ОБ ИЗБАВЛЕНИИ ПЛЕНЕННЫХ
Смерть - лучшая шутка Создателя, и без того, пожалуй, чересчур склонного к розыгрышам. Впрочем, никому не дано разглядеть Его лицо, так что нельзя с уверенностью сказать, смеется Он или плачет над своим кукольным вертепом.
Начать с того, что некий человек, выйдя покурить на балкон, слышит выстрелы. Раннее утро, похожее на китайский мыльный пузырь, утро майского дня из тех, когда можно не являться на службу сразу после обеденного перерыва, не опасаясь взыскания. Первая сигарета, выкуренная по дурной привычке натощак, гонит по жилам сладкую тошноту, и вдруг - не так, как пишут в детективных романах, мол, что-то вроде негромкого хлопка в ладоши или звука вылетевшей пробки, нет, сухая резкость и какая-то окончательность не оставляют сомнений в том, что это именно выстрел, и сразу становится ясно, что выстрел попал в цель, и еще - тот, кому он предназначался, получил по заслугам. Что ж, еще один, безразлично думает наш герой, стряхивая пепел; по правде сказать, его мысли сейчас куда больше занимает невесть откуда взявшаяся озабоченная оса, страдающая аллергией на табачный дым, нежели местечковые междоусобицы.
Ровно полчаса спустя, натянув джинсы и рубаху и проведя щеткой по запыленным ботинкам, он выходит из подъезда и, покрутив головой по сторонам, убеждается в отсутствии каких-либо следов происшествия: ни милицейских машин, ни сочувственно/злорадно любопытствующей толпы, ни даже танцующего мелового силуэта на асфальте, знакомого каждому по выпускам "Криминальной хроники с Артемом Живучим". Остается предположить либо небывалую оперативность соответствующих структур, либо - но тут сперва надо выдумать нашего героя до конца, натянуть на схематичный каркас с гибкими сочленениями лицо, характер и судьбу, поскольку все, что мы имеем достоверно - это утро, выстрел и шелапутный ветерок, принесший эхо выстрела, словно неясную весть.
Что-нибудь эдакое, чтобы одним махом вписать в формат, указать и место под солнцем, и образ жизни, и склад мышления. Это просто: скажи мне, какую марку сигарет ты предпочитаешь, и я скажу, какие книги читают тебя. Наш герой курит продукцию фабрики "Лигетт-Дукат" и ценит юмор Макса Фрая, юмор итээровца, маменькиного сынка, компьютерного выскочки. Да, знаю - такие и питаются-то исключительно рекламными слоганами, но посмотрите, как бодро он вышагивает по диагональной асфальтированной дорожке: мир смеется ему вослед, смеется тоненьким девичьим смехом; он же, не сбавляя шага и морщась от солнца, лишь снисходительно благословляет происходящее вокруг кивком через плечо. Будем справедливы: выражение "реальный чувак" к нашему герою малоприменимо; впрочем, одежду он выбирает обстоятельно, щупая ткань и близоруко рассматривая швы.
Допустим, специалист по компьютерной графике. Как раз в данный момент он обдумывает набор и последовательность plugin'ов, позволяющих как можно более натурально воссоздать переливы зеленого меха на боках симпатичного мультяшного персонажа по кличке Гробби. Два колдыря-интеллектуала у табачного киоска при появлении героя прерывают беседу и, углядев в его руках книгу с глянцевой обложкой - огромная зубастая рыба, пожирающая Вселенную; заглавие дерганым шрифтом: "Трехмерный мир. Новые перспективы" - потешаются, приняв за адепта одной из новейших бредовых философий; в каком-то смысле так оно и есть.
Кофейная чашка, засмотревшаяся на свое отражение в полированной поверхности журнального столика; теплая, подсвеченная изнутри скула яблока; взрыв сверхновой; свернутая в пеструю мешанину перспектива в боковом зеркальце несущегося по автостраде "Мерседеса" - ау, Господь, подвинься. Отдохни, Ты уже придумал войну, лепрозории, дорожно-транспортные происшествия, смерть детей. Пожалуй, мы оставим все как есть, но сделаем немного ярче, контрастнее, привлекабельнее, умоем бытие чистым направленным светом вымысла.
Profani, procul este: не всякому дано познать, что, скажем, за мускулатуру лица и богатство эмоций отвечает инструмент Digimation Absolute Character, волосы смоделированы при помощи опции shag hair, деревья шевелят листвой исключительно благодаря фильтру Three factory, а текстуру мокрой брусчатки прекрасно имитирует Stitch.
Параллельно с этим, где-то в размытой сумеречной области, прозябают детсадовский гипсовый Маугли с отбитым носом, липкий ночной грех, жесткие школьные штаны, напитывающиеся водой из фонтанчика, куда однажды был посажен дюжими однокашниками, голые женщины с репродукций, изрезанные скамьи университетских аудиторий, две затяжки терпкого зеленого дыма, смятые пивные банки, надрывно молчащий телефон. И еще - никчемная боль, без спросу поселившаяся с некоторых пор на левой стороне груди - боль не иносказательная, вполне осязаемая, имеющая очертания и вес свинцовой пульки. Но, возможно, эта боль как-то связана с существованием женщины с большим холодным ртом и рыжими глазами, в которые лучше вовсе не смотреть.
Сегодня високосный день, клиент поторапливает с пилотным выпуском рекламного ролика, а мохнатый Гробби наотрез отказывается быть симпатичным и послушным, то и дело срываясь шагать куда-то четверкою своих культяпистых ножек. О том, чтобы свалить с обеда, как задумано с утра, не может быть и речи, в перерыве удается лишь выбежать за пивом и бутербродами, и тут нашего героя поджидает второе маленькое потрясение. Вся улица запружена детьми в возрасте от семи до семнадцати лет, одетыми в самое невообразимое сказочное тряпье. Иные вооружены мечами, палицами и арбалетами, иные несут штандарты и вымпелы; в целом движение имеет организованный и даже торжественный характер. Наш герой робко пристраивается к разноцветному шествию, прямо перед его глазами раскачиваются серебряные трилистники на черном бархатном поле - герб какой-нибудь захудалой династии эльзасских баронов - но последней каплей в чаше терпкого полынного абсурда, которую мир вдруг решил поднести к его устам сегодня, становятся крошечные рожки на макушке знаменосца - румяного пацана с абсолютно нормальной бандитской рожей. Откуда-то тянет паленым, слышатся завывания гобоя, безумный Джироламо призывает чистые души к походу в Святую Землю. И ничего особенного, школьники возвращаются с фестиваля толкиенистов, звучит над ухом ехидный, отягощенный авоськами голос. Этот голос подхватывает под локоть обомлевший рассудок, уже готовый соскользнуть в ледяную яму; наш герой стряхивает наваждение и поспешает за бутербродами, наискось разрезая пеструю гомонящую реку.
Вечером того же трудного дня, под искусственными звездами кафетерия, слегка взгрустнув над рубленым стейком и второй порцией текилы, наш герой держит такую речь, обращаясь к женщине с рыжими опасными глазами:
- Я немолод и неумен, и навряд ли поумнею и помолодею. Когда я стираю себе носки, их количество всегда оказывается нечетным. Я плохо ориентируюсь в замкнутых пространствах и служебных помещениях, а разговаривая с боссом, начинаю дерзить, чтобы не упасть в обморок. Я мечтаю трахнуть розовую двенадцатилетнюю девочку с интернетовского порносайта. И если тебя не отпугнул перечень моих недостатков, если ты настолько сумасшедшая сука - возьми все это и владей им.
На что женщина с опасными глазами отвечает коротко и пьяно и с размаху бьет его маленькой ладонью по лицу.
Нельзя преуменьшать удельный вес случая в общей массе событий: никогда не знаешь, что ждет тебя вон за тем углом и какое кривое ружье выжидательно смотрит тебе в рот; что ж, тем забавнее.
Спустя некоторое время после разговора в кафетерии мы обнаруживаем нашего героя в крохотной полутемной ванной, выжимающим белье и при этом косящимся в книжку, распятую на подзеркальнике. Скоропалительная, с какой-то даже испуганной оглядкой, свадьба завершилась поездкой на тринадцатый километр, где - по древней посадской традиции - под улюлюканье друзей была разбита о придорожный столб бутылка шампанского, а также окончательно испачкано взятое напрокат платье невесты. С тех пор рыжеглазая женщина, ее неисчислимая полнокровная родня, ее сумрачные капризы прочно лидируют в маленьком хит-парадике локальных стихийных бедствий. К уже известным своим достоинствам она прибавила разве что пару десятков килограммов лишнего веса и на какой-то распродаже купленный задешево резкий визгливый голос. Впрочем, по давней привычке приспосабливать сознание к бытию наш герой уже соорудил себе нехитрую окопную философию, и сейчас, сидя в мокрых ситцевых кущах, готов поклясться, что так оно и было всегда - и жидкий чай в небьющемся стакане, и угрожающие, все ширящиеся бреши в семейном бюджете, лишь бы только любимая книжка открывалась без закладки на нужном месте, а двести граммов портвейна, выцеженные по пути с работы, подкатывали к горлу липким сладким комом. Кстати, о работе: само собой, меховой милашка Гробби почил в бозе и наверняка похоронен на каком-нибудь скромном виртуальном кладбище домашних животных, поскольку женщина с рыжими глазами сочла должность вольного каменщика на WEB-строительстве не слишком привлекательной в смысле стабильности заработка. Теперь наш герой преподает азы информатики студентам сельхозтехникума. Студенты путаются в разветвлениях алгоритмов, между собой называют своего преподавателя Уксусом и Усатой Жопой и мечтают сразу после зачета сделать ему темную в плохо освещенных, выкрашенных жуткой охрой коридорах учебной части.
Но еще есть сны, сны и знамения. Причем они так тесно переплетены между собой, что если накануне тебе было показано нечто, напоминающее большую белую собаку - а во снах и не разберешь, собака ли это или, например, доказательство теоремы Ферма - то как-нибудь вечером, будучи послан в магазин за спичками и крупой, обязательно услышишь за спиной сдвоенное цоканье высоких каблучков. И вот две девчушки в полной дискотечной выкладке - фосфоресцирующие блузочки, брючки в облипку - обгоняют тебя, тяжеловато сопя, пересекают бегом бетонированный пятачок детской площадки, где горит один-единственный, но зато какой яркий фонарь, и тут же из темноты выныривает огромная белая псина и устремляется им вослед. И фонарь гаснет, будто так оно и было срежиссировано, а тебе еще надо сделать шаг в непроглядную, внезапно навалившуюся мглу.
Что-то замышляется в этом продувном крупнозвездном мире: чудовищные медвежьи капканы, чьи ржавые челюсти не разожмешь и втроем, уже расставлены на моих тайных тропах, и какие-то люди, неумело маскирующиеся под озабоченных обывателей, сослуживцев, контролеров, продавцов, вьются рядом, отслеживают каждое мое телодвижение в уверенности, что я наконец совершу непоправимую ошибку. Внимание, в студии работают все микрофоны, мы начинаем, мы в прямом эфире. Что-то замышляется, наш герой понимает это запоздало и безнадежно, когда на другое утро, выйдя покурить на балкон, снова слышит выстрел.
Кого же убили, спрашивает он, прислушиваясь к оформленной, созревшей, тяжко ворочающейся под сердцем свинцовой боли и боясь услышать правильный ответ. И негромкий картавый голос отвечает ему: тебя, тебя и убили, ты слышал выстрел, и труп налицо, тебя убивали каждый день и будут убивать каждый день, еще много и много дней подряд.
Есть такой музыкальный инструмент - терменвокс, придуманный, не иначе, гениальным безумцем. Поистине безумцем и гением надо быть, чтобы научиться извлекать дивные согласованные звуки из пустоты одним движением руки, без посредства смычка и струн, когда все пространство вокруг - одна резонирующая коробка. Хитрые проводки, диоды и резисторы уловят микроскопические колебания среды, преобразуют в плач и снег, в радугу и отчаянье - и вправду, если даже музыка покинет нас, помилуй Господи, что тогда будет с нами? Как-то ночью, лежа без сна рядом с рыжеглазой женщиной, наш герой проводит рукой перед заплаканным лицом, и в темноте плывет, дрожит и гаснет ясный, янтарный, чуть фосфоресцирующий след. Драгоценный инструмент распускается внутри, как стальной ажурный цветок, прокалывая шипами грудную клетку. С этого момента жизнь снова обретает смысл, а узенькая, похожая на стоячий гроб кладовка становится заповедным пространством, для домашних - фотолабораторией. Но никакими проявителями и закрепителями, как можно догадаться, там и не пахнет, потому что стоит закрыться изнутри на шпингалет, стены безудержно раздвигаются, теплая мгла растет во все стороны, и в этой благословенной мгле - ничего, кроме сумасшедших фракталов, сполохов и протуберанцев, появляющихся и исчезающих по мановению руки доморощенного демиурга. Растут ослепительные дворцы, оглушительно-беззвучно вспухают трехмерные сюиты и сонатины; взмах - и опять ничего. Наш герой дирижирует небывалым оркестром, он встрепан, он заплакан, он счастлив сейчас. Ничего, и тысячу тысяч раз ничего, красное, зеленое, бриллиантовое ничего, и ничего из ничего, и ничего уходит в ничто.
Так проходит, по приблизительным расчетам, около десяти миллионов лет, юрский период сменяется кембрием, земля копит нефть и алмазы, покрытосеменные уступают место папоротникам. Женщина с рыжими глазами непобедимо уверена в том, что муж тайно печатает порнографические открытки. Однажды к ней является гость издалека - то ли свояк, то ли друг детства, то ли просто старинный хахаль. Хахаль-свояк этот - штатный фотограф многотиражки на своей исторической родине и, само собой, горит профессиональным и - ну да, чисто человеческим интересом к тому, что происходит в кладовке: женщина уже успела поделиться с ним своими догадками. А там не происходит ровным счетом ничего, имеющего отношение к фотографии, и снова, и опять ничего, и среди этого ужасающего, непотребного ничего, в склизкой жиже испражнений и мочи - совершенно седой человек с будто высосанными глазами, напрочь забывший свое имя.
Далее разыгрывается жуткий скандал, в котором принимает деятельное участие свояк-фотограф, с удовольствием повторяющий одну и ту же фразу: "Весна покажет, кто где срал!" - и под этот загадочный рефрен наш герой с треском выдворяется из квартиры. Едва за ним захлопывается дверь, как свояк, нечаянно повернувшись вокруг оси, утрачивает третью координату и становится тем, кем он, собственно, и был всегда - плоским картонным паяцем из привокзального тира, а из надувной женщины с рыжими глазами и распяленным ртом с шумом выходит теплый гнилой воздух, пахнущий презервативом.
Некто делает несколько шагов по диагональной асфальтированной дорожке (по раскаленным углям, битому стеклу, ядовитой росе), ведущей прочь от дома. Сквозь кислую пелену слез, сквозь черный тюль он видит: прямо на него надвигается Некто, чьего лица он не может разглядеть, как не можем мы за целую жизнь разглядеть самих себя в зеркале - оттого так страшны встречи с двойниками. Звучит негромкий хлопок, будто одиночный аплодисмент зрителя-провинциала, задремавшего в партере, и на белоснежной манишке с кружевным жабо - и откуда она только взялась? - именно там, где росла день ото дня тупая настырная боль, расплывается горячее пятно. И картавый авторский голос - простим его за назойливость - включается в голове, и говорит о жизни, файлы которой открыты только для чтения, вдумчивого и благоговейного, и надежно защищены от несанкционированного копирования, и порукой тому зверь левиафан,
и зверь бегемот,
и глубины моря,
и устав неба,
и хранилища света,
и утро,
и узлы Хима,
и узы Кесиль,и если б только было позволено теперь упасть, раскаяться и отречься в вопле, прахе и пепле - но тут можно говорить об избирательности или о произволе; о том, что еще никто никогда не умирал не своей смертью, и потенциальному утопленнику нечего опасаться летать самолетами Аэрофлота, или о том, что пуля, хоть и дура, а виноватого найдет; а можно принять как аксиому, что смерть - и впрямь лучшая шутка Создателя, куда лучше, чем секс, наркотики и рок-н-ролл, только не каждый в состоянии ее оценить. Наш герой изо всех сил тянет паузу, но, похоже, сейчас именно к нему будет применен один любопытный эффект - эффект отсутствия; и перед тем, как дом опрокинется на него всей своей многооконной громадой, мы еще успеваем заметить на соседском балконе совершенно незнакомого старика - тот держит перед собой смешную штуковину, что-то вроде колечка на палочке, и выдувает из нее ослепительно прекрасные мыльные пузыри, и вот они летят, летят-летят-летят и лопаются с тихим влажным шелестом в утреннем воздухе, словно в детских ладонях.
© Алексей Сомов, 2003-2008.
© Сетевая Словесность, 2004-2008.