Асисяй, Майка и другие "Лицедеи" (рассказ жены клоуна)
Часть Первая
"О, господи, если бы я знала, ЧТО накликаю на свою голову, когда
однажды заявила родителям: маман-папан, я все равно сбегу от вас
с проезжим гусаром!
Мы познакомились в новогоднюю ночь, в Казанском Молодежном Цент-
ре. Я, к слову, уроженка столицы орденоносного Татарстана, где
родилась и проживала до встречи с будущим мужем. Как в Нью-Йорке
есть свой Гарлем, так и в Советском Союзе была своя Казань, где
люди вырастали исключительно жизнеспособными. К тому моменту я
была румяной курсисткой Университета, увлекалась искусственным
интеллектом, дискотеками и пантомимой. В нашей студии мы в белых
колготках и тапочках вовсю "шагали на месте", "сеяли хлеб", мани-
пулировали невидимыми предметами и сочиняли маразматические компо-
зиции о борьбе светлых сил со злом.
И вот, к нам в Казань с гастролями закатились Мэтры-профессиона-
лы. Знаменитости из телевизора. Ажиотаж вокруг концертов был нево-
образимый. Легко представить мое трепетное состояние, когда в мо-
розную ночь на Новый год я, "сбивая талый снег с каблучков", вхожу
в дискобар, где лихо празднуют Лицедеи, все в алмазной пыли, и с
ними - наша казанская пантомима. Музыка гремит, народу битком, но
все знакомые как-бы полупрозрачны, а эти сверкающие пришельцы в
карнавальных костюмах притягивают взгляды словно магнитом. У них
праздники традиционно отмечались конкурсами на самые эпатирующие
танцы, частушки, выступления в своей радиогазете и, конечно на
импровизированной сцене. А то тортами принимались кидаться или
"медоносы собирать" (заигрывать с хорошенькими девчонками в клоун-
ской манере: с падениями, роняниями, развязно-стеснительной манерой
нести ахинею и строить при этом глазки, губки и прочее).
Помню, как я тогда с восторгом думала: боже, какая чума!..
А Он, неотразимо обворожительный в грузинском костюме с галунами,
полыхая зелеными глазищами, проплясал со мной до утра и сказал,
что мы созданы друг для друга. При провожании Он легко, невесомо
поцеловал меня в уголок рта, улыбнулся, как Жерар Филипп и убежал.
За полмесяца своего пребывания в Казани прожженый артист, разуме-
ется, затмил в моих глазах всех студентов-сверстников.
Меня обескураживала его несуразность, то, как он ест по-клоунски,
все роняя, обливаясь и ерзая, как он в бассейне топором прыгает с
вышки, как прихорашивается перед зеркалом, не замечая надетого на-
изнанку свитера. Но, боже, как он меня смешил!
Из-за этого я и приехала к нему в Ленинград, чтобы остаться в его
жилище ( под стать хозяину ).
Наша свадьба была ознаменована выходкой Антона Адасинского, кото-
рый пришел в ЗАГС с большим глиняным горшком, наполненным горохом.
С криком: "По старинному голландскому обычаю, - счастье молодым!"
он начал обсыпать нас горохом, и вся процессия немедленно повали-
лась на пол. Помнится, все последующие регистрации были сильно
задержаны нашей барахтающейся на горошинах толпой. Домой верну-
лись безумно хохоча.
В том доме на Моховой сто лет назад было китайское посольство.
Видимо, с тех пор остались там и лепные пятиметровые потолки, и
домовые, и подпол (квадратный метр паркета посреди комнаты можно
было подцепить за колечко и, как за холстом у Папы Карло, там отк-
рывался черный глубокий тайник, откуда клубами вылетала моль.)
Квартира напоминала чемодан, поставленный на ребро. Сначала - при-
хожая два на два, она же кухня, раздевалка и предбанник. Дверь
слева открывалась в шахту, где снизу торчал унитаз, а сверху висел
душ со множеством вентилей ( никто из новичков не мог сразу уга-
дать, какой из них - для смывания унитаза). А длинная, как вагон,
комната справа завершалась грандиозным окном, вымыть которое до-
верху было физически невозможно.
И что ждало меня в этой квартире? Между мебельной рухлядью,
гастрольными плакатами на стенах, кадками, где процветали бесплод-
ные грейпфруты и весело копошились какие-то беленькие червячки,
огромным числом грампластинок всюду-всюду и громоздким телевизо-
ром - моим конкурентом, в первую же его затянувшуюся гастроль со
мной случилась первая в жизни истерика от тоски и одиночества.
Но действительно я поняла, за кого вышла замуж, когда попросила
супруга повесить новые занавеси, которые я купила на замену ка-
ким-то чудовищным фанерным щитам. Выслушав меня, он сначала впал в
тихую панику, потом все бросил и ушел, чтобы через пару минут вта-
щить в комнату циклопическую дворничью лестницу, с грохотом сметя
при этом все, что стояло на столе. Затем прислонил ее прямо к окну
и, надев занавески себе на плечи как мантию, стал взбираться
ввысь.
-Тебе помочь?- опасливо спросила я. Возможно, отрицательный ответ
спас мне жизнь, потому что тут же раздался треск рамы и звон стек-
ла, лестница проломила окно, а ответственный квартиросъемщик, обор-
вав по дороге мой новый тюль, упал на подоконник, крича злым голо-
сом, что нанес себе ушиб с порезом, а я долго копаюсь с перевяз-
кой.
Когда друзья вставили стекла, повесили-таки занавески и дружески
посмеявшись, утешили меня, я еще не предполагала, что муженек не
даст завершиться делу благополучно, а возьмет молоток, новый на-
весной уличный градусник и забьет гвозди так, что стекло никуда не
денется и даст грозовую трещину по всей высоте.
Меня погребла лавина экстраординарности.
Однажды зачем-то копаясь в культурных отложениях хлама под кро-
ватью, муж радостно возвестил: "Вот в чем мы заварим чай для гос-
тей!"- и извлек на свет из пыли и тьмы здоровенный аппарат Киппа,
этакую сложную стеклянную штуковину. (Только не спрашивайте у ме-
ня, почему она там оказалась.) Отмыв все шарообразные, вставленные
друг в друга емкости от мутно-зеленого налета, он кинул куда-то
внутрь горсть заварки, залил крутым кипятком, сел с кружкой перед
булькающим аппаратом, сладко произнеся:"Вот сейчас мы нальем чай-
ку..." - и вытащил снизу пробку с притиркой. Из жерла молниеносно
вылетела струя кипятка.
Его спасла лишь реакция бывшего мастера спорта по фехтованию. Я,
заранее вставшая в дальний угол, оценила красоту дымящегося беле-
сого волдыря на полированной дверце шкафа. Через пять минут актив-
ных поисков пробка с притиркой была обнаружена внутри кружки, ва-
лявшейся в углу под кроватью.
А через день я, трапезничая за нашим обгорелым столом, услышала
сзади как бы скрипучий стон и, немедленно отпрыгнув, избежала уда-
ра по спине сорвавшейся с петли той самой дверцей шкафа.
Супруг, вернувшийся с работы, рьяно взялся за починку, не остыв
от концертного вдохновения. Сначала он полез под все ту же кро-
вать, и извозив всю рубашку в пыли как... (ну я не знаю, слов же
таких нет!) нашел какие-то покореженные дверные петли. Исполнив на
радостях отрывок из любимой арии "Риголетто" -"Смейся, паяц...",
он быстренько прикрутил нашедшимися шурупами дверцу и попытался ее
закрыть. Ха! Сбоку у края образовалась щель толщиной в палец, а
замочная скважина пришлась ровно над ручкой соседней дверцы.
Я быстро поняла, что все эти розетки, висящие на своих выдерну-
тых кишках, протекающие вентили, сопливый холодильник с больной
дверцей, и крыски были неистребимы. Так как закономерны.
Домовые вовсю старались сохранить уникальную атмосферу в доме, и
им активно помогал сам хозяин. Механизмы боялись последнего просто
уже без стыда и совести. Однажды, он вернулся с велосипедной про-
гулки с седлом в руке, отвинтившимся прямо на ходу. Как он этого
добился, я не знаю.
Он мыл себе голову моим кремом от загара и пытался заварить в
чайной чашке пакетик с перцем. Но апофеозом была его фраза, произ-
несенная изумленно-горьким тоном: "Ну почему я такой?!" - это ког-
да он уже и сам был потрясен, придя домой со спектакля, устало
сняв носки и увидав одну свою ногу с ярко-зеленой ступней.
А я еще жалела и утешала его, что он, мол, клоун и значит так на-
до...И пыталась понять феномен его забывчивости, из-за которой он,
уходя из дома, тут же возвращался за мелочами раза три-четыре ( я
не преувеличиваю! ), причем, умудряясь напоследок оставить свои
ключи в хлебнице.
Я подбирала по всей квартире кучки разбросанных носков-трусов-ру-
башек-пластинок и с ужасом причитала над развороченными недрами
шкафа. Это был даже не упорядоченный хаос, когда знаешь, где обыч-
но валяется нужное нечто. Это был самый настоящий Его Величество
Хаос, воспитавший в конце концов и во мне такую же благословенную
беспечность, как и у него. "Если что-то не находится через две ми-
нуты, значит искать бесполезно: оно или само выползет, или станет
вовсе ненужным", - стало нашим девизом.
Однажды мы решили заклеить рамы на зиму. Я приготовила бумажные
полоски и спросила :"А ты клейстер варить умеешь?" Мгновенно и без
тени колебаний прозвучало гордое "Да! Это каждый дурак умеет." Мой
дурак бодро убежал на кухню и затаился. Полчаса полной тишины.
Наконец, с тяжелыми подозрениями в душе я осторожно приблизилась
сзади к газовой плите, над которой нависал новый алхимик. Он мани-
акально помешивал в кастрюльке некое варево с крупными белесыми
клецками, пытаясь попутно раздавить их ложечкой. Рядом на столе
были отставлены три грязные кастрюли с какой-то страшной гадостью.
"Сейчас должен получиться клей!" - объяснил он. "Эх, слегка забыл,
что не надо сыпать крахмал в кипяток, но ничего, его можно разме-
шать". Одна припертая к стенке клецка выпрыгнула на пол, шеф-повар
быстренько нагнулся и отправил ее обратно. "Милый, - говорю, как
можно более нежно, - у нас там есть банка "Бустилата" для обоев,
может подойдет?" "О! Конечно подойдет! Какой может быть разговор?
Что же ты молчала?" Мы радостно заклеили рамы "Бустилатом". Оказа-
лось - смертельно и навсегда.
Причем его невозможно критиковать - либо сразу взрыв, либо абсо-
лютно никакой реакции. Зато если похвалить: "Боже, как талантливо
ты завязал шнурки!", тогда - пока он застенчиво-сладко улыбается,
есть шанс что-то поправить. "Меня удивляет, как ты, такой гениаль-
ный, неповторимый... отдельный недостаточек - эта шляпа - мне
странно". (Шляпой была вытерта побелка на потолке, когда он, уже
одевшись перед уходом, лазил на антресоли за афишами и отутюжил
головой самый пыльный угол).
Послушайте, а как хозяин дома может прикрепить дверную цепочку на
внутреннюю, вторую дверь? Причем он прибил все до последнего гвоз-
дя, прежде, чем обнаружил этот идиотизм. Заперся, довольный такой,
навесил цепочку. Деловито выглянул в щелку и говорит: "Как-то тем-
но, ничего не видно. Ой, а что там? Что ли я не учел еще одну
дверь?"
Лично я, когда выходила замуж, не учла, вернее недооценила ажио-
тажа вокруг театра. Бывало, после окончания игры его в фойе так и
ласкают. И при мне какие-то там фифы так прямо и говорят: " О, мы
просто влюбились! Мы не могли уйти из зала! Ах-ах, ну-ну-ну..."
Однажды в зале раздался вопль: "Хочу ребенка от оперного певца!"
Нет, конечно, я тоже, когда впервые увидела их спектакль "Чурда-
ки", была совершенно потрясена. В какой-то момент, при осмыслении
происходящего, я утратила границу между театральным действием и
реальностью. Я вдруг поняла, что мое настоящее нынешнее жилище -
там, на их клоунском "чурдаке", среди этих полоумных "чурдалаков",
и муж мой на самом деле - не один конкретный человек, а вереница
фантомов: то китаец-рыбак, весело пожирающий свежепойманную рыбку,
то параноик-гений бель канто, пред которым меркнут светила. Он по-
ет обрывки из разных арий, и воображаемые оперные персонажи, подс-
тупающие со всех сторон, для него более реалистичны, чем живые
партнеры. Но самая сильная сцена в спектакле - речь Диктатора,
когда его персонаж переливается всеми оттенками интонаций и жестов
Гитлера, генерала Хлудова, Муссолини. ( Именно мой муж в этой роли
первым в театре пошел со сцены словно со взлетной полосы в зал по
спинкам зрительских кресел - в состоянии, близком к левитации).
То, как он пронзительно впивается глазами в толпу, как заставляет
навытяжку вставать перед собой зрителей, насколько драматично пре-
ображается его лицо в моменты упоения своей жуткой и одновременно
комической, на фоне раболепствующих клоунов, ролью, наводит на ме-
ня подозрения, что он - колдун, вот что.
Естественно, пресловутые поклонницы в фойе театра задают мне воп-
росы: "А ты ценишь талант своего супруга? Как ты живешь с таким
необыкновенным человеком? Чувствуешь, ли какой он у тебя? Чувс-
твуй-чувствуй." При этом - полная невменяемость предмета разговора
после всех перевоплощений на сцене. Я ему: "Дай, пожалуйста, денег
на буфет", - а он ни понять, ни просто увидеть меня не может. Тро-
гательно так бровки домиком составит, улыбается елейно и взирает
из бесконечности.
Однажды я его все-таки растрясла вопросом:
-А тебе и вправду так весело, как ты это изображаешь на сцене?
Представляете, такое ляпнуть актеру нутра. Он страшно сверкнул
глазом и процедил сквозь зубы:
-Сейчас как стукну, чтоб не спрашивала ерунду...
После концерта в нашу квартиру битком набивались знакомые, при-
шедшие со своими знакомыми, и он расточал для них свое волшебное
обаяние. Так они проводили часы в душевных излияниях и теплой иск-
ренной откровенности. Уходя, гости прославляли его простоту, чело-
вечность, радушность, доброту, ласковость, и прочее, и прочее.
А я тут при чем? Мне кроме заботы о еде, доставалось лишь его ду-
рашливо-умильное:"Тульки-тульки" и "Женулечка-жена моя!"
Разрушитель он, вот кто. Теперь вы начинаете понимать мое положе-
ние?
Прозвище у него в театре какое-то нелепое, да еще коллеги присо-
чиняют всякие фамилии, к примеру: Корявый, или В-Петропавловс-
ке-Камчатске-Полночь, или 1/8-Пать-Пать. В зависимости от ситуа-
ции.
Если бы вы знали, каково это - быть декабристкой, а также янва-
ристкой, февралисткой и прочее при постоянно гастролирующем муже!
Во время сборов в дорогу главной приметой дня был разверзшийся че-
модан в центре спиральной галактики из вещей и тряпок.
Для начала он, этаким кендепопером с возмутительным хохолком и с
бесом в глазу, принимает академическую позу и берет оперную ноту.
(Помню, соседка на другой день после свадьбы, горестно на меня
поглядев, доложила, что, мол, это не ее дело, но ведь в квартире у
нас всегда был дурдом ). Потом он бегает вокруг чемодана с пожит-
ками и, прежде чем уложить в него очередную одежку, напяливает ее
на себя, косясь в зеркало, и пляшет, и пляшет!
Только не спрашивайте у меня, зачем он берет с собой за границу
(и вообще зачем купил?) толстые с начесом женские панталоны до ко-
лен огромного размера бледно-зеленого колера. Это слишком сложно
для моих мозгов. Он говорит, что в этих штанах похож на индуса-бе-
дуина и в них удобно медитировать, когда очень холодно.
Вот он копается в мшистых залежах пластинок, чтобы поставить под
настроение любимого Карузо, и вдруг начинает чихать, выскочив при
этом из тапочек. Пять раз подряд, как всегда.
- Ой,- говорит,- устал.
Вот ложится ничком на пол, тут же делает йоговскую позу змеи и,
подумав, немного отжимается. Вставая, он с пристрастием допытыва-
ется:
- А что, правда же хорошие у меня ноги?
Потом ставит свою пластинку, включает телевизор, заваривает чаек
и садиться с проклятой газеткой перед проклятым ящиком.
По сборам в дальний путь он - профессионал класса ультра-си.
Помню, однажды он увез за границу мой паспорт, когда я намерева-
лась слетать домой к маме. От его рассеяности ничего уже не помо-
жет. Нет, нет, никогда...
А отъезды!.. Это было незабываемое зрелище, когда впервые весь
театр выезжал во Францию.
Вообразите смотр-парад в мчащемся к аэропорту автобусе. Валерочка
- в чем-то изысканно белом. Витек демонстрирует сочно вышитый герб
Советского Союза на спине своей вареной куртки. Леня - в сером
френче времен культурной революции. Чера - в полной солдатской
униформе. Анвар пытается попить кефиру из бутылки, но на ухабах
каждый раз орошает себе нос и подбородок. Позади сидит директор,
тоже прихлебывает кефир. Подпрыгнув на очередной дорожной выбоине,
он украшает свой наряд спереди скандальным пятном. Сопровождающие
одобрительно смеются.
Мой-то вырядился потомственным профессором в очках. На лацкане -
медаль "Активист (чемпиону лагеря за смелость и ловкость)".
-Ой, - говорит завпост театра в драном узбекском чапане. -
Стойте! Я же забыл все реквизитные шары на базе!
Он выпрыгивает чуть не на ходу, вбегает в телефонную будку и
разговаривает с дежурным театра минут десять.
- Так! - объявляет завпост, влезая в автобус. - Сейчас только
звонили из посольства. Наши паспорта еще не оформлены, виз нет.
Администратор в прострации, не знает, что делать.
- Оппаньки... - говорит Витька.
Через четыре часа торчания на узлах в аэропорту артистов все -та-
ки оформляют, запихивают в самолет, задержанный по сему случаю, а
кучку жен, детей и собак разворачивают и увозят назад с прогнозом:
задержка виз и вылета вслед за мужьями на три недели минимум. И я
опять остаюсь в Петербурге-Питере-Ленинграде-Петербурге одна.
Еще об этом городе особо хочется сказать.
Все дело в атмосфере.
Аура бывшей столицы империи с безумно красивыми зданиями улицами
и набережными. Покой и достоинство фасадов, простор площадей.
"Здесь живут дома, но не люди."
Плюс климат... Как это у Ф.Г.Раневской: "Вам не кажется, что по-
года переживает климактерический период?" Небо - то вырядится в
перламутровые перья и голубые шелка, подбитые снизу фиолетово-ма-
линовым пухом, и глядит "с улыбкою странной", а то вдруг изорвет
все в клочья , завесит лицо непроницаемой грязно-серой вуалью и
закатит нестерпимую истерику с воем и потоками слез. А улыбающиеся
дикторы телевидения называют это бесстрастным словом "ОСАДКИ".
Солнце если и появляется, то какое-то очумелое, с трудом приподни-
мающее над горизонтом больную после зимы голову. Когда в воздухе
носятся тревожные смерчи, газеты мотаются на уровне третьего эта-
жа, тоскливо воют собаки и настойчиво тянет "брякнуть вниз об мос-
товую одичалой головой", - значит просто очередное наводнение.
Освещение, перспективы, цвет города - это алхимия, колдовство,
припадки безумия Гоголя и Достоевского. Полутемные подворотни с
людьми- призраками и ярко-натуралистическими помойками, способными
своей вонью вызвать галлюцинации. Проходные дворы, где плесень в
гулких сырых арках похожа на изысканные кружева, футуристические
линии крыш и стен, прихотливые оттенки и фактуры этих плоскостей
"без окон и дверей", убийственно живописные парадные, скрывающие в
своих колодезных недрах двери, ведущие в другие измерения... Они
водили меня за нос, кружили и морочили. Очередной раз потерявшись
в этих мебиусовских пространствах, я впала в странное состояние:
смесь ярости и хохота, - настолько поначалу мне казалось все здесь
дико-неестественным.
Выходя на Невский проспект, я каждый раз получала сенсорный удар
по ушам и глазам. Мои ноздри закрывались, как у верблюда во время
песчаной бури. Потоки людей индуцировали в организме такой заряд,
что я чувствовала, как на лице разгарается флуоресцирующая улыбка,
а глаза начинают бешено искрить. Однажды, проходя мимо низкого ок-
на жилого дома, боковым зрением я зацепила кадр: из пыльной мутной
глубины комнаты, как утопленик из омута, выглядывал страшный коря-
вый старик с бородищей, цвета старой паутины, и орал беззубым ртом
в разверстую фортку: "Люди! А сколько сейчас времени?!" У меня му-
рашки по спине побежали. "Из какого ты века, дедушка?.." Вспомни-
лось китайское изречение: "Говорят, время проходит. Нет, это мы
проходим." Вернее, снуем. Какой смешной мне показалась тогда мод-
ная походка местных девиц: нелепо отставив зад, анемично передви-
гать ноги при зажатых до полной неподвижности тазобедренных суста-
вах. Город женщин. Их очень много и они активны. На лицах - осо-
бенная независимая маска. Мужчины как-то неразличимы в толпе с их
утомленными, ускользающими глазами. На мой взгляд это город с
тусклым либидо, с холостяцкой жизнью в коммуналке. А эти квартиры!
Братец мужа пригласил нас к себе на день рождения, и тогда я впер-
вые в жизни увидела что это такое. Ветхий, в метр шириной, кори-
дор, по которому идущий человек гонит перед собой воздушную волну,
как поезд по тоннелю метро, сундуки, вешалки со сталактитами из
одежды, комнатушка брата, пятая налево, в которой стоит сервант с
единственной пыльной рюмкой, да кровать полутораметровой высоты с
облупленными никелированными шариками. Коридорная кишка упирается
в пустынную нежилую залу с расписным потолком: небеса и розы. Со
стен свисают обрывки обоев незапамятных времен. На веревках, про-
тянутых по диагонали - сушащиеся чулки и бюстгальтеры, в углу-
склад изломанных велосипедов. Балкон населен каменными статуями с
ненормально мощными бедрами и грудями. Сильнее всего меня потрясла
туалетная комната, в которой потравленная ржавчиной ванна провали-
лась одним концом на полметра вниз вместе с полом. С потолка же
свисала лохматая веревка на случай, если пол рухнет, когда кто-ни-
будь будет мыться в ванне, чтобы можно было уцепиться за нее и
спастись...
И вот сижу я дома, посередине этого фантасмагорического города.
Дыхания нет. Гляжу в сторону сумеречного окошка, как снулая муха
прилепившаяся к стене, жду, когда вернется ко мне жизнь - приедет
из гастролей муж со своим театром. Вдруг - звонок в дверь. Откры-
ваю - Анвар стоит ( он тогда редко уезжал с Лицедеями, так как ра-
ботал ветеринаром по распределению в совхозе "Лаврики"). Одет в
щегольский лапсердак, из-под которого выглядывает жилетка при ча-
совой цепочке, на ногах - лакированные штиблеты с узкими носами,
волосы торчат, как пожухлая осока. В Казани такой персонаж - не
жилец.
-Здорово! Я к тебе с подарком, - говорит и вводит какую-то девуш-
ку. - Знакомься, это Оля. Теперь будет твоя подруга, товарка и
сестра. А то я смотрю, ты совсем тут одна скисла. Пойдем с нами в
"Сайгон".
-В какой Сайгон?
-О! Ты не знаешь, что такое "Сайгон"? Сейчас же! За мной! Запоми-
най на ходу: это кафе на Невском, где с трех до четырех дня соби-
раются стиляги-ностальгисты, с четырех до пяти - пацифисты, потом
рокеры, потом панки, не считая постоянной тусовки хиппи, бомжей,
геев, синеглазок и прочих. Лицедеи тоже имеют там свое время
встречи. Одного из завсегдатаев, Колю Никитина, ты обязательно
должна увидеть. Раньше он был потрясающим каучук-мимом. Сам Мар-
сель Марсо, увидев здесь его номер "Марионетка", похлопал Колю по
плечу со словами:"О, се фантастик!" В нашем театре Коля оставил
заметный след. Когда мы придумывали спектакль "Чурдаки" он сильно
повлиял на атмосферу своей какой-то необыкновенностью, загадоч-
ностью. Бывало, придет с сияющим взглядом, и скажет: "Ой, а
вот..." и поводит этак в воздухе головой и руками. И все как-то
проникнутся и скажут: "О-о-о... Да..." Он даже в спектакле понача-
лу участвовал. Вылезал из большого сундука. Сначала выползали его
руки из двух круглых дырок, открывали висячий замок, а потом свер-
ху приподнималась крышка и показывалась голова. Но, к сожалению,
Никитин совсем спился, и стал бродячей реликвией тех времен, когда
пантомима в Питере только зачиналась. Его можно узнать по горящим
белым огнем глазам и ласковой вурдалачьей улыбке...
Впрочем, в тот раз в "Сайгоне" я Колю Никитина не увидела. Он сам
на меня вышел. Как-то раз открываю дверь на вкрадчивый стук - там
улыбается невысокий носатый человек в грязной одежде, с круглой
головой, со всех сторон равномерно покрытой черной колючей щети-
ной. Тихо, но проникновенно, он спросил у меня, скоро ли вернется
хозяин. Я говорю, мол, скоро, подождите, если хотите. Он вошел,
передвигаясь со звериной изящностью, остановился перед зеркалом и,
разглядывая себя с явным любопытством, пробормотал:
-Как интересно снова увидеться со своим изображением. Ха! Надо же,
вот и в брови белый волосок появился.
Вдруг взглянул на меня с недоверием :
-А как вы относитесь к детскому примитивизму? Впрочем, дайте мне
лучше без лишних разговоров тридцать три копейки на баню, я давно
не мылся и, полагаю, дурно пахну. Хотя, можно и пустые бутылки
отдать...
И уселся на стул, перевернув его задом наперед, легко и ловко
махнув ногой через спинку. Тут как раз явился муж и, увидев Колю,
первым делом тихо спросил у меня:
-Он в нашу душевую не заходил?
Я недоуменно проговорила:
-Нет вроде, а что?
-Хорошо, - повернулся к гостю .- Ты давно выписался?
-Что? Да... Я уже в лесу успел пожить.
-Ну пойдем, мы тебя покормим. Жена, собери на стол.
Поели, дали ему авоську с бутылками и проводили, сославшись на
то, что нам пора спать. Я спросила:
-А почему его в душ-то пускать не надо?
-Да он там опять весь одеколон выпьет и все лечение на смарку.
Жалко его, мы же вместе у истоков стояли. Коля - гений пантомимы.
Он вначале йогой увлекался и жил очень своеобразно. Дома у него
ничего не было. Вместо тумбочки, например, стояли два красных кир-
пича. Но жил нескучно. А потом вдруг спился. Аннушка, когда он к
ней в гримерку заходит, не выдерживает, отдает ему свои лосьоны.
Его переодически высылали из города за то, что он нигде не рабо-
тал, а мы собирали деньги и платили за его квартиру. Без него не-
возможно представить ни один фестиваль пантомимы. Сидит в центре
событий, словно на своих именинах, сияет. Кстати, помнишь,около
Петропавловки на спектакле "Тушение пожара" пьяный Коля запустил
яйцо не в Антона, а в толпу. Его жизнь похожа на историю нашего
любимого питерского поэта Олега Григорьева. Я не читал тебе его
стихов? "Чернорабочий
грузил мел,
Чернорабочий
ослепительно бел..."
Ты еще многих наших чудаков тут не знаешь. Ну я тебя потом поз-
накомлю...
Позже я убедилась, что мой супруг - ярчайший представитель этой
специфической прослойки общества. Вообще, оказавшись рядом с ним,
я живу словно в магическом кристалле. Многие обычные вещи и ситуа-
ции ненормально искажаются.
К примеру, сижу я рядом с парнем в театральном кафе, улыбаюсь
ему, думая, что тот умрет от счастья, и вдруг выясняется, что он -
восторженный поклонник "Лицедеев" и особенно ему нравится номер
моего супруга про оперного певца.
Каково это мне, с моими длинными ногами и локонами, слушать, про
муженька, который совершенно бесподобен, что у него-де поразитель-
ное лицо! Что на спектаклях он просто купается в своей свободе и
власти над публикой. Что он должен расти дальше!
Мой собеседник, глядя мне прямо в глаза, проникновенно говорит:
-Ему необходимо развивать свои образы, несмотря на уже достигну-
тую популярность. Хотя артисты по натуре - народ сложный, каприз-
ный, но может быть ты должна ему помочь, создать условия и вдохно-
вить, а?.. Я, кстати хотел попросить его автограф на афишке.
И вот тут вдруг будто со стороны до меня доносится собственный
ответ:
-Теперь слушай сюда, ты, случайный почитатель. Как тебе, среди
прочих тысяч почитателей, понять из своего зрительского кресла ка-
кой это человек?! Ты клянчишь у меня плакат с его изображением в
гриме и при буффонадной бабочке. Тебе невдомек его сердце - огром-
ное, как дом, полное беспорядка, удальства и веселья, в котором
живут сонмы смешных образов...
Я как будто вижу Его перед собой: беззаботные жесты и юная стре-
мительная походка. Слышу такой завораживающий голос, поющий мне
утешительную "Баркароллу". Вспоминаю, как его глубокие рассуждения
о Конфуции сменяются азартными комментариями футбольного матча,
который транслируется по телевизору, а к вечеру я уже оказываюсь
под ручку с душой кампании в Доме Актера на капустнике, где он
срывает овацию. Я в подметки ему не гожусь на предмет начитаннос-
ти, жизненного опыта и просто физической реакции. Наш дом хранит
его мудрость. Проблем, о которые я бы расшибла себе лоб с малолет-
ним мужем-студентом, не существует с таким повидавшим виды супру-
гом. И бесконечное уважение к его такту и интеллигентности обязы-
вает меня становиться где-то даже умнее. Откуда он берет столько
солнечной энергии, в которой черпаю я, да еще столько зрителей на
каждом концерте? Его интуиция, сумасшедший хохот и тоска драгоцен-
ны для меня, потому, что это Я удостоена их. И мне даровано быть
женой этого человека, веселого, как карусель. Клоуна, без которого
жизнь очень многих людей была бы безутешнее и серее. Клоуна, жизнь
которого, возможно, была бы безутешнее и серее без меня и нашего
дома, украшенного любовью и жизнерадостным смехом."