это ни стоило, - сказал я откровенно.
Не отвечая ни слова, она положила себе паштета с печенью и пригубила вино.
- Что, зря побеспокоил?
Она еле заметно улыбнулась:
- Хорошую французскую кухню очень трудно назвать беспокойством...
- А разговор об ушах - беспокойство?
- Тоже нет. Все ведь зависит от угла зрения, верно?
- Так давай говорить под твоим любимым углом.
Она поднесла ко рту вилку и слегка изогнулась, потянувшись навстречу руке.
- Говори, что думаешь. Вот и будет "под моим любимым углом".
Мы помолчали какое-то время, занятые едой и вином.
- Я сворачиваю за угол, - заговорил я. - И кто-то впереди меня тоже сворачивает
за следующий угол. Мне не видно, кто это. Я у успеваю разглядеть лишь
краешек белой одежды, мелькнувший в последний момент. Этот белый лоскут
мельтешит, почти ускользая из виду, - но никак нельзя отделаться от него
совсем... Знакомо тебе такое?
- Вроде знакомо...
- Вот такое же ощущение у меня от твоих ушей.
Вновь погрузившись в молчание, мы продолжали ужин. Я подлил вина ей, потом
себе.
- Ты же не о картинке в голове говоришь, а о самом ощущении, так ведь?
- уточнила она.
- Конечно!
- А раньше ты никогда подобного не испытывал?
Немного подумав, я покачал головой:
- Нет.
- Получается, все из-за моих ушей?
- Я не уверен... Уверенность в чём-то вообще, очень скользкая штука...
К тому же, я еще ни разу не слышал, чтобы форма ушей вызывала у кого-то
все время одни и те же чувства...
- Ну, один мой знакомый всегда начинает чихать при виде носа Фарры Фосетт-старшей.
А согласись: в том же чихании очень много психологического. Какая-то причина
порождает однажды случайное следствие, и вот - то и другое уже связано
в нас так, что не разорвать...
- Я, конечно, не знаю, что там с носом у Фарры Фосетт-старшей...
- начал я, отхлебнул вина и забыл, что хотел сказать.
- В твоем случае - что-то другое? - спросила она.
- М-м-да, немного другое, - ответил я. - Что-то совершенно неуловимое -
и в то же время страшно конкретное, важное... - Я развел руки на метровую
ширину - и резко сдвинул ладони до промежутка в какие-то пять сантиметров.
- Не знаю, как лучше сказать...
- Феномен концентрации на неосознанных мотивах.
- Именно так! - сказал я. - Ого, да ты раз в десять умнее меня!
- Я ходила на курсы.
- На курсы?
- Да. Заочные курсы по психологии.
Мы разделили на двоих остатки паштета. Я опять забыл, что хотел сказать.
- Значит, ты пока еще не уловил, что за связь между моими ушами и твоим
ощущением?
- Ну да, - сказал я. - Никак не пойму: то ли твои уши хотят мне что-то
сказать напрямую, то ли что-то еще обращается ко мне через твои уши как
через посредника...
Не отнимая рук от стола, она слегка повела плечами.
- А это твое ощущение - приятное или неприятное?
- Ни то, ни другое. А может, и то, и другое вместе... Не знаю.
Стиснув в пальцах бокал с вином, она некоторое время очень внимательно
изучала мое лицо.
- Мне кажется, тебе бы следовало научиться поточнее выражать свои чувства.
- Ага. Вот и с оборотами речи ни к черту, верно? - добавил я.
Она улыбнулась:
- Ну, не так все ужасно... Я же, в общем, поняла, что ты хотел сказать.
- И что мне, по-твоему, делать?
Она долго молчала. И, похоже, думала о чем-то совсем другом. Пять тарелок
зияли пустотами на столе, точно стайка погибших планет.
- Знаешь, - заговорила она после долгой паузы, - я думаю, нам надо стать
друзьями. Конечно, если ты хочешь...
- Разумеется, - сказал я.
- То есть, очень-очень близкими друзьями, - уточнила она.
Я кивнул.
Так мы и стали очень-очень близкими друзьями. Через полчаса после того,
как впервые встретились.
- Как очень близкий друг, хочу тебя кое о чем спросить, - сказал я.
- Давай, - сказала она.
- Прежде всего - почему ты не открываешь ушей? И второе: случалось ли раньше,
чтобы они, твои уши, оказывали еще на кого-нибудь такое странное действие?
Она долго молчала, уткнувшись взглядом в свои руки на столе.
- Тут много всего перемешано, - очень тихо сказала она, наконец.
- Перемешано?
- Ну, да... Хотя, если коротко: я просто привыкла к той себе, которая
не показывает ушей.
- Получается, что ты с открытыми ушами и ты с закрытыми ушами - два разных
человека?
- Вот именно.
Официанты убрали пустые тарелки и подали суп.
- А ты можешь рассказать о той, которая с открытыми?
- Вряд ли получится, слишком давно это было... Правду сказать, с двенадцати
лет я вообще их не открываю.
- Ну, работая моделью, ты все-таки их показываешь, верно?
- Да, - сказала она, - Но там не настоящие уши.
- Не настоящие уши?...
- Там - заблокированные уши.
Проглотив пару ложек супа, я поднял глаза от тарелки и посмотрел ей в лицо.
- Можешь объяснить чуть подробнее про "заблокированные уши"?
- "Заблокированные" - это мертвые уши. Я сама убиваю их. То есть я блокирую
их - перекрываю им дорогу к сознанию, и... Не понимаешь?
Я понимал с трудом.
- Попробуй спросить, - сказала она.
- "Убить свои уши" - это что, перестать ими слышать?
- Да нет же. Слышать ты ими слышишь, все в порядке. Просто они мертвы.
Да ты и сам это должен уметь!
Положив ложку на стол, она выпрямилась, немного приподняла плечи, резко
отвела назад подбородок, застыла так, напрягшись, секунд на десять - и,
наконец, уронив плечи, расслабилась.
- Вот теперь уши умерли!... Сам попробуй.
Неторопливо и тщательно я трижды проделал эти ее операции. Ощущения, будто
что-то умерло, не появлялось. Разве что, пожалуй, вино побежало чуть быстрее
в крови, вот и все.
- Что-то никак мои уши не хотят умирать, - сказал я разочарованно.
Она покачала головой:
- Бесполезно... Видимо, когда нет нужды убивать - чувствуешь себя
хорошо, даже не умея этого делать.
- А можно еще поспрашивать?
- Давай.
- Сейчас я попробую собрать вместе все, о чём ты рассказала... Значит,
до двенадцати лет ты живешь с открытыми ушами. Потом в один прекрасный
день ты их прячешь. После этого и до сих пор их больше не открываешь. И
когда их уже просто нельзя не открыть - ты "блокируешь" их, отключая от
связи с сознанием... Так, да?
Она радостно улыбнулась:
- Именно так!
- Что же случилось с твоими ушами в двенадцать?
- Не торопись! - Она протянула обе руки через стол и легонько коснулась
моих пальцев. - Прошу тебя...
Я разлил остатки вина по бокалам и медленно осушил свой до дна.
- Сначала я хотела бы узнать про тебя побольше.
- Что, например?
- Да все! Где и как ты рос, сколько тебе лет, чем занимаешься - ну, в таком
духе...
- Скучно рассказывать. Все так банально, ты просто заснешь, не дослушав.
- А я люблю банальные темы.
- В моем случае все банально настолько, что не понравится никому.
- Ладно, - засмеялась она, - Наговори хоть на десять минут!
- Родился я двадцать четвёртого декабря 1948 года, под самое Рождество...
Мало хорошего, когда у тебя именины под Рождество. Сама посуди: подарки
ко дню рождения - те же подарки к Рождеству. Все пытаются на этом как-нибудь
сэкономить... По звездам - Овен, группа крови первая; в таком сочетании
- склонность быть муниципальным клерком или банковским служащим. Союз со
Стрельцом, Весами и Водолеем неблагоприятен... Не жизнь - тоска, тебе не
кажется?
- Звучит весьма забавно!
- Вырос в обычном городишке, окончил самую обычную школу. Особой болтливостью
и в детстве не отличался, подростком же был просто занудой. Обычная первая
подружка, обычная первая любовь. Дорос до восемнадцати - поступил в университет,
переехал в Токио. Закончил университет, открыл на пару с приятелем маленькую
переводческую контору - там сейчас и кормлюсь понемногу. Года три назад
начал брать заказы в рекламном журнале - оформлять объявления; там пока
все тоже благополучно. Четыре года назад познакомился с одной девчонкой,
служащей фирмы, женился; два месяца назад развелся. Почему - в двух словах
не расскажешь... Держу одну престарелую кошку. В день выкуриваю сорок сигарет.
Бросить не получается, как ни пытаюсь. У меня три костюма, шесть галстуков
и пятьсот давно вышедших из моды пластинок. Помню имена всех убийц из романов
Эллери Куина. "В Поисках Утраченного Времени" Пруста собрал полностью,
но прочитал только половину. Летом пью пиво, зимой - виски.
- И, наконец, каждые два дня из трех ты ешь сэндвичи с омлетом в баре?
- Ага, - кивнул я.
- Очень интересная жизнь!
- До сих пор была одна сплошная скучища, да и дальше, видимо, будет так
же. Хотя не сказал бы, что мне в такой жизни что-то не нравится. В том
смысле, что все равно уже ничего не поделать...
Я взглянул на часы. Прошло десять минут и двадцать секунд.
- И все-таки в том, что ты сейчас рассказал - еще не весь ты, правда?
Я помолчал, разглядывая свои руки на скатерти.
- Конечно, не весь. Даже про самую скучную жизнь никогда не расскажешь
все полностью, верно?
- А хочешь, я теперь расскажу о своем впечатлении от тебя?
- Хочу.
- Обычно, когда я встречаюсь с кем-то впервые, первые десять минут даю
человеку выговориться. А потом уже стараюсь поймать его, выворачивая то,
что он говорил, наизнанку... Считаешь, это неправильно?
- Отчего же, - я покачал головой. - Пожалуй, ты действуешь верно.
Официант, появившись из воздуха, расставил тарелки. Другой, сменив первого,
разложил по тарелкам еду. Наконец, пришел третий и полил все какими-то
соусами. Точно три бейсболиста безупречно разыграли подачу: от удара -
на вторую зону - до первой.
- Если же такой способ испытать на тебе, то вот что получится, - произнесла
она, вонзая нож в заливной язык. - Не жизнь твоя скучная. Ты просто хочешь,
чтобы она выглядела скучной. Не так ли?
- Может, ты и права, не знаю. Может, и в самом деле - жизнь у меня вовсе
не скучная, просто я хочу ее такой видеть. Да результат-то один
и тот же! Что так, что эдак, - результат уже у меня в руках. Все хотят
убежать от скуки, я хочу влезть в эту скуку поглубже. Будто двигаться в
час пик против теченья толпы... Так что я вовсе не жалуюсь, что у меня
скучная жизнь. Это жена пусть уходит, если ей не нравится...
- Поэтому вы с ней и расстались?
- Я же говорю - в двух словах не расскажешь. Хотя еще Ницше сказал: "Пред
ликом скуки даже боги слагают знамена"... Так и вышло.
Мы снова принялись за еду. Она налила себе еще соуса, я доел оставшийся
хлеб. Пока мы заканчивали главные блюда, каждый думал о своем. Тарелки
забрали, мы съели по голубичному шербету. Потом подали кофе, и я закурил.
Дым вытекал из сигареты и, пометавшись в воздухе секунду-другую, исчезал
в беззвучных и невидимых кондиционерах. Несколько новых посетителей рассаживались
за столиками вокруг. Концерт Моцарта растекался по залу, просачиваясь из
динамиков в потолке.
- Можно еще спросить про уши?
- Ты, наверное, хочешь спросить - есть ли у них какая-то чудодейственная
сила, да?
Я кивнул.
- А вот это тебе лучше проверить самому. Даже если я стану рассказывать,
моя история будет ограничена рамками моей личности и вряд
ли тебе пригодится.
Я кивнул еще раз.
- Тебе я могу показать свои уши, - продолжала она, допив кофе. - Вот только
не знаю, поможет ли тебе это... Может, наоборот, потом пожалеешь.
- Почему?
- Может, твоя скука не настолько сильна.
- В таком случае, ничего не попишешь.
Она протянула руки через стол и накрыла мои пальцы ладонями.
- Тогда - вот еще что... После этого какое-то время, месяца два или три
- будь со мной рядом. Хорошо?
- Хорошо...
Она достала из сумочки черную ленту и зажала ее в губах. Затем обеими руками
отвела назад волосы, задержала их и ловко перехватила лентой.
- Ну, как?...
Изумленный, я смотрел на нее, затаив дыхание. Во рту пересохло, и голос
никак не мог найти выхода из одеревеневшего тела. На мгновение мне почудилось,
будто в ослепительно-белую штукатурку стен вокруг вдруг с силой ударили
волны. Ресторанные звуки - обрывки голосов, звон посуды - внезапно собрались
в одно смутное, полупрозрачное облако, сгустились - и вновь рассеялись
по прежним местам. Мне послышался шелест волн, и забытым запахом предзакатного
моря повеяло из забытого прошлого... Но и это было лишь ничтожной частичкой
всего, что переполнило мою душу за какую-то сотую долю секунды.
- Колоссально, - еле выдавил я из себя. - Как будто другой человек!
- Так оно и есть, - сказала она.
АВТОМОБИЛЬ И ЕГО ВОДИТЕЛЬ
- Обратно в фирму? Или еще куда изволите? - спросил у меня водитель. Тот
же, что вез меня сюда - правда, на этот раз он был чуть поприветливее.
Определенно, он принадлежал к универсальному типу людей, которые запросто
сходятся с кем угодно.
С наслаждением растянувшись на шикарном сиденье, я прикинул, куда лучше
поехать. Возвращаться в контору желания не было. От одной мысли, что придется
объяснять все напарнику, начинала болеть голова: какими словами тут все
объяснить, я понятия не имел. Да и, в конце концов, выходной у меня или
нет? А если так, то и ехать сразу домой, пожалуй, не стоит. Что ни говори,
а приличный человек должен возвращаться домой своими собственными ногами.
И желательно - из мира приличных людей...
День клонился к закату, и на всем пути до Синдзюку дорога была забита битком.
Автомобиль будто сломался и почти не двигался с места. Лишь изредка его
словно подхватывало какой-то волной - и переносило вперед на очередные
несколько сантиметров. Я начал думать про скорость вращения Земли. Вот
интересно: а сколько километров в час пролетает это самое шоссе в мировом
пространстве? Подсчитать в уме приблизительно мне удалось, но я так и не
понял, быстрее ли это, чем у "кофейных чашек" в Луна-парке. Вообще, в мире
- крайне мало вещей, о которых мы действительно что-то знаем. В
большинстве случаев нам только кажется, что мы знаем. Но вот, скажем,
заявись ко мне инопланетяне да спроси что-нибудь типа: "Эй, а с какой скоростью
вертится ваш экватор?" - я бы, мягко говоря, испытал затруднение. Пожалуй,
я не сумел бы даже растолковать им, почему за вторником приходит среда.
Стали бы они смеяться надо мной? Я по три раза прочел "Братьев Карамазовых"
и "Тихий Дон". "Немецкую Идеологию" - только раз, но от корки до корки.
Я помню число p до шестнадцатого знака после запятой. И что - стали бы
они все равно надо мной смеяться? Да, наверное, стали бы. Наверное, просто
полопались бы от смеха.
- Музыку послушать не желаете? - спросил водитель.
- Это можно, - ответил я.
Салон заполнился звуками баллады Шопена. Атмосфера стала торжественной,
как во дворце бракосочетаний.
- Слушайте, - спросил я водителя, - а вы знаете число "пи"?
- Это которое "три, четырнадцать..."?
- Оно самое. Сколько знаков после запятой вы можете вспомнить?
- Тридцать четыре знаю точно, - ответил водитель.
- Тридцать четыре?!!
- Ну да. Есть там одна подсказка... А что?
- Да так, - промямлил я ошарашенно. - Так, ничего.
Какое-то время мы слушали Шопена; автомобиль продвинулся еще на десяток
метров вперед. Водители машин и пассажиры в автобусах вокруг разглядывали
наше четырехколесное чудище во все глаза. Я знал, что стекла автомобиля
не позволяли увидеть, что творится внутри; и тем не менее, находиться под
прицелом сотен глаз было весьма неприятно.
- Чертова пробка! - не выдержал я.
- И не говорите! - отозвался водитель. - Ну, да все равно: за каждой ночью
приходит рассвет... Любая дорожная пробка когда-нибудь, да рассасывается...
- Так-то оно так, - сказал я. - Но разве все это не действует вам на нервы?
- Действует, конечно. Раздражает так, что места себе не находишь. Особенно,
если торопишься - занервничаешь поневоле! Но лично я всегда стараюсь думать,
что это - лишь очередное испытание, посылаемое нам свыше. А нервничать
- значит уступать своим слабостям и душевным искусам.
- Так ведь я христианин. В церковь, правда, не хожу, но в душе - давно
христианин.
- О-о-о! - с чувством протянул я. - А вам не кажется, что здесь какая-то
неувязка: христианин - и служит у лидера правых?
- Сэнсэй - замечательный человек. Из всех, кого я в жизни встречал, он
для меня - второй после Бога.
- Так вы, что же, - и с Богом встречались?
- Ну, разумеется. Я каждый вечер говорю с ним по телефону.
- Но ведь... - начал я и запутался в собственных мыслях. В голове снова
началась неразбериха. - Но ведь если Богу можно позвонить - линия должна
быть забита так, что все время занято, разве нет? Все равно что, скажем,
справочная после обеда!
- О, насчет этого можно не беспокоиться. Господь - ипостась, так сказать,
одновременно-множественного существования. Позвони Ему враз миллион человек
- и Он будет говорить с каждым из миллиона в отдельности.
- Я не совсем понимаю. Разве это - классическое толкование? Ну, то есть
- вы что, не пользуетесь обычными богословскими терминами?
- Я, видите ли, радикал. И с классической церковью не в ладах.
- А-а, - сказал я.
Автомобиль продвинулся еще на полсотни метров. Я зажал в губах сигарету
и собирался уже прикурить, когда вдруг впервые заметил, что все это время
сжимаю в руке зажигалку. Совершенно бессознательно я унес с собой зажигалку,
которую показывал мне секретарь - ту самую, фирмы "Дюпон", с овечьим гербом
на боку. Серебряная вещица покоилась в моей ладони настолько привычно и
естественно, словно была там с момента моего появления на свет. То был
Абсолютный Предмет: идеальное сочетание безупречного веса с безукоризненной
на ощупь поверхностью. Подумав немного, я решил оставить ее себе. В конце
концов, никто еще не умирал от того, что потерял зажигалку-другую. Два
или три раза я открыл-закрыл серебряную крышку, прикурил - и сунул зажигалку
в карман. В качестве компенсации я запихал в кармашек на дверце автомобиля
свою разовую дешевку "Бик".
- Сэнсэй объяснил мне несколько лет назад, - внезапно промолвил водитель.
- Что объяснил?
- Телефон Бога.
Я перевел дух - так, чтобы он не слышал. Кто-то из нас явно сходит с ума.
Я? Или, может быть, он?
- И что же, он объяснил его только вам - и, наверное, под страшным секретом?
- Именно так. Только мне и по большому секрету. Замечательный человек...
А что - вы тоже хотите знать?
- Если это возможно, - вымолвил я.
- Ну ладно, слушайте. Токио, 945...
- Секундочку! - попросил я, достал из кармана ручку с блокнотом и записал
номер.
- А это ничего, что вы мне его даете?
- Ничего. Кому попало давать, конечно, не следует. Но вы, похоже, хороший
человек.
- Благодарю вас, - сказал я. - Только о чем же мне разговаривать с Богом?
Я ведь даже не христианин...
- Я думаю, это не так уж и важно. Нужно просто очень искренне рассказать
о том, что волнует и мучает вас больше всего. Как бы нелепо и странно ни
звучал ваш рассказ, Господь никогда не заскучает, слушая вас, и не станет
держать вас за дурака.
- Спасибо. Я позвоню.
- Вот и хорошо! - обрадовался водитель.
Автомобиль плавно прибавил ходу, и впереди по курсу замаячили небоскребы
Синдзюку. Весь остаток пути мы проехали молча.
РОЖДЕНИЕ СЕЛЕДКИ
Ровно в десять утра эта чертова субмарина на колесах остановилась прямо
у моего подъезда. Правда, с третьего этажа она выглядела уже не субмариной,
а гигантским металлическим пирожным. Триста детей, навалившись все вместе,
уплели бы такое пирожное не раньше, чем за две недели. Мы с подругой присели
на подоконник и долго разглядывали эту махину сверху, не говоря ни слова.
Небо над нами было пронзительно-чистым - настолько чистым, что делалось
не по себе. Небо из экспрессионистских фильмов довоенного кинематографа.
Далеко-далеко в этом небе завис неестественно крошечный вертолет. Без единого
облачка, Небо смотрело на нас в упор, точно исполинский глаз с ампутированными
веками.
Я запер окно, отключил холодильник и проверил газовый вентиль. Вещи в стирку
собраны, постель застелена, пепельницы вымыты, бутыльки-пузырьки в ванной
выстроены строгими рядами. За квартиру уплачено на два месяца вперед, подписка
на газеты отменена. Уже стоя в дверях, я лишний раз окинул взглядом квартиру
- обезлюдевшую, залитую неестественной кладбищенской тишиной. Я смотрел
на нее - и думал про четыре года, что мы провели здесь с женой, и про детей,
которые могли бы у нас получиться. Распахнулась кабина лифта, подруга окликнула
меня. И тогда я закрыл железную дверь и запер ее на ключ.
Водитель, дожидаясь нас, самозабвенно тер влажной тряпкой лобовое стекло
автомобиля. Как и прежде, на всем корпусе железного монстра не было ни
пылинки, ни пятнышка, и лишь сумасшедшее солнце расплескивало по черной
зеркальной поверхности ослепительные протуберанцы. Казалось, дотронься
- и от руки только угли останутся.
- Доброе утро! - сказал водитель. Тот же самый водитель-католик, что вез
меня в прошлый раз.
- Доброе утро! - сказал я.
- Доброе утро! - сказала подруга.
Она держала кошку, я - пакеты с консервами и песком.
- Чудесная погода, на правда ли? - произнес водитель, глянув вверх. - Небо
прямо просвечивает!
Я кивнул.
- Через такое небо, наверное, послания Бога проходят легче всего? - поинтересовался
я.
- О нет, вовсе нет! - отвечал мне водитель с улыбкой. - Послания Бога и
так уже есть во всем, что нас окружает. В цветах, в камнях, в облаках...
- А в автомобилях? - спросила моя подруга.
- И в автомобилях, - подтвердил водитель.
- Но ведь автомобили делают на заводах! - не удержался я.
- Во всем, что делают люди, обязательно скрывается воля Бога.
- Как клещ в ухе? - спросила подруга.
- Как воздух, - уточнил водитель.
- Что же - выходит, в автомобилях, сделанных в Саудовской Аравии, должен
сидеть Аллах?
- В Саудовской Аравии не делают автомобилей.
- Что, в самом деле?
- В самом деле.
- Тогда какой бог скрывается в автомобилях, которые делают в Америке для
экспорта в Саудовскую Аравию? - спросила подруга.
Вопрос был не из легких.
- Да, надо же вам все про кошку объяснить!.. - пришел я на помощь водителю.
- Милая киска! - отозвался тот с заметным облегчением.
Киска могла показаться какой угодно, но только не милой. А точнее
- всем своим видом она доказывала обратное. Шерсть на боках вытерлась,
точно ворс истоптанного ковра, хвост выгнулся кочергой под углом в 60 градусов,
зубы пожелтели, левый глаз гноился от раны трехлетней давности, зрение
становилось все хуже. В последнее время я просто не знал, в состоянии ли
бедняга отличить старый кед от картофелины. С лап ее горошинами свисали
мозоли, уши разъело клещом, и уже просто от старости это сокровище портило
воздух по всей квартире раз двадцать на дню. Когда жена только притащила
ее домой, подобрав под скамейкой в парке, это был совершенно обычный котенок;
но годы шли, и по склону семидесятых бедное животное уже катилось, как
шар в кегельбане, к собственному концу. Даже клички у нее не было. Являлось
ли отсутствие клички для кошки трагедией, или же ей так было лучше - этого
я не знал.
- Кис-кис - сказал водитель, наклонился к кошке, однако трогать не стал.
- Как зовут?
- Никак не зовут, - ответил я.
- Ну, каким-то же словом вы ее подзываете?
- Не подзываю, - сказал я. - Она просто так существует.
- Но все-таки... Это же не какой-нибудь неподвижный предмет; раз перемещается
туда-сюда по собственной воле - значит, должно быть и имя.
- Селедки в море тоже перемещаются по собственной воле, однако никто почему-то
не придумывает для них имена!
- Между селедкой и человеком не может быть отношений, основанных на эмоциях.
И к тому же, селедку зови, не зови - она своего имени все равно не услышит.
Хотя, конечно, называть что-нибудь или не называть - дело глубоко личное.
- По-вашему, человек называет отдельным именем только то, что двигается,
переживает и имеет уши, так, что ли?
- Именно так! - и водитель несколько раз кивнул, словно убеждая в своей
мысли себя самого. - А ничего, если я сам ее как-нибудь назову?
- Да мне все равно, - пожал я плечами. - Но как?
- Ну, например - Селедка. Ведь до сих пор с ней обращались как с селедкой...
Как думаете?
- По-моему, совсем неплохо.
- Ведь правда? - и он просиял от гордости.
- А ты как думаешь? - спросил я у подруги.
- Замечательно! - сказала она. - Прямо как в дни Сотворения Мира...
- Да будет Селедка! - изрек я торжественным тоном.
- Селедка, ко мне! - позвал водитель и взял кошку на руки. Та с перепугу
укусила его за большой палец и тут же испортила воздух.
Водитель довез нас до самого аэропорта. Пока мы ехали, кошка смирно сидела
рядом с водителем. И всю дорогу пускала газы. Это я понял, заметив, как
водитель то и дело приоткрывает окно. Я подробно рассказал ему, что нужно
и чего нельзя делать с кошкой. Как чистить ей уши, где покупать дезодорант
для песка, сколько давать еды и так далее.
- Можете не беспокоиться, - сказал водитель. - я позабочусь. Я же теперь
ей крестный отец, как-никак...
Дорога была совершенно пуста, и машина неслась по ней к аэропорту, точно
лосось по реке на нерест.
- А почему, например, у кораблей есть имена, а у самолетов - нет? - спросил
я водителя. - Почему все самолеты называют только номерами: Девятьсот Семьдесят
Первый, Триста Двадцать Шестой, - и никто не придумывает и для них имена
- что-нибудь типа "Летучий Ландыш" или, скажем, "Роза Небес"?
- Наверное, самолетов гораздо больше, чем кораблей... Массовая продукция.
- Ну что вы! Корабли - та же массовая продукция, и уж их-то на свете побольше,
чем самолетов!
- Да, но... - и он на несколько секунд замолчал. - Это же все равно, что
давать имена городским автобусам!
- А что? По-моему, автобусы с именами вместо номеров - это так романтично!
- вставила подруга.
- Если всем автобусам в городе дать имена, то пассажиры начнут привередничать,
выбирая, какой автобус им больше нравится. Скажем, на всем маршруте от
Синдзюку до Сэндагая все будут ждать "Антилопу", а на "Ослика" садиться
никто не захочет! - сказал водитель.
- А ты как думаешь? - спросил я у подруги.
- Это верно, - кивнула она. - Я бы тоже не села на "Ослика".
- А вы представьте, каково водителю "Ослика"! - заговорила в водителе профессиональная
солидарность. - Водитель "Ослика" ведь ни в чем не виноват!
- Это точно, - согласился я.
- Ну да, - вроде бы согласилась и она. - Но на "Антилопе" я бы все-таки
прокатилась!..
- Я все понял! - осенило вдруг водителя. - Для кораблей просто продолжают
придумывать имена - по традиции, сложившейся еще до того, как возникло
массовое производство. Если рассуждать логически, это - все равно что придумывать
кличку для лошади. У тех самолетов, что использовались как чьи-то персональные
лошади, были свои имена. Помните - "Энола Гей" или "Дух Сент-Луиса"...
Предмет отождествлялся с существом, способным на ДУШЕВНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ.
- Выходит, главное условие для получения имени - это наличие души?
- Вот именно.
- А что, цель, с которой имя дается - это уже второстепенный фактор?
- Именно так. Для выполнения цели вполне достаточно чисел. Вспомните, что
делали с евреями в Аушвице...
- Да уж, - сказал я, - Ну, хорошо: допустим, что "способность к душевному
взаимодействию" - главное условие для получения имени. Ну, а как же тогда
появились имена у станций метро, парков, бейсбольных полей? Здесь ведь
душа не при чем!
- Так ведь если станции метро никак не назвать - это ж какая путаница начнется...
- Но я же прошу, чтобы вы объяснили не цель - зачем имя дается, - а условия,
необходимые для того, чтобы имя приобрести!
Водитель крепко задумался - и не заметил, как на светофоре зажегся зеленый
свет. Пижонский микроавтобус - "Тойота" последней модели с тентом для кемпинга
- просигналил нам сзади, нещадно фальшивя, мотивчик из "Великолепной Семерки".
- Пожалуй, именем называют только то, что нельзя ничем заменить. Станция
Синдзюку - это станция Синдзюку, и на станцию Сибуя
ее не перетащишь... Да, именно эти два условия: незаменимость - и,
следовательно, невозможность массового производства... Что вы на это скажете?
- Вот было бы забавно, если бы Синдзюку вдруг оказалась где-нибудь на Экода!
- развеселилась подруга.
- Если станция Синдзюку окажется на Экода, то это будет уже станция Экода!
- возразил водитель.
Даже если она там окажется вместе с линией Ода-кю? - не унималась она.
- Подождите - вернемся к теме! - вмешался я. - Ну, а если бы станции можно
было поменять местами? Предположим, создана система массового производства
станций Государственного метро - этакие складные вокзалы. И станцию Синдзюку
можно разобрать как конструктор и поменять со станцией Уэно. Как тогда?
- Очень просто. Где район Синдзюку - там и станция Синдзюку, а уж в районе
Уэно - станция Уэно.
- Ага! - воскликнул я. - Так вы все-таки не об имени для самого объекта
говорите, а о названии роли, которую этот объект играет для человека!
То есть - опять разговор про цель?
Водитель снова погрузился в молчание. Впрочем, на этот раз оно длилось
не слишком долго.
- Мне кажется, - сказал он, - в таких разговорах не следует забывать о
простой человеческой теплоте...
- То есть?
- Все парки, улицы, станции метро, стадионы, кинотеатры человек старался
назвать какими-нибудь красивыми именами, верно? То есть, имена им
давались как бы в награду - в благодарность за то, что они застыли на месте,
приняв свою неизменную форму на этой Земле.
Новая теория...
- Так что же, - спросил я, - если я откажусь от способности соображать,
сяду на месте и застыну навеки в неизменной позе - мне тоже придумают какое-нибудь
расчудесное имя?
Водитель скользнул взглядом по моему отражению в зеркальце заднего вида.
В глазах его было сомнение - не подстраиваю ли я для него очередную ловушку.
- В каком смысле - застынете?
- Замерзну. Окаменею. Как принцесса в Сонном Царстве.
- Но ведь у вас уже есть имя!
- Ах, да, - осенило меня. - Я и забыл.
РОЖДЕНЬЕ, РАСЦВЕТ И ПАДЕНИЕ ГОРОДА ДЗЮНИТАКИ
Ранним утром мы сели в поезд до Асахигава. Откупорив банку пива, я извлек
из картонной коробки увесистый том "Истории города Дзюнитаки" и погрузился
в чтение. Дзюнитаки - "Двенадцать Водопадов" - так назывался городишко,
рядом с которым располагались бывшие пастбища Профессора Овцы. Никакой
пользы это чтиво не приносило - ну, да и вреда причинить не могло. Как
сообщалось в предисловии, автор книги родился в Дзюнитаки в 1940 году и
по окончании Литературного факультета университета Хоккайдо посвятил себя
"активной историко-краеведческой деятельности". Единственным плодом этой
деятельности и явилась данная книга. Год выпуска - 1970-й. Издание первое
- и, не сомневаюсь, последнее.
Если верить книге, первые поселенцы пришли на место нынешнего Дзюнитаки
ранним летом 1881 года. Было их восемнадцать, все - бедняки-крестьяне с
побережья Цугару. Нехитрый их скарб состоял из
мотыг с серпами, тюфяков с одеялами, одежды, кастрюль и ножей.
Незадолго до прихода сюда эти люди появились в селении айнов неподалеку
от Саппоро и на последние деньги наняли себе молодого айна-проводника.
То был сухощавый юноша с потухшим взглядом, чье имя в переводе с айнского
означало "То Месяц, То Луна" (в силу чего автор предполагал у юноши склонность
к маниакально-депрессивному психозу).
Несмотря на унылую внешность, проводником юноша оказался бесценным. Не
понимая по-японски почти ни слова, он вел отряд из восемнадцати угрюмых,
более чем подозрительно настроенных крестьян все глубже и глубже на север,
вверх по реке Исикари. Самым искренним образом старался он сделать все,
чтобы его подопечные нашли себе богатую, плодородную землю для новой жизни.
На четвертый день вышли на подходящее место. Просторная долина, удобные
водоемы и роскошные луга, цветущие прекрасными цветами.
- Вот, здесь хорошо! - удовлетворенно произнес юноша. - Хищника нет. Земля
добрая. Рыбу можно ловить.
- Нет! - ответил старший из крестьян и покачал головой. - Пойдем дальше.
"Ага, - решил тогда юноша. - Наверное, эти люди думают, что если пойдут
дальше, то найдут землю еще лучше. Ну, что ж! Дальше, так дальше..."
Они прошагали на север еще двое суток и нашли равнину на возвышенности
- не с такой богатой землей, но без угрозы речных разливов и наводнений.
- Ну как? - спросил юноша старшего. - Здесь тоже можно. Ну как?
Но старший молча покачал головой.
От места к месту переходил отряд - и всякий раз получал юноша все тот же
безмолвный ответ, пока, наконец, не вышли они к реке - нынешней Асахигава.
От Саппоро - семь дней пешком, около ста сорока километров изнурительного
пути.
- Ну, как? Может быть, здесь? - спросил юноша, уже без особой надежды.
- Дальше, - сказали крестьяне.
- Но дальше - горы! - воскликнул Юноша.
- Ну и что? - бодро отозвались крестьяне.
И отряд двинулся через перевал Сиокари.
Разумеется, так упорно избегать пригодных для жизни мест и сознательно
искать как можно более никудышнюю землю крестьян могла заставить
только совершенно определенная причина. Секрет заключался в том, что люди
эти скрывались. Скрывались от непомерных долгов, убежав тёмной ночью из
родной деревушки куда глаза глядят. И теперь всеми силами старались они
найти такой уголок на Земле, где на них никогда - ни намеренно, ни случайно
- не упал бы взгляд человека.
Откуда об этом знать несчастному юноше-айну? Вполне естественно - глядя
на людей, которые в здравом рассудке добровольно отказываются от прекрасных
земель и рвутся все дальше на север, бедняга изумлялся, негодовал, приходил
в полнейшее замешательство и утрачивал веру в себя.
Но несмотря ни на что, характера юноша оказался достаточно непростого:
за время перехода через Сиокари он сумел-таки приспособиться душой к необъяснимой,
мистической предопределенности их движения - на север, на север!
- и уже сознательно выбирал самые непроходимые дебри и самые опасные болота
в пути, чрезвычайно радуя этим крестьян.
Перевалив через горы, отряд двинулся дальше на север, но еще через четыре
дня путь их уперся в реку, протекавшую с востока на запад. Посоветовавшись,
крестьяне решили идти на восток.
И вот тут-то началась самая настоящая глухомань. Они продирались сквозь
заросли бамбука, бескрайние как океан, по полдня сражались с травой выше
человеческого роста, по грудь погружались в смердящую болотную жижу, карабкались
на почти отвесные скалы - худо ли бедно ли, но продолжали двигаться на
восток. По ночам они ставили палатки на речном берегу и засыпали под волчий
вой. Острые, как бритва, листья бамбука исполосовали им руки; мошкара и
комары, изглодав их тела снаружи, забивались в уши и сосали кровь изнутри.
На пятый день движения на восток путь им вновь преградили горы - дальше
идти было некуда. То есть, продвигаться вперед они бы ещё могли, но, как
заявил юноша-проводник, дальше начинались места, где человеку жить невозможно.
И тогда крестьяне остановились. Случилось это 8 июля 1881 года в двухстах
шестидесяти километрах от Саппоро.
Первым делом они изучили окрестности, попробовали воду в реке, проверили
почву и нашли участок, более или менее пригодный для земледелия. Затем,
поделив землю между семьями, собрали из бревен барак в центре поля и начали
жить в нем все вместе.
Наткнувшись случайно на группу айнов, охотившихся неподалеку, юноша-проводник
спросил у них, как называется эта местность. "Ты думаешь, эта дыра у черта
в заднице заслуживает какого-то имени?" - ответили айны.
Вот так и получилось, что долгое время у поселения даже не было своего
названия. Да и зачем, спрашивается, название поселку, вокруг которого на
шестьдесят километров не обитает ни души (а если кто и обитает, то желания
общаться все равно не выказывает)? И хотя в 1889 году сюда заявился чиновник
из губернаторства, переписал всех жителей и заявил, что "населенный пункт
без названия - это неудобно", - никто из поселенцев никаких неудобств в
этой связи не испытывал. Совсем наоборот: специально ради такого случая
крестьяне оторвались от работы в поле, собрались в бараке и, размахивая
мотыгами и серпами, постановили: "Поселок не называть!" Обескураженному
чиновнику ничего не оставалось, кроме как сосчитать все водопады в округе
- их оказалось двенадцать, - написать об этом
в отчете и представить отчет в губернаторство, где, недолго думая, и утвердили
название официально - "Поселение Дзюнитаки" (а потом и "деревня Дзюнитаки").
Но все это произошло гораздо позднее. Вернемся в 1882 год.
Жалкая полоска земли тянулась по дну ущелья, края которого распахивались
кверху под углом в шестьдесят градусов: река проточила гору насквозь и
образовала эту расщелину. Иначе говоря, то была дыра в прямом смысле
слова. Вся поверхность заросла бамбуком, а почву до самой скальной породы
пронизали корнями исполинские сосны. Волки, лоси, медведи, мыши, птицы
и прочая живность от мала до велика так и сновали вокруг, норовя поживиться
кто мясом, кто рыбой, кто скудной в этих краях зеленой листвой. Воздух
просто гудел от мошек и комаров.
- И вы правда хотите здесь жить? - спросил пораженный юноша.
- А то как же! - отвечали крестьяне.
Неизвестно почему, но юноша-айн не вернулся в родные места, а остался жить
на новой земле с поселенцами. Как предполагал автор - из чистого любопытства
(автор вообще слишком много предполагал). Так или иначе - трудно
сказать, выжили бы крестьяне в ту первую зиму, не останься он с ними. Юноша
научил их добывать овощи из замерзшей земли, выбираться из снежных заносов,
ловить рыбу в обледеневшей реке, ставить ловушки на волков, спасаться от
медведей, голодных и злых перед зимней спячкой, предсказывать погоду по
направлению ветра, защищаться от обморожения, готовить еду из корней бамбука,
рубить сосны, заваливая ствол в нужном направлении. После всего этого крестьяне,
наконец, признали юношу за своего, и утраченная было вера в свою нужность
людям вернулась к нему. Впоследствии он женился на дочери одного из поселенцев,
которая родила ему троих детей, и, приняв японское имя, уже навсегда перестал
быть "То Месяцем, То Луной".
Но даже несмотря на опыт и героические старания юноши, жизнь поселенцев
состояла из нескончаемых мук и лишений. Хотя еще в августе каждая семья
построила себе по отдельной хижине, лачуги эти были собраны на скорую руку
из бревен разной величины - и никак не спасали от ветра со снегом во время
метели. Проснуться утром и обнаружить у подушки сугроб глубиною в локоть
было самым обычным делом. У большинства семей было лишь по одному футону,
и мужчины спали, скрючившись на земле у костра. Когда кончились все запасы
еды, люди начали ловить рыбу в реке подо льдом, выискивать почерневшие
стручки папоротника под снегом, выкапывать съедобные коренья из промерзшей
земли. И хотя зима приключилась в тот год особенно лютая, никто их них
не умер. Не было также ни ссор, ни слез. Бедность была единственной силой,
которая помогала им выжить.
Наконец, наступила весна. Родилось два ребенка, и число поселенцев увеличилось
до двадцати одного человека. За два часа до родов матери работали в поле,
затем рожали, и уже на следующее утро снова работали в поле. К лету крестьяне
засеяли поле картофелем и кукурузой и начали расширять посевную площадь,
вырубая деревья и сжигая пни с корневищами. Земля задышала жизнью, прорезались
первые ростки, и люди только успели вздохнуть с облегчением - как на поле
обрушились полчища саранчи.
Саранча пришла из-за гор. Сначала из-за хребта показалась огромная черная
туча. Потом тяжело и страшно загудела земля. Что происходит, чего ожидать
- не понимал никто. Никто, кроме юноши-айна. Собрав всех мужчин, он приказал
им разложить по полю костры. Все, что только могло гореть - всю домашнюю
утварь, а следом и бревна самих хижин - вынесли в поле, облили последними
запасами нефти и сожгли подчистую. Женщинам велели взять в руки кастрюли
и что есть силы бить в них колотушками. Люди сделали все, что могли (ни
тогда, ни потом никто не мог с этим поспорить). Но все было бесполезно.
Мириады прожорливых тварей тучей опустились на поле, порезвились там вдоволь
- и от урожая не осталось ни травинки, ни листика.
Когда саранча сгинула, юноша-айн лег в поле на землю лицом и заплакал.
Из крестьян не плакал никто. Крестьяне собрали с поля дохлую саранчу, сожгли
ее и, как только вся нечисть сгорела, принялись распахивать землю заново.
Они прожили еще одну зиму, кормясь рыбой из реки и кореньями из-под снега.
По весне родилось еще три ребенка, посеяли новые семена. Но в разгар лета
вновь пришла саранча и сглодала - как бритвой срезала - весь урожай на
корню. На этот раз юноша-айн не плакал.
На третий год нашествия саранчи прекратились: затяжными весенними ливнями
уничтожило все личинки. А заодно перепортило и большую часть урожая. На
четвертый год развелось до ужаса много майских жуков. На пятый выдалось
страшно холодное лето...
На шестой год дела у поселенцев, худо ли бедно, стали налаживаться. Урожай
собрали, дома отстроили заново, да и сами люди постепенно привыкли к жизни
в холодном краю. Бревенчатые стены домов обили изнутри досками, в каждом
жилище устроили очаг и подвесили по масляному светильнику. Погрузив в лодку
скудные излишки урожая, вяленую рыбу и оленью кость, крестьяне за двое
суток спустились по реке до ближайшего городка, продали свой товар и закупили
соли, одежды и керосина. Несколько человек научились добывать уголь, сжигая
стволы поваленных деревьев. К тому времени в низовьях реки появилось еще
несколько поселений, и с соседями завязался натуральный обмен.
Все лучше крестьяне осваивали свою землю - и все острее им не хватало рабочих
рук. Наконец, они устроили собрание, покричали-поспорили два дня подряд
- и в итоге решили позвать на поселение еще несколько человек из родной
деревни. Проблема, разумеется, упиралась в долги, от которых они бежали.
Однако, как выяснилось из осторожнейшим образом проведенной переписки,
их кредиторы давным-давно отчаялись получить свои деньги обратно и сняли
все долговые претензии. И тогда старейший из крестьян написал письма нескольким
старым друзьям с предложением - дескать, не желаете ли перебраться на новое
место, будем осваивать сообща. Случилось это в 1889 году - тогда же, когда
чиновник из губернаторства переписал всех жителей поселения и придумал
ему название "Дзюнитаки".
На следующий год прибыло шесть семей - в общей сложности девятнадцать человек.
Поселенцы встретили их в заново отстроенном бараке - и со слезами радости
отпраздновали воссоединение старых друзей на новом месте. Вновь прибывшим
семьям выделили по участку земли, на которых с помощью старожилов они провели
первые пахоты и выстроили дома.
В 1893 году прибыло еще четыре семьи - шестнадцать новых поселенцев. В
1897-м - семь семей, еще двадцать четыре человека.
Мало-помалу число поселенцев росло. Барак в центре поселка расширили, перестроили
и превратили в Дом собраний. Рядом поставили крохотный синтоистский храм.
Поселение Дзюнитаки получило официальный статус деревни. Основной пищей
крестьян по-прежнему оставалось просо, но уже частенько к нему подмешивали
и белый рис. Хотя и нерегулярно, в деревню начали заглядывать почтальоны.
Конечно, не обходилось и без неудобств. Чиновники из губернаторства, зачастившие
в эти края, обложили деревню налогами и объявили армейский призыв. Особенно
неуютно от всего этого ощущал себя юноша-айн (которому в то время было
уже далеко за тридцать). Как ему не втолковывали, он не мог уяснить, зачем
на свете нужны государственные налоги и призыв в какую-то армию.
- Сдается мне, все было куда лучше в старые времена! - только и говорил
он.
Но так или иначе - деревня продолжала развиваться.
В 1903 году небольшую долину недалеко от деревни решили использовать для
выпаса скота и построить там деревенскую овчарню. Специально по этому случаю
в деревню прислали человека из губернаторства, который начал раздавать
компетентные указания - как возводить заборы, как прокладывать водопровод,
как строить овчарню - и фактически руководил всеми работами по обустройству
пастбища. Потом силами рабочих-каторжан вдоль реки проложили дорогу, по
которой на пастбище прибыло целое стадо овец, откупленных у государства
по льготным ценам - почти даром. С чего это вдруг государство так расстаралось-расщедрилось
на благо их деревеньки, крестьяне не понимали - но и вопросом этим особо
не мучались. "После всех лишений, выпавших на нашу долю, могут же быть
и светлые дни!" - думало большинство из них.
Разумеется, государство снабдило крестьян овцами не от душевных щедрот.
Накануне развертывания Императорской Армии на материке в Генеральном штабе
была разработана "Программа самообеспечения воинским обмундированием из
овечьей шерсти". Генштаб подтолкнул Правительство, Правительство спустило
указание министерствам Торговли и Сельского Хозяйства - увеличить поголовье
отечественных овец, а министерства отдали приказ губернаторству Хоккайдо
- вот и вся история. Надвигалась русско-японская война.
Из всей деревни больше всего интереса к овцам проявил юноша-айн. Человек
из губернаторства обучил его технике ухода за овцами, и он стал заведовать
делами на пастбище. Что именно привлекало его в овцеводстве, было неясно.
Скорее всего, душа его не принимала всей этой "общественной жизни", становившейся
тем сложнее и непонятнее, чем больше деревня росла.
Из овец на пастбище прибыло тридцать шесть саусдаунов и двадцать один шропшир.
Кроме этого, к стаду приставили двух собак пограничных колли. Юноша-айн
очень быстро стал умелым овцеводом, и с каждым годом поголовье овец росло.
Юноша всей душой полюбил своих овец и собак. Чиновники были довольны. Щенки
от его колли как потомственные собаки-пастухи рассылались для службы на
пастбищах по всему Хоккайдо.
Началась русско-японская война. Пятерых парней из деревни призвали в армию
и послали на фронт в Китай. Все пятеро попали в один и тот же отряд. Во
время боя за небольшую высоту на правом фланге отряда разорвался снаряд;
двое из них погибли, еще один лишился правой руки. Через три дня бой закончился,
и двое уцелевших собрали развороченные останки своих земляков. Все пятеро
были детьми поселенцев первой и второй волны. Один из убитых - старшим
сыном юноши-айна, ставшего овцеводом. На обоих погибших была форма их овечьей
шерсти.
- Зачем посылать людей за границу и там воевать? - спрашивал айн-овцевод
у всех и каждого, скитаясь по деревне.
Никто не ответил ему на этот вопрос. Тогда айн-овцевод ушел от людей, поселился
в овчарне и стал жить со своими овцами. Жена его за пять лет до этого умерла
от туберкулеза, обе оставшиеся дочери давно вышли замуж и жили своими семьями.
За службу на пастбище деревня выплачивала ему скромное пособие и снабжала
едой.
После потери сына он прожил остаток жизни угрюмым, нелюдимым стариком и
умер в шестьдесят два года. Одним зимним утром мальчик, помогавший присматривать
за овцами, обнаружил его на полу овчарни. Замерз до смерти. Две колли с
грустными глазами - внуки самых первых собак - лежали по обе стороны трупа
и жалобно скулили. Овцы с безучастным видом щипали сено в загонах. В тишине
овчарни, точно дробь кастаньет, раздавался дружный стук овечьих зубов.
Юноша-айн состарился и умер - и в дальнейшей истории Дзюнитаки оставалась
одна скукотища. С десяток овец околело от сердечной грыжи, урожай пару
раз жестоко побило морозами - но в остальном все развивалось без происшествий,
и в эпоху Тайсё деревня получила статус города.
Город быстро разрастался. Построили школу, городскую ратушу и почтовое
отделение.
Освоение Хоккайдо было в целом завершено. Все, что могли распахать, распахали
- и дети малоимущих крестьян потянулись на поиски новых земель в
Маньчжурию и на Сахалин.
Описывая историю города в эпоху Сёва, автор, как
видно, и сам заскучал: повествование стало прерывистым, предложения - шаблонными,
язык напрочь утратил ту яркую образность, что так привлекала в рассказе
о злоключениях юноши-айна.
Пролистав "Историю" лет на тридцать вперед, я перелетел из 1939-го в 1966-й
год и начал читать главу под названием "Город сегодня". Разумеется, "сегодня"
в книге означало шестидесятые годы - и с сегодняшним днем ничего
общего не имело. Сегодня был октябрь 1978 года. Но от таких вещей
человеку, в принципе, некуда деться. Возьмешься описывать историю захудалого
городишки с давних времен - и, хочешь не хочешь, упрешься в необходимость
заканчивать ее "днем сегодняшним". Даже если "сегодня" очень быстро утрачивает
свою "сегодняшнесть" - все равно: тот факт, что сегодня - это сегодня,
никто отрицать не станет. Ведь если сегодняшний день перестанет быть сегодняшним
днем - История перестанет быть Историей.
Итак, согласно "сегодняшней" истории города, в апреле 1969 года население
Дзюнитаки составило пятнадцать тысяч человек - на целых шесть тысяч меньше,
чем десять лет назад. Большинство из этих шести тысяч были крестьяне, ушедшие
на поиски новой земли. "Ориентация общества на высоко развитые производственные
структуры, плюс замерзающая зимой почва, как острейшая проблема земледелия
на Хоккайдо, обусловили необычайно активный отток крестьянства из города
в последние годы..."
Что же стало с полями, когда крестьяне ушли? Их засадили деревьями. Землю,
которую прадеды и прабабки поливали потом и кровью, расчищая от деревьев,
пней и корней - правнуки опять превратили в леса... Чудеса, да и только!
Так что основные отрасли промышленности в Дзюнитаки сегодня - лесодобывающая
и деревообатывающая. В городе построено несколько заводов, и жители Дзюнитаки,
работая там, производят на белый свет деревянные каркасы для телевизоров,
подставки для зеркал, игрушечных медвежат и кукольных айнов. Бывший коммунальный
барак поселенцев теперь превращен в музей, где в качестве экспонатов выставлены
мотыги, серпы и домашняя утварь первых крестьян Дзюнитаки. Есть там и личные
вещи двух уроженцев Дзюнитаки, погибших в русско-японской войне. И коробочка
от крестьянского бэнто с отпечатками зубов медведя. Сохранилось даже письмо
поселенцам с их старой родины - известие о погашении всех долгов, от которых
они когда-то бежали.
И все же, признаюсь честно: "сегодняшний" Дзюнитаки показался мне до ужаса
скучным городишкой. Среднестатистический его житель приходит с работы домой
и четыре часа в сутки смотрит телевизор. Активность населения на выборах
высока, хотя кого выберут - всегда известно заранее. Девиз городка: "В
БОГАТСТВЕ ПРИРОДЫ - БОГАТСТВО ДУШИ ЧЕЛОВЕКА!" Во всяком случае, так утверждал
лозунг на площади у вокзала.
Я захлопнул книгу, зевнул и провалился в сон.
ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПАДЕНИЕ ГОРОДА ДЗЮНИТАКИ
Добравшись до Асахигава, мы пересели в поезд, идущий на север, и миновали
перевал Сиогари. Наша дорога почти полностью повторяла тот путь, которым
сто лет назад шли юноша-айн и восемнадцать бедняков-крестьян.
Лучи осеннего солнца резкими контурами прорисовывали каждый огненно-алый
лист клена, каждую сосновую иголку в первобытном лесу за окном. Воздух
был абсолютно недвижен и пронзительно чист. При долгом взгляде на этот
пейзаж начинали болеть глаза.
В вагон, поначалу совсем пустой, уже на следующей станции набилась целая
орава подростков - старшеклассников и старшеклассниц, ехавших на экскурсию
- со всеми их воплями, кличками, перхотью, невразумительными диалогами
и неуемной сексуальной озабоченностью. Атмосфера сумасшедшего дома окружала
нас добрые полчаса, пока на очередной остановке все они не сгинули так
же внезапно, как и появились. Вагон опустел, и все опять погрузилось в
молчание.
Мы разделили на двоих плитку шоколада и стали жевать его, глядя в окно.
Лучи солнца беззвучным дождем заливали землю. Все в окне казалось далеким,
недосягаемым - как если смотреть в бинокль, повернув его задом наперед.
Минуту-другую подруга с рассеянным видом чуть слышно насвистывала мотивчик
"Johnny B. Goode". Так долго молчать вдвоем нам не доводилось еще ни разу.
Когда мы вышли из поезда, был первый час дня. На платформе я сладко потянулся
и глубоко вздохнул. Было так свежо, что с непривычки сводило легкие. Солнце
теплыми лучами ласкало кожу, но воздух был явно на два-три градуса холоднее,
чем в Саппоро.
Параллельно путям тянулись кирпичные стены старых складов, а вдоль этих
стен - штабели из гигантских, метра по три в диаметре бревен, мокрых и
черных от прошедшего ночью дождя. Поезд, доставивший нас сюда, быстро скрылся
из глаз - и вокруг не осталось ни одной живой души. Все застыло, как на
картине, и лишь одуванчики на газонах покачивали золотыми головками под
зябким ветром.
Прямо с платформы мы окинули взглядом город - типичнейший привокзальный
городишко глухой японской провинции. Неказистое зданьице универмага, вихляющаяся
из стороны в сторону центральная улица, терминал на десяток автобусов и
будка справочного бюро. При первом же взгляде на этот "город" хотелось
завыть от скуки.
- Мы уже приехали? - спросила она.
- Нет еще. Сейчас пересядем на еще один поезд. Местечко, куда мы едем,
будет гораздо, гораздо меньше...
Я зевнул и еще раз вздохнул поглубже.
- А здесь - просто место привала. Здесь поселенцы решили повернуть на восток.
- Поселенцы?
Мы зашли в зал ожидания, сели на скамью перед негоревшей керосиновой печкой,
и до прихода поезда я в общих чертах успел рассказать ей историю города
Дзюнитаки. Чтобы не путаться в хронологии, я пользовался пометками, которые
сделал на чистой странице в конце книги. Разделив страницу напополам, в
левую часть я выписал все основные даты истории Дзюнитаки, а в правую -
события, происходившие в Японии в те же годы. В итоге у меня получилась
очень даже внушительная таблица.
Например: 1906 год - взятие Порт-Артура / сын юноши-айна погибает на фронте.
Если мне не изменяет память, в том же году родился Профессор Овца. От даты
к дате по всей истории прослеживалась какая-то странная взаимосвязь.
- Хм! Посмотреть сюда - получается, будто японцы только и жили от одной
войны до другой! - удивилась подруга, разглядывая мою таблицу.
- Похоже на то, - согласился я.
- Почему же так получается?
- Сложный вопрос... В двух словах не объяснишь.
- Хм-м!
- По большому счету, наш народ всегда состоял из бедных людей, которым
всю жизнь казалось, что из бедности можно как-нибудь вырваться...
- Что-то вроде крестьян Дзюнитаки?
- Вот-вот! Потому те крестьяне и вкалывали как сумасшедшие - костьми ложились,
осваивая целину. А большинство из них так и померло без гроша за душой...
- Но почему?
- Земля здесь такая! Почва на Хоккайдо холодная: хотя бы раз в несколько
лет урожай обязательно перемерзнет. Не собрал урожая - мало того, что самому
жрать нечего, нечего и продать. А ничего не продашь - не купишь ни керосина,
ни семян, ни рассады на следующий год. Вот и приходится закладывать землю
и занимать деньги под бешеные проценты. Но с урожая, который снимается
на этой земле, такие проценты выплачивать практически невозможно. И кончается
все тем, что землю у тебя отбирают. По такой схеме разорились личные хозяйства
у огромного числа крестьян...
Наскоро перелистав "Историю Дзюнитаки", я нашел нужное место и зачитал
ей вслух:
- "К 1930-му году число крестьян-единоличников сократилось до 46% от общего
населения Дзюнитаки. Такое положение было обусловлено экономическим кризисом,
охарактеризовавшим начало эры Тайсё, а также сильными морозами, периодически
губившими большую часть урожая..."
- Вот так: люди новые земли освоили, леса превратили в поля - а в итоге
так и не смогли никуда убежать от своих долгов... - задумчиво резюмировала
подруга.
За десять минут до отправления она вернулась с пакетом яблок в руке. Мы
позавтракали яблоками и пошли садиться в вагон.
Поезд наш будто сам просил, чтоб его поскорее сдали на свалку. Деревянные
доски пола пружинили под ногами и в самых гибких местах были истерты чуть
не до половины своей толщины; при ходьбе по ним тело так и шарахало из
стороны в сторону. Ворс на обшивке сидений почти полностью вылез, спинные
подушки на ощупь напоминали хлеб трехнедельной давности. В воздухе висела
фатальная смесь из запахов уборной и керосина. Добрых десять минут я потратил,
чтобы открыть окно и впустить свежий воздух снаружи; но как только поезд,
тронувшись, набрал скорость, в лицо нам полетели тучи мелкого песка - и
мне пришлось еще столько же провозиться, чтобы окно закрыть.
Поезд наш состоял из двух вагонов. Пассажиров в обоих вагонах сидело человек
пятнадцать. Всеобщий дух апатии и безразличия ко всему вокруг, казалось,
объединил разных людей в одно неделимое целое. Старик в верблюжьем свитере,
как и прежде, читал свой журнал. Судя по скорости чтения старика, журнал
вышел в свет как минимум месяца три назад. Тучная дама средних лет уставилась
в одну точку с тем придирчиво-злобным выражением на лице, с каким многоопытный
музыкальный критик слушает фортепьянную сонату Скрябина. Я проследил за
направлением ее взгляда, но ничего, кроме воздуха, в заданной
точке не обнаружил.
Дети сидели как пришибленные. Никто не орал, не носился взад-вперед по
вагонам; эти странные дети даже в окно не хотели смотреть. Время от времени
по вагону разносился чей-то сдавленный кашель - неприятный хрустящий звук,
будто древней истлевшей мумии раскраивали череп металлической кочергой.
На каждой остановке кто-нибудь выходил, проводник спускался с ним на платформу,
забирал билет, входил обратно в вагон - и поезд двигался дальше. Физиономия
у проводника была настолько невыразительной, что он смело мог бы грабить
банки без маски. Новых пассажиров в вагон не садилось.
За окном тянулась река, мутно-коричневая от прошедших дождей. Вся в ослепительных
бликах осеннего солнца, вода в реке больше всего походила на кофе со взбитыми
сливками. Вдоль реки бежало асфальтовое шоссе. Лишь изредка по нему проезжали
на запад огромные грузовики с лесом - но в целом движения наблюдалось до
крайности мало. Рекламные щиты вдоль обочин рассылали свои призывы неизвестно
кому в пронзительной пустоте. Чисто от скуки я принялся разглядывать проносившуюся
мимо рекламу - яркую, стильную, напоминающую о жизни больших городов. Загорелая
девчонка в бикини, запрокинув голову, пила кока-колу; киноактер средних
лет жмурился от удовольствия над бокалом со скотчем; часы для аквалангистов
- крупные капли на циферблате; умопомрачительно дорого обставленная спальня
с красоткой-фотомоделью, делающей себе маникюр... Новые колонисты, Пионеры
Рекламного Бизнеса заново покоряли теперь эту землю, и, что говорить, у
них получалось более чем неплохо.