Словесность

[ Оглавление ]





КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




МОСТ ЧЕРЕЗ РЕКУ


Только теперь Ринка решилась оглядеться по сторонам. Она была в самом настоящем озере... с ума сойти, правда в озере! – небольшом, круглом, с непрозрачной зеленоватой водой. Ринка застыла в воде и испуганно уцепилась руками за деревянный мостик, поняв, что ноги не достают до дна. Чуть в стороне от неё были ещё две девушки, обе – бледные, большеглазые, длинноволосые.

– Так, теперь ты, – её бесцеремонно ткнули сзади, она обернулась и увидела совсем рядом молодую женщину.

Бледную, большеглазую, длинноволосую.

– Ну, чего молчишь-то? Фамилия, имя?..

– Рыбакова, – словно очнулась она. – Ирина.

– Тьфу, да твои-то мне зачем? Его давай говори!

– Кого – его? – не поняла она.

– В речку ты из-за кого сиганула? Только вот про "случайно с моста упала" – это не надо, да?

Ринка чуть нахмурилась.

– Я правда случайно...

– Дурочка. Которые случайно – они к нам не попадают. Они сразу уходят, не задерживаясь. Так что говори, красотка, как его зовут-то?

Ей стало страшно. На мгновение она поняла, куда попала, но эта догадка была такой жуткой и нереальной, что девушка сразу же отмела ее в сторону. "Я в больнице, наверное, – убеждала она себя. – Ну мало ли, вдруг успели вытащить и я сейчас без сознания, и вся эта чушь мне мерещится..."

– Ну что застыла? Скажешь наконец или нет?

– А вам зачем?

– Ну как же зачем, – женщина улыбнулась. Нехорошо улыбнулась. – Ты из-за него, значит, в реку, а ему хоть бы хны? Не пойдёт так. Ты только имя скажи – и всё будет сделано. И сны кошмарные ему обеспечим, хоть каждую ночь, и в толпе на улице ты ему всё будешь казаться. И кого бы он ни встретил – всё время будет ошибаться, твоим именем называть.

– Нет, вы что, – растерялась Ринка. – Не надо так. Он... он хороший.

– Был бы хороший – тебя б сейчас с баграми подо льдом не искали. Ну, что молчишь-то? Остаёшься или возвращаться будешь?

– Возвращаться? Куда?

– Откуда пришла, – женщина снова нехорошо улыбнулась, огромные глаза на тонком бледном лице блеснули ярко и недобро. – А, ну чего я хочу, ты ж правил наших знать не знаешь.

– Не знаю, – тихо кивнула девушка.

– Три дня у тебя есть, милая. Вот сейчас ты решишь – и с того момента, как ты скажешь "да" или "нет", у тебя ровно три дня и ни секундой больше. Можешь вернуться, снова с ним встретиться... Только, если не получится у тебя ничего за три дня – значит, всё, обратно к нам. Насовсем уже.

– Скажите... это что, всё правда?..

– Куда уж правдивее. Что, будешь возвращаться?

– Буду.

– Ну смотри...

– Я... Я такая же вернусь? Как есть?..

– Как была, – отрезала женщина. – Тебя больше нет, запомни. Как была, ты уже никогда не будешь. Возвращаются все с потерями. Но некоторые умудряются жить дальше. Их очень мало, их единицы, но они есть.

– Я ничего не понимаю, – Ринка испуганно покачала головой.

– Ты всё давно уже поняла. Просто боишься принять это и поверить.

– А этого – кошмарных снов, миражей – и правда желают? Любимым?

– Любимым чего только не желают.

Девушка несколько мгновений молчала, потом медленно, но очень спокойно подняла глаза.

– Расскажите мне, что я потеряю.

– Те, кто возвращается, теряют голос. Мычать ещё кое-как сможешь, а говорить – нет. Никогда. Никто не знает, почему так. Ни один фониатр не сможет объяснить, что с тобой случится. А, да, и ещё – ходить нормально больше никогда не сможешь. Тоже побочный эффект при возвращении – резкая боль при каждом шаге. Говорят, что со временем можно притерпеться. Я не знаю, не пробовала.

Ринка растерянно молчала.

– Вот что ты потеряешь, – повторила женщина, словно подталкивая её к выбору. – Собственно, в мировой литературе всё давно изложено. Ну, всё понятно?

– Да. А сколько... сколько у меня времени, чтобы решить?

– У нас было три минуты на беседу. Мы уложились, – женщина сверкнула огромными глазами. – Теперь у тебя три часа на принятие решения. Если захочешь вернуться – будет три дня на возвращение. А там нужно тебе будет точно и твёрдо решить, куда ж ты идёшь – в мир или к нам. А то на три года зависнешь, неприкаянная. Ступай, тебе покажут, где ты можешь отдохнуть.

Ей хотелось разреветься – навзрыд, в голос, пока он ещё есть. Вернуться, но без голоса... Ринка мотнула головой, словно пытаясь разогнать сон, но нет, нет, ни озеро, ни бледные большеглазые девушки никуда не делись.

Зачем ей вообще возвращаться?

–Не хочу, – она покачала головой. – Не хочу возвращаться. Я не затем...

– Тихо, тихо, – перебила её женщина. – У тебя есть три часа. И когда они пройдут, тогда ты и скажешь, что решила.



Он устал, как собака. Правильнее всего, конечно, было бы заночевать в мотеле прямо в аэропорту и доехать до места уже завтра поутру, по светлой дороге, а не тащиться больше сотни километров измотанному и по ночной трассе. Но хотелось наконец оказаться дома – и это пересилило. Лучше потерпеть сейчас, собраться с силами и доехать. А завтра с утра – завтра же выходной – он двинет в гости к сестре Светке, купит племяшке билеты на какой-нибудь детский спектакль и двинет в гости, да.

Андрей разгрёб машину от снега – за неделю его старенькая "Шкода" превратилась почти в сугроб. Написал sms сестре – мол, всё в порядке, долетел, завтра ждите в гости. Устроился за рулём. В тёплом салоне, после полусуток в самолёте, его сразу потянуло в сон. Мотнув головой, Андрей вытащил из сумки старую кассету и вставил её в магнитолу. Старая запись чуть-чуть шелестела. Надо бы оцифровать наконец, пока кассета совсем не развалилась.

Дешёвая гитара, дешёвые струны, простенький перебор. Сильный, неожиданно глубокий, заливистый девичий голос. Простые дворовые песенки – про любовь, про смерть, про неистовые страсти.

Почему он не догадался тогда хотя бы спросить, как её зовут?

В тот день он забирал Светку из похода. Поначалу мама вроде отпустила её в поход с ночёвкой – Светка очень хотела, там сразу несколько школ играли в "Зарницу", было весело и она хотела остаться. Но ближе к ночи мама занервничала: мол, мало ли что, знаю я эти походы, – и упросила Андрея съездить за сестрёнкой. Дорогу он знал – в "Зарницу" всегда играли на одной и той же поляне, ещё когда он и сам учился в школе. Он приехал поздно, многие ребята уже улеглись, но некоторые отряды постарше ещё жгли костры. Светка нашлась не сразу – то ли у третьего, то ли у четвёртого костра. При его появлении кто-то быстро спрятал пластиковую бутылку, Андрей сделал вид, что не замечает. Да ничего такого, всё как обычно: дешёвое вино, пока вожатые якобы не видят, костёр, гитара по кругу.

Гитара была у парня из Светкиного класса – он как раз что-то допел и передал инструмент дальше, худенькой черноволосой девочке. Из какого-то другого класса – Светкиных одноклассниц Андрей знал. Девочка приняла гитару, чуть покачала головой, чуть тронула два колка – струны зазвучали совсем иначе, чётко и послушно. Запела одну из тех дурацких песенок, что поют во всех школьных дворах: он её любил, она его любила, все умерли. Да там и петь было нечего – простецкая мелодия из трёх аккордов, никаких изысков, – но отчего-то эту девочку хотелось слушать и слушать. Он быстро сбегал к машине, схватил валявшийся на сиденье кассетный магнитофон – родительский подарок на окончание школы. Что там за кассета вставлена? А, плевать...

Он успел записать всего несколько песен, потом Светка капризно потянула его домой и он, растерявшись отчего-то, не спросил даже имени девочки с гитарой. Попытался потом спросить у Светки – но девочка была из другой школы, Светка её совсем не знала, и из какой именно та школы – тоже не помнила.

Девочка забылась, старая кассета осталась – он всегда таскал её с собой.

"Шкода", качнувшись, выбралась из сугроба. Чёрт с ней, с усталостью и с ночной дорогой.

Ничто и никогда не случится с ним, пока он слышит этот голос.



Бездомная собака ощерилась на неё, потом заскулила и испуганно бросилась в сторону, поджав хвост. Ринка впервые подумала: хорошо, что Шайтана давно уже нет. Никто её не испугается, когда она войдёт в свою квартиру.

Трамвай подошёл почти сразу, хотя было очень поздно, – обычно ночью они ходят редко. И она совсем не замерзла, дожидаясь.

Что ей теперь двадцатиградусный мороз, теперь она никогда не замёрзнет.

От скамейки до трамвая нужно было сделать пару шагов, и ещё пару – чтобы подняться в вагон. Итого четыре. Она уже знала, как больно это будет, – в конце концов, от реки до остановки она дошла сама. Ринка, наверное, даже позволила бы себе застонать или вскрикнуть, всё равно на улице никого. Но стонать и кричать было нечем.

А вот это правильно, грамотно, – когда больно, а кричать всё равно не можешь. Может, и оборалась бы, да – нечем.

Трамвай был почти пуст. Ринка упала на заднее сиденье, прислонилась щекой к заиндевевшему окну. Сколько от остановки до её дома? Метров пятьдесят, наверное. Или даже больше. Она никогда не задумывалась, сколько шагов делает каждый день. Господи, хоть бы только работал лифт...

Ринка нашарила в сумочке зеркальце, раскрыла, осторожно посмотрела на своё отражение. Совсем не изменилась. Почти. Ну, может быть, чуть больше стали глаза, чуть тоньше и бледнее лицо, но она и так всегда была худенькой и бледной. И волосы у неё и так всегда были длинными. Если вдруг она среди ночи наткнётся на кого-то из знакомых, никто ничего и не заметит.

Лишь бы не встретиться с собачниками.

И лишь бы лифт работал.

– Трамвай до торгового центра, дальше в парк, – буркнул в микрофон водитель.

Или как его там, вагоновожатый?

От торгового центра до дома ей не дойти. И будут ли этой ночью ещё трамваи – неизвестно.

Ринка выпрямилась на сиденье, подняла голову, отстраняясь от стекла. Иней на том месте, где была её щека, даже не подтаял.

А зачем ей домой?

В сквере возле центра есть скамейки, от трамвайной остановки там всего несколько шагов, их она пройдёт. Она не замёрзнет ночью на лавке. Ей не нужен сон, не нужны ни горячий ужин, ни чашка кофе, ни душ.

Она сумела выбраться из трамвая и дойти до лавки, почти не покачнувшись. Разве что губы искусала в кровь... а впрочем, крови у неё теперь тоже не было.

Трамвайные рельсы, остановка, несколько лавок, заснеженные кусты жимолости повсюду. Ничего, нормально.

Та женщина в озере вчера говорила, что у кого-то получается притерпеться к этой боли. Нет, невозможно. Не может такого быть. Скорее бы закончились эти три дня.

И зачем она вообще решила вернуться? Снова быть с ним? Ну что за глупость – ведь всё было решено, ещё когда она поднималась на мост через реку.

На лавке дремал кот, Ринка опустилась рядом и увидела, как у кота на загривке шерсть встаёт дыбом. Она осторожно протянула к зверю руку – кот, попятившись, спрыгнул с лавки и юркнул в кусты.

И даже если на неё сейчас набросятся бомжи или хулиганы, они ей не страшны.

Нельзя напугать того, кого всё равно уже нет.



Продавщица у лотка с билетами была очень славной и явно знала толк в своём товаре. Андрей сто лет никуда не выбирался и поэтому несколько растерянно смотрел на всё это великолепие: театры, цирк, мюзиклы, концерты, представления на льду, в воздухе и ещё чёрт знает где. Рядом, на этом же лотке, ворохом лежали яркие журналы: и местные, и зачем-то московские. "Афиша", "Театрал" и ещё что-то похожее – он не стал рассматривать все названия, не за тем пришёл.

– Детское? – переспросила продавщица. – На "Три мушкетёра" в наш ТЮЗ сходите, отличный спектакль!

– Угу, сходим, – кивнул Андрей. – Обязательно. Лет через несколько. А пока... "Кошкин дом" – хороший, не знаете?

– Хороший, сходите.

Он купил билеты на "Кошкин дом" и собирался уже уйти, но продавщица, убирая деньги, отодвинула стопку журналов, и Андрей увидел внизу другую обложку.

Чёрно-белый снимок – явно сцена из какого-то спектакля. Две молодых женщины в костюмах, похожих, наверное, на древнеегипетские. У одной из них – необыкновенно прямая спина, чуть вздёрнутый подбородок...

– Что с вами? – удивилась продавщица, потом перехватила его взгляд. – Ой, как-то я его совсем зарыла, – она вытащила из-под стопки журнал с этой фотографией и положила его повиднее. – Это в нашем оперном "Аида", совсем новая постановка, не хотите сходить? – заговорила она, видя, что он не сводит глаз с обложки. – Я сама не была, но все очень хвалят, состав отличный: Аида – Луценко, Амнерис – Рыбакова, Радамес...

Он наконец посмотрел на продавщицу.

– Когда это идёт?

– Сейчас, сейчас скажу, – она порылась в билетах, – на эту пятницу уже нет билетов, на субботу-воскресенье нет... Вот, на двадцать восьмое, через две недели, есть хорошие места.

– А раньше? – выдохнул он.

– На раньше всё продано.

– А что-нибудь другое? – он осторожно коснулся рукой обложки, указывая на фотографию. – Где она ещё?..

– Рыбакова? Есть "Борис Годунов" на двадцать второе.

– Тоже долго.

– Ой, есть же на "Кармен", на завтра! Два места, я совсем забыла. Но места не очень, третий ярус и задние ряды.

– Плевать, давайте. Мне один билет нужен.

– Кому ж я второй продам? – обиделась продавщица.

– А, давайте оба.

Он сунул билеты в карман, вместе с "Кошкиным домом". Ещё раз глянул на фотографию в журнале. Ну что за глупость, он же запросто мог ошибиться, он видел её единственный раз, пятнадцать лет назад, в тёмном лесу при неясном свете костра.

Но отчего-то он знал, что не ошибается. Нет ведь ничего странного в том, что девочка с красивым голосом стала петь в театре.

Жаль, что он с детства ненавидит оперу.



Поиск выдал ему целый ворох ссылок. Отрывки из спектаклей, какие-то концертные записи, рецензии, международные конкурсы.

Идиот.

Всё то время, что он грустил и бестолково слушал свою единственную старую кассету, она пела совсем рядом – старый театр оперы и балета, гордость их города, был всего в получасе пешком от его дома.

Ну да, он терпеть не может оперу... но были же – теперь он это видел в афише – вечера старинной музыки или романсов. Андрей даже скачал несколько записей, но почему-то не спешил их слушать. Ему было страшно. Ему было страшно, что голос окажется другим.

Или, наоборот, – тем же самым.



Мужчину в синей куртке она заметила уже давно. Она всё так же сидела на скамейке – он стоял у входа в торговый центр и смотрел на неё. Потом перебрался на другую сторону площади, к автобусным и трамвайным остановкам, но всё равно так же её разглядывал.

Вообще-то хорошая штука – большой город. Можно почти сутки просидеть на лавке в самом центре – и никто не заметит, что ты тут торчишь.

Но заметили-таки.

Ринка не привыкла к тому, что её кто-то узнаёт, – это случалось редко. Капюшона у неё не было, и она накинула на голову шарф, завернувшись в него поглубже, словно бы от холода.

Не надо было возвращаться. Дурацкая затея.

Ей ведь так и объясняла та женщина – удавшихся возвращений почти не бывает. Всё уже перечёркнуто. Почти все пробуют вернуться и почти все снова приходят к мосту через реку – уже насовсем, окончательно. И никто не знает, что же на самом деле случилось с теми, кто попробовал вернуться к живым и через три дня не пришёл к реке. "Река не отдаёт просто так то, что попало ей в лапы. Может поменять, но даром не отдаст", – поётся в единственной песне оттуда, которую она успела выучить. У них красивые песни. И там она могла петь. А здесь – даже мычать и то не может.

– Простите... – он всё-таки подошёл, хотя Ринка видела, что решался он очень долго, – простите, если я вам помешаю, но...

Она быстро покачала головой, прерывая его. Протянула руку, отломила тонкую ветку жимолости, легко наклонилась и написала на снегу, очень чётко и бесповоротно: "Оставьте меня, пожалуйста".

Он замолчал, отступил было, но не ушёл... Снова обернулся к ней и пару секунд смотрел на неё спокойно, почти в упор. Потом сказал:

– У вас снег на лице не тает.



Последний раз её носили на руках, кажется, на выпускном. Она почти забыла, как это весело. Точнее, как тогда было весело. Потому что сейчас – всё равно.

Он осторожно опустил её в кресло. Размотал шарф, снял с её шеи, кинул на вешалку в коридоре. Кивнул, указывая взглядом на застёжку куртки:

– Помочь?

Ринка покачала головой. С курткой, да и с шарфом, она могла справиться и сама – руки-то у неё не болели. Она могла бы остаться и в куртке, ей не было жарко, ей было всё равно, но сидеть в зимней куртке в квартире было как-то странно.

Он принёс ей тетрадку – чистую, неначатую тетрадку в клеточку – и удобную ручку, тонкую, тёмно-синюю, как раз такие она всегда любила. Она начала рассказывать, быстро, чётко – у неё всегда был очень лёгкий почерк. Он спрашивал, она отвечала – жестами или фразами в тетрадке.

"Не верите?" – написала Ринка в конце.

– Где уж тут не верить, – он криво усмехнулся в ответ. Она вспомнила, кажется, как его зовут. Андрей. Да, вроде так. Он говорил, но ей было всё равно и она тут же забыла.

– И что дальше? – спросил он.

Ринка потянулась к ручке. "Мои три дня закончатся этой ночью. Наконец-то".

– Вы... Вы так и не встретились с ним? Ну, с тем...

Она поняла, отрицательно покачала головой: нет. Андрей поднялся, потянулся за своей курткой – она остановила его рукой и быстро написала в тетрадке: "не вздумайте!"

– Угу, понятно, – он снова сел рядом с её креслом, прямо на пол. – Бережёте, значит.

"Хватит!" – написала она.

– Простите.

"Отвезите меня домой, пожалуйста".

– Куда?

Ринка написала адрес. Хотя ей сейчас и не надо было домой – осталось совсем чуть-чуть, ей нужен был мост через реку, её дом теперь там. Но и оставаться здесь было невозможно. А уж от дома до реки она как-нибудь доберётся. Можно же заказать такси по интернету, без звонка, и заранее предупредить, что пассажир – немой? Наверное, можно.

В машине Андрей, не говоря ни слова, включил магнитолу, – и Ринка растерянно услышала свой голос. И те простенькие дворовые песенки, которые она до сих пор так любила.

Она вопросительно взглянула на Андрея.

– Не помните, конечно, – сказал он. – Это давно, лет пятнадцать назад. Я случайно записал. Вы вместе с моей сестрой были в походе, со школьными турклубами. Глупо, конечно, но эти ваши песни теперь всегда со мной. Спасибо вам.

В квартиру она поднималась сама, отказавшись от помощи. Лифт работал, а пару шагов по площадке она могла потерпеть. С трудом, но могла.



Чёрт, что за дурацкий звук у неё стоит на sms, надо наконец поменять! Ринка вскочила, потянулась за телефоном – и замерла, поняв, что не чувствует никакой боли. Осторожно сделала ещё шаг – нет, всё было в порядке. Она подбежала к зеркалу, несмело взглянула на себя – немного заспанное лицо, лёгкий румянец, на щеке – след от подушки.

– Ой ты степь широ-о-окая, – несмело начала она. Много лет её обычной распевкой были народные песни, хотя да, её, конечно, учили, что это неправильно.

Голос звучал легко и свободно.

На экране телефона мигало новое сообщение.

"Риш, прости, я дурак".

Она снова увидела себя в зеркале – обнажённую, с мобильным телефоном в руке, со спутанными нечёсаными волосами, живую – и засмеялась.

"Угу. Мне приснилось, что я в реку с моста бросилась. Из-за тебя, дурака".

"Ты что, не смей".

Ринка потянулась – от души, с удовольствием. Ей вдруг захотелось надеть неприлично короткую юбку и неприлично высокие каблуки. Да, надо было одеваться.

Куртка висела на вешалке у двери, рядом – уже несколько лет – висел без дела поводок Шайтана. Надо наконец или выкинуть, или...

"Давай собаку заведём?" – написала вдруг она.

"Лучше кота".

"Ну давай кота".

Времени у неё было полно, Ринка решила идти до театра пешком. Пешком, полчаса по городу, вдоль набережной, в красивых сапожках на каблуке, с лёгким и свежим ветром в лицо...

У реки скопился небольшой затор из машин, где-то возле моста мерцал синий маячок то ли скорой, то ли милиции.

– Случилось что-то? – вскользь спросила она у одного из водителей, лавируя среди застрявших машин.

– Да, говорят, парень в реку бросился, – отозвался шофёр и вдруг, приоткрыв пошире окно, добавил:

– Ой, а вы – Ирина Рыбакова, да? А мы с женой вечером на "Кармен" идём!

– Да? Ну приходите, – она улыбнулась в ответ и, чуть ускорив шаг, пошла вперёд, пробираясь между машин.

Бывают страшные сны и странные совпадения, и ничего больше.

На площади перед театром, у ларьков с цветами, стояла хроменькая немая побирушка – Ринка и раньше её часто здесь видела, но теперь вдруг словно зацепилась за неё взглядом.

Нищая подняла голову.

Тонкое бескровное лицо, длинные и отчего-то влажные волосы, огромные тёмные глаза.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом нищая испуганно отшатнулась, замычав, а Ринка поспешила дальше, к театру.

Ей казалось, что у неё мороз идёт по коже.

Или она просто надела слишком лёгкую куртку.




© Ольга Суханова, 2022.
© Сетевая Словесность, публикация, 2022.
Орфография и пунктуация авторские.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Владислав Кураш: Последняя глава. Артюр Рембо [Это была отчаянная авантюра. Больше десяти месяцев он просидел в Таджуре, небольшом сомалийским порту, в ожидании прибытия закупленной партии оружия....] Маргарита Ованесбекова: Снежинки [В этом году, несмотря на низкую температуру, во всём городе ещё не упало ни одной, даже самой маленькой, снежинки...] Николай Архангельский: Поэты яблочной поры [яблоня спящая в январе / бабочка спящая в янтаре / жизнь очень маленькая сама / так велика из окна / ума...] Алексей Борычев: Стихи. Должно быть нечто большее... [Это всё – и ты, и я, и все! / Это всё – и разности, и суммы... / Вся вселенная – в твоей слезе. / И в моём костре – полночный сумрак... /] Ирина Горбань: Вовкина любовь [Больной человек не знал. Он ничего не знал кроме того, что ему очень надо обнять Леночку и сказать, как сильно он её любит. Иначе не успеет...] Дмитрий Рябоконь: Фокусник по-настоящему [А в стихах должен быть эпатаж, / А в стихах должен быть кураж, / Видимо, – стихи нынче плохи, / А должны кусаться, как блохи...] Татьяна Разумовская: Лингвостишутки [Все мы знаем – нету в мире мира, / Вина вряд ли этому виною... / ...В смыслах слов просвечивают дыры, / Что-то не в порядке под луною...] Ольга Горицкая: Земные мелочи [Ещё живи меж вечностью и мигом, / Нагольной глиной и сырой зарёй, / И прошлое учи по новым книгам, / И сущее на чёрный день зарой...]
Словесность