Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ

Наши проекты

Конкурсы

   
П
О
И
С
К

Словесность




Два фрагмента из романа
АСТРОНОМ


  • Письмо шестое
  • Письмо девятое


  • Письмо шестое

    Дорогие мои!

    С каждым прошедшим сном я все острее чувствую, насколько мне вас не хватает. В моей комнатке царят покой и тишина, я избавлен от рабства ежедневной работы, забота о пропитании не висит над моей головой. Тело не беспокоит, и можно полностью погрузиться в прекрасный мир идей и размышлений. Зависимость от книг пропала: удивительным образом я помню все, что когда-либо прочитал. Моя голова словно превратилась в гигантскую библиотеку: стоит лишь подумать о книге, как она выдвигается из ящичка памяти. Всего несколько лет назад я бы назвал мое нынешнее состояние блаженством, а место, в котором пребываю - раем. Но в этом раю мне особенно остро не хватает вас, ваших голосов, прикосновений, советов. Без них мой рай больше похож на ад, ведь неразделенное ни с кем блаженство подобно пытке.

    Мои письма - словно разговор, но не только с вами, но и с самим собой. Иногда в поскрипывании грифеля по бумаге мне чудится голос матери, а когда я выравниваю стопку исписанных листов, постукивая ею о стол, эти легчайшие хлопки напоминают покашливание отца. Мне трудно, дорогие мои, очень тяжело без вас. Случится ли наша встреча? Что ждет меня дальше? Кто знает?!

    В последнем сне я родился в очень уважаемой семье, хранящей главную тайну святилища. Тайна передавалась из рода в род не один десяток поколений. Кроме членов семьи и патриарха, о ней никто не знал. Даже само существование тайны являлось тайной. Впрочем, я все расскажу по порядку.

    Наше святилище существует около пятнадцати столетий. Точного срока начала постройки никто не знает, много завоевателей прокатилось через нашу страну, много раз сбивали со стен одни надписи и вытесывали другие, горели книги и гибли свидетели. Небольшой храм из двух залов, возведенный над могилой Основателя нашей религии, постоянно достраивался и за века превратился в огромное сооружение. Сегодня, помимо гигантского зала, накрывающего, словно колпак, первоначальный храм, в нем насчитывается тридцать шесть святилищ разного размера и формы, и принадлежащих разным народам.

    По храмам можно бродить несколько дней, любуясь фресками, мозаиками, старинными гобеленами, картинами знаменитых художников, скульптурами, барельефами. Всю роскошь мира: драгоценные камни, золото, парчу, бархат, мрамор, слоновую кость и бивни моржей можно отыскать, не выходя за пределы святилища.

    Мальчиком я сбегал из школы и целыми днями бродил по храмам, засыпая от усталости на скамейке, обитой алой плюшем, или утонув в глубоком кресле главы конфессии. Свечи так сладко потрескивали, освещая колеблющимся светом почерневшие от времени лики святых на старых иконах, пряный запах благовоний, исходящий от бронзовых курильниц, обволакивал меня до самой макушки. Я пытался читать святые книги, но глаза почти моментально смыкались, окуная меня в сон. Моя мать поначалу сердилась и даже отвела меня к патриарху, но тот, узнав, как я провожу время, ласково провел рукой по моим волосам и велел матери не браниться.

    Нашей семьей занимается лично патриарх. Чтобы иметь к нему постоянный доступ и не вызывать подозрений у окружающих, мы вот уже какое столетие работаем при святилище. Дел хватает, в огромном храме постоянно требуется вмешательство мужских рук. Женщины нашего рода готовят еду для патриарха и его советников, святых отцов, стирают белье, чинят одежду. Мужчины красят стены, меняют плиты пола, штукатурят, топят печи, убирают дворы, приводят в порядок туалеты. Мы никогда не покидаем стен святилища, вся наша жизнь принадлежит высшей благодати, явившейся миру через Основателя.

    О главном, тайном предназначении семьи не знает никто, кроме патриарха. Умирая, он передает тайну преемнику, и это последние слова, которые он произносит в своей жизни. Мне об этом рассказывала мать, ведь наши женщины всегда дежурят у постели умирающих патриархов и слышат их последние беседы.

    Город, в котором находится святилище, очень древний. Много раз в нем менялись хозяева, веры, народы. Сегодня здесь правят люди, исповедующие совсем другую религию. Но к нам они относятся терпимо, даже милостиво, ни в чем не ущемляют наших прав и не вмешиваются в порядок жизни священников. Куда хуже обстоят дела с единоверцами, соседями по святилищу.

    Около тысячи лет назад святые отцы обратили в истинную веру тимхов. Тимхи - небольшой народ из далекой горной страны, предавались самому отвратительному идолопоклонству. Рассказывали, будто они, в засуху или, наоборот, в проливные дожди, приносили человеческие жертвы, дабы задобрить своих божков. Прошло всего несколько столетий, и неблагодарные неофиты вообразили себя единственными представителями подлинной веры. Всех прочих они обвинили во всевозможных ересях и злокозненных искажениях святого учения. К несчастью, их горы в изобилии содержали золото, и тимхи, играя на слабостях человеческой натуры, прибрали к рукам около половины святилища. Начались распри. Мы, яваним, принесли свет учения в темные жилища тимхов, вернули к истиной жизни народ, погрязший в самом отвратительном идолопоклонстве и, вместо благодарности и уважения получили черные монеты зависти.

    Тимхский митрополит потребовал предоставить ему право вести службу в главном зале. Если раньше такое нахальство могло вызвать только смех, то после того, как половина святилища перешла под управление тимхов, оно пробудило слезы и горечь. Патриарх, разумеется, отклонил требование тимхов, и тогда толпа разъяренных монахов-фанатиков преградила ему путь в главный зал, лишив возможности совершать служение.

    Среди яваним тоже хватает горячих голов, поначалу в ход пошли плевки, а потом кулаки и камни. Слух о распре быстро облетел город, и к монахам присоединились бездельники, ищущие забав и зрелищ. В конце второго дня беспорядков с обеих сторон были убиты около десяти монахов. О горожанах я не говорю, их никто не считал. Святые отцы пытались утихомирить разбушевавшиеся страсти, но запах крови и вид растерзанных тел действовал на толпу куда сильнее увещеваний.

    Яваним в городе проживало куда больше, чем тимхов, и отдельные стычки переросли в организованный погром. Кварталы, где проживали тимхи, были подожжены, женщины изнасилованы, мужчины покалечены и убиты. Святилище быстро наполнилось отчаявшимися людьми, ищущими спасения под сенью святых стен, и оно стало больше походить на лазарет или морг, чем на храм. Дошло до того, что патриарху пришлось собственным телом преградить хулиганам доступ в главный зал, чтобы спасти остатки тимских монахов.

    Страсти улеглись только через неделю, и сразу после этого митрополит и патриарх составили многостраничное соглашение. В нем подробно описывались права каждой из сторон и до мельчайших подробностей оговаривались все мелочи совместного проживания.

    С тех пор прошло около девятисот лет, и соглашение, за редчайшими исключениями, строго выполняется обеими сторонами. В качестве примера одного из таких нарушений, я расскажу историю про лестницу.

    Когда чинили крышу одного из куполов, принадлежащего тимхам, строители случайно занесли лестницу за белую полосу, разделяющую святилище. Полоса эта нанесена как внутри храма, так и снаружи. Она применяется только во время ритуальных церемоний и ремонтных работ, и сделана для того, чтобы ни одна из сторон не могла под видом исправлений или перестроек вторгнуться на чужую территорию. Частное лицо может свободно разгуливать по всему святилищу, без каких бы то ни было ограничений.

    Так вот, тимхи - случайно или намеренно, поставили лестницу за белой чертой. Конечно же, им было немедленно указано на недопустимость нарушения древнего договора. Тимхский митрополит принес извинения, и вопрос был исчерпан. Однако, в качестве предупреждения, патриарх не позволил вернуть тимхам лестницу. Воспользоваться ею для своих нужд он также не разрешил. Так она и простояла на крыше около сотни лет, пока не сгнила. Ее остатки до сих пор можно увидеть из окна храма святого Рака, стоит только подняться на хоры и открыть третье слева окно.

    Со святым Раком меня связывают особые воспоминания. История возникновения храма очень древняя, она связана еще с Основателем нашей веры. Когда-то Основатель вместе с учениками сидел на берегу озера. Есть было нечего, жители того края презирали Основателя и гнушались подать его ученикам даже краюху хлеба. Тогда Основатель приказал наловить и сварить раков. Приказание было выполнено, горка красных раков оказалась на чистой тряпице пред учениками, но ни один из них не решился отломить даже кусочек, ведь по обычаям того времени раки считались презренной, нечистой пищей. Основатель посмотрел на них и горестно покачал головой.

    - Не хлебом, а верой живет человек, - сказал он ученикам. Те промолчали, прислушиваясь к бормотанию пустых желудков.

    Тогда Основатель вытащил одного рака, положил его на траву задом к озеру и произнес:

    - Иди, радуйся и радуй других.

    На глазах изумленных учеников вареный рак медленно приподнял усы, пошевелил выпученными, почерневшими от кипятка глазами и пополз к озеру. Добравшись до кромки воды, он, словно прощаясь, приподнял вверх обе клешни и скрылся. Пристыженные ученики немедленно принялись за еду.

    С тех поры в озере завелись раки красного цвета. Благословение Основателя наделило их волшебной силой: рана, нанесенная клешней такого рака, оказывала благотворное влияние на человека: парализованные конечности вновь начинали двигаться, старые девы находили суженого, бесплодные женщины беременели. К озеру потянулись паломники, возле мест, где водились раки, выстроили специальные купальни, и сотни людей целыми днями мокли в воде, ожидая целительного прикосновения клешней. В купальни, привязав камни потяжелее, сбрасывали десятки килограммов чуть подгнившего мяса, которые должны были приманивать чудотворцев.

    Но чудеса происходили все реже и реже, хотя количество ущипленных не уменьшалось. Объясняли это тем, что помимо волшебных раков в озере водились обыкновенные, которые также любили подгнившее мясо и целыми ордами сбредались в купальни. Иногда дно было настолько покрыто раками, что каждый шаг вызывал десятки щипков. Паломников вытаскивали из озера с рассеченными, окровавленными ногами, но улыбка счастья не покидала их лиц, ведь каждый верил, что среди множества щипков хотя бы один окажется волшебным.

    Примерно шесть столетий назад к озеру доставили короля Бодуэна Четвертого. Одна из наложниц наградила короля проказой, и несчастный владыка гнил заживо. Болезнь зашла довольно далеко, Бодуэн передал правление наследному принцу, а сам отправился в паломничество к святым местам.

    Войдя по колено в воды озера, несчастный владыка испустил ужасающий вопль и рухнул навзничь. Когда слуги вытащили полузахлебнувшегося короля на берег, они с радостью и ужасом обнаружили, что в гниющую королевскую плоть вцепились сразу шесть красных раков.

    Их попытались отцепить, но раки, словно сговорившись, не желали раскрывать клешни. Тогда их оторвали вместе с кусками мяса и отпустили обратно в озеро.

    Король приходил в себя несколько дней. Раны, оставленные клешнями, затянулись очень быстро, и Бодуэн почувствовал себя гораздо бодрее. К его величайшему изумлению, вскоре обнаружилось, что гниющие язвы, покрывающие тело, тоже начали зарубцовываться. Спустя два месяца король был полностью здоров. Об ужасной болезни напоминали лишь многочисленные шрамы, оставшиеся на месте заживших ран.

    Весть о его чудесном исцелении облетала весь мир, и поток паломников к озеру хлынул с новой силой. Бодуэн правил еще много лет и в знак благодарности пристроил к святилищу храм святого Рака. Легенды гласили, что святой Рак открывается достойным в клубах благовоний, постоянно воскуряемых перед алтарем.

    Однажды я забрел в этот храм и, по своему обыкновению, удобно расположился в кресле настоятеля. Мне никто не мешал, во-первых, потому, что я бродил по святилищу не первый год, а во-вторых, в храме попросту никого не было. Храм Рака, по тогда еще неизвестной мне причине, был непопулярен среди паломников. Монахи и священники приходили в него только на время службы, оставшуюся часть суток он пустовал, охраняемый лишь храмовой гвардией. С солдатами этой гвардии я был хорошо знаком, наверное, они видели во мне одного из оставшихся далеко собственных братьев или детей и поэтому всегда баловали, затевали смешные разговоры и угощали сластями.

    Я уже почти погрузился в дрему, когда перед моими глазами предстало приводящее в трепет зрелище. Из клубов благовоний выросло чудовище, похожее на огромную блоху. Его многочисленные ножки омерзительно шевелились, вытягиваясь в мою сторону, торчащий из головы заостренный хоботок плотоядно извивался, тоже нацеливаясь на меня. Я весь задрожал, не было никаких сомнений, что чудовище хочет высосать мою кровь. От ужаса я закричал, голос прокатился по храму, поднялся под купол и вернулся, повторенный многократным эхом.

    На шум прибежал гвардеец, и от ветерка, поднятого его появлением, чудовище растворилось. Я не стал никому рассказывать об увиденном, но с тех пор обходил Храм святого Рака седьмой дорогой.

    Ну, вот, теперь, когда вы получили представление о месте моего рождения и образе жизни, я перейду к рассказу о нашей семейной тайне. Главным праздником святилища было нисхождение святого огня. Каждый год, в день смерти Основателя, посреди малого зала внутреннего храма, построенного прямо над Его могилой, на алтаре для воскурения благовоний, сам собой возгорался священный огонь. В первый раз это произошло на тридцатые сутки после смерти Основателя и с тех пор, вот уже полтора десятка столетий, повторяется в один и тот же день, точно в одно и тоже время. Чтобы ни происходило за стенами святилища, какие бы власти ни свирепствовали снаружи, какие бы ураганы и вихри ни сотрясали его стены, каждый год, в одно и тоже время Основатель удостаивал нас чуда. Эта преемственность, это незыблемое постоянство, давали возможность миллионам верующих плыть в океане житейских бурь, и с уверенностью смотреть на горизонт, закрытый грозовыми тучами.

    Ритуал принятия святого огня один из самых торжественных и волнующих ритуалов из всех, что только существуют в мире. Уже за неделю до срока наш город переполнялся паломниками. Они занимали все гостиницы, бились за любой угол, за каждую кровать. В дело шли сараи и хозяйственные пристройки, но мест все равно не хватало. Оставшихся без крова размещали в огромных палатках, которые мэрия разбивала на базарной площади. Палаточный городок рос год от года, но, тем не менее, все равно оставались семьи, спавшие прямо на улицах.

    К полудню святилище переполнялось до предела. Огромная площадь вокруг храма была забита битком, люди стояли, плотно прижавшись друг к другу. Каждый держал в руках тридцать пять свечей, по числу лет, прожитых Основателем, чтобы принять святой огонь, который возгорится на алтаре. Оберегая его, словно зеницу ока, они понесут огоньки в свои города и страны, повезут на кораблях, войдут в салоны авиалайнеров и тысячи, сотни тысяч домов во всем мире целый год озарят лампады, зажженные от чудесного огня.

    Теснота вокруг святилища постоянно приводила ко всевозможным травмам, ожогам и даже к смертям. Но полученные раны паломники считали меткой Основателя и приписывали ей чудодейственные свойства, а погибших во время церемонии немедленно причисляли к лику святых.

    Ровно в три часа пополудни патриарх вместе с митрополитом и мусульманином из семьи Абу-Рейдж входили во внутренний зал святилища. Попасть туда очень непростая задача, и гвардейцам приходилось прилагать значительные усилия, дабы растолкать толпу. После того, как патриарх и митрополит тщательнейшим образом проверяли помещение, проверку повторял мусульманин. Искали огонь или средства, необходимые для зажжения огня. Также проверяли, не спрятался ли кто между колоннами или среди кресел, не вырыли за прошедший год укрытие в стенах святилища. Проверка продолжалась около часа, и особенно усердствовал мусульманин. Еще бы, он получал за свою работу сумму, равную годовому содержанию гвардейского офицера. Помимо денег, его миссия считалась весьма почетной, и семейство Абу-Рейдж, получив право на проверку около шестисот лет тому назад, не пропустило с той поры ни одного года.

    Мусульманин выстукивал стены и плиты пола специальным молоточком, заглядывал во все шкафы, переворачивал все коврики и покрывала, освещал сильнейшим фонарем все уголки и щелочки. Убедившись, что в зале нет ни малейшей возможности возникновения огня, кроме как чудесного нисхождения, высочайшая комиссия запирала двери святилища на огромный замок, заливала его расплавленным воском и запечатывала тремя печатями на трех языках: яванском, тимхи и арабском. Воску не жалели, ведь после окончания церемонии паломники разбирали его до последней крошки.

    К полуночи возбуждение в святилище достигало высшей точки. Воздух загустевал настолько, что его, казалось, можно было резать ножом. То тут, то там раздавались дикие выкрики, кто-то из паломников не выдерживал напряжения и заходился в припадке. Конвульсии, точно волна от брошенного в воду камня, расходились по толпе, постепенно затихая. Паломника поили водой, успокаивали.

    С первым ударом колокола всех стоящих на территории святилища начинала бить дрожь. Она усиливалась с каждым ударом, сливаясь с торжественным гудением колокольной бронзы, и к двенадцатому удару толпа содрогалась, словно умирающее животное. Трудно даже представить, что бы могло произойти, если бы сразу после завершающего удара в окошках малого зала не возникали отблески света: святой огонь нисходил на алтарь!

    Дрожь ожидания моментально сменялась бурным проявлением радости. Люди смеялись, плакали, целовали друг друга. Ухитрялись непонятным образом преклонить колена и возблагодарить основателя за очередную милость, за еще один подаренный человечеству год.

    Старинное предание, существующее столько же, сколько стоит святилище, предостерегало: в тот год, когда святой огонь не спустится на алтарь, начнется конец света. Каждый, присутствующий в святилище в ночь гибели Основателя словно ожидал вынесения приговора, себе, своим близким и любимым, всему человечеству и у каждого возникало ощущение, будто в его силах склонить чашу весов в ту или иную сторону. Именно этим объяснялось необычайное напряжение, страстные молитвы, дрожь, а затем и экстаз радости при первых отблесках огня.

    Гвардейцы с трудом раздвигали толпу, патриарх и митрополит снимали воск с замка, передавая его святым отцам, а те немедленно крошили его на кусочки и раздавали всем присутствующим. Тяжелые двери малого святилища медленно растворялись, и перед глазами паломников представало чудесное зрелище огня, полыхавшего на алтаре.

    Патриарх и митрополит возжигали свечи и передавали их святым отцам, те - паломникам и спустя несколько минут весь храм заливало море света. Конечно, было немало ожогов, но то, что за минувшие столетия ни разу не возник даже малейший пожар, говорило о святом происхождении огня.

    Ну, вот, а теперь, собственно, и начинается мой рассказ. Все, что я писал вам до этих строк, было только введением, прелюдией к основному действию. Я приступаю к нему дрожа, ведь сон, который еще совсем недавно был моей жизнью, не полностью отпустил тело. Его холодные коготки крепко зацепились за ажурную сетку кровеносных сосудов, оплели мозг, притаились под языком. Моя рука, водящая карандашом по листкам бумаги, еще чувствует ледяную тяжесть камней подземелья, мне порой кажется, будто я различаю на пальцах пятна копоти, прилипшей от прикосновений к стенам лаза.

    Так вот, несмотря на поиски и проверки, производимые семейством Абу-Рейдж на протяжении многих столетий, главного обнаружить им не удалось. К алтарю ведет подземный ход, даже не ход, а скорее лаз, узкая щель между камнями фундамента. Пробраться по нему может только ребенок, ход начинается за пределами святилища, в каморке, где хранятся лопаты, грабли, ножницы для подстригания травы и прочий инвентарь. Величайшее чудо нисхождения огня, чудо, на котором держится вера миллионов людей, и есть тайна нашей семьи.

    Из века в век один из мальчиков пробирается по лазу к алтарю, отодвигает изнутри камень и с началом двенадцатого удара зажигает огонь. Затем возвращает камень, запирает его массивной щеколдой и быстро уползает в подсобку.

    Обнаружить, что камень двигается, невозможно при внешнем осмотре, ведь щеколда прочно удерживает его на своем месте. Заметить сдвиг камня из окон также невозможно: края алтаря прикрывает решетка старинного золота, изукрашенная так плотно, что взгляд не в состоянии проникнуть через сплетения гранатов, корон, факелов, сердец, саламандр, единорогов и драконов. В самом же малом зале в эти минуты никого нет, и поэтому наша тайна остается нераскрытой уже пятнадцать столетий.

    Не все мальчики семьи удостаивались нести на своих плечах бремя тайны. Ведь помимо исключительных духовных качеств, позволяющих доверить ее подростку, он должен был обладать необходимыми физическими данными: маленьким ростом, худобой, узкой, вытянутой головой. Правда, последние восемьсот лет головы всех рождающихся мальчиков вытягивали при рождении, но на худобу и маленький рост повлиять было куда сложнее.

    Несколько сот метров, преодолеваемые в кромешной тьме и абсолютном безмолвии, могут вывести из душевного равновесия не только ребенка, но и взрослого мужчину. А для того, чтобы отодвинуть тяжелый камень алтаря, а потом быстро водворить его на место, требуются немалые физическая сила и упорство.

    Главная проблема состояла в том, что возможность для тренировки практически не существовала, ведь святилище круглый год было открыто для посетителей. Впрочем, когда мальчика в первый раз учили этой работе, патриарх всегда затевал какой-нибудь ремонт, позволявший закрыть малый зал на несколько часов.

    О, я хорошо помню мое первое посещение лаза! Стоял яркий солнечный день середины лета, все вокруг словно обволакивала липкая пленка жары. Накануне со мной беседовал патриарх, долго рассуждал о чуде, его необходимости и значении, о том, что тайна, сохраняемая нашей семьей на протяжении стольких лет, уже само по себе чудо, повторил историю, о том, как перед смертью Основатель вызвал родоначальника нашей семьи и поручил ему зажечь поминальную свечу на его могиле.

    - Огонь, который ты зажжешь, - сказал патриарх, и его глаза за круглыми стеклами очков заблестели, - средоточие духовности, материальное воплощение единства душ миллионов верующих, слитых воедино актом самоотречения во имя любви к Основателю. Только подчинив свое "я" высшей воле, неотрывно слившись с абсолютным началом, можно обрести истинную духовность и подлинную свободу. Основатель, разговаривая с вашим родоначальником, видел на много столетий вперед. Он, конечно же, имел в виду не только ту, одинокую свечку на могильной плите. Основатель пророчески узрел великанов духа, которые понесут на своих плечах стройное здание основанной им традиции, сохранят и передадут будущим поколениям священный огонь, ежегодно возжигаемый на алтаре рядом с его могилой. И в число этих великанов сегодня вливаешься ты, маленький безусый подросток. Ведь истинное величие не в размере мышц и не в мощи оружия, но в силе духа, в понимании, в преданности наследию отцов.

    Огонь от той поминальной свечи пятнадцать столетий горел в покоях патриарха. Несколько вместительных колб из голубого венецианского стекла были доверху заполнены желтым искрящимся маслом и по его поверхности плавали фитили. В день нисхождения огня патриарх зажигал от одного из фитилей крохотную свечку, запирал ее в специально сделанный футляр, через который не пробивался ни один лучик света, и передавал мальчику из нашей семьи. Пробраться через узкий лаз, держа в вытянутой руке горячий, пахнущий расплавленным воском футляр, была совсем непростая задача.

    Да, я начал рассказывать о своем первом посещении лаза. В первые минуты контраст между влажным жаром, окутавшим здание святилища, и ледяным мраком подземелья приятно поразил меня. Уставшие от многодневной духоты легкие вздохнули с облегчением. Я мысленно представил себе план лаза, который отец столько раз рисовал, и резво пустился в путь. Однако уже через несколько минут мной начал овладевать непонятный ужас. Он усилился, когда пятно света из открытого входа в лаз скрылось за поворотом. Мне начали чудиться ужасные рожи, детские страхи из давно забытых сказок вдруг вернулись и сжали мое сердце каменными пальцами жути. В какой-то момент я даже остановился и решил вернуться, но, припомнив лицо патриарха и его слова о великанах духа, все-таки продолжил путь.

    Мой старший брат не мог сопровождать меня, он слишком вырос и больше не вписывался в извилины и повороты лаза. В некоторых местах даже мне, куда более щуплому по телосложению, приходилось выдыхать воздух, чтобы протиснуться сквозь створки каменной щели. Каждое сужение имело имя, и каждое нужно было преодолевать своим, особым манером. Брат подробно описал мне эти приемы, и мы даже отработали самые сложные из них, глубоко зарываясь в плотные скирды соломы на хозяйственном дворе святилища.

    По семейной традиции спускаться в лаз мог только один человек. Почему, как, из-за чего: подробности остались за темным занавесом времен. Докатились только смутные отголоски: об отце, якобы умершем в одной из теснин и закупорившему выход сыну, о безуспешных попытках вытащить труп, о расчленении тела на глазах у дрожащего от ужаса ребенка, о седых волосах извлеченного, наконец, мальчика.

    Заблудиться в лазу было невозможно, ведь он не имел ответвлений и не соединялся с другими подземельями. Сужения я преодолел без всякого труда, шепотом произнося имя каждого из них, словно прося не гневаться и пропустить. В какой-то момент стало не хватать воздуха, ледяной озноб проник, казалось, до самых костей. Но и это мне описывал старший брат, и по его совету я на несколько минут перестал двигаться и вытянулся в лазу, собирая силы.

    Мороз еще сильнее набросился на мое тело и точно окутал его тяжелой одеждой, похожей на шитую золотом массивную сутану патриарха, захотелось спать, руки отказались повиноваться. Я находился в подземном ходу каких-нибудь десять минут, но абсолютная темнота, глухая тишина и холод словно вырвали меня из реальности привычного мира.

    Вдруг сверху донеслась чуть слышная музыка. Я без труда узнал орган большого зала. Это значило, что до малого святилища осталось совсем немного. Звуки вернули меня к привычной действительности. Я оторвался от пола и двинулся вперед.

    Малый зал был закрыт для посещений. Мой отец и старший брат чистили пол, тщательно выскребая черные полоски грязи, собравшиеся между мраморными плитами. Без опаски я нащупал щеколду, с трудом отодвинул ее. Футляр со свечой полагалось поставить в небольшую нишу, вырубленную с правой стороны на уровне колена. Но в тот раз вместо футляра я принес с собой деревянную чурку таких же размеров. Запрятав ее в нишу, я вложил пальцы обеих рук в специальные выемки с обеих сторон камня и потянул его на себя. Он даже не шелохнулся. Я попробовал еще раз. Тот же результат. Всякого рода мысли закружились в моей голове. Если бы не предупреждение отца, что камень очень тяжел, и его совсем не просто сдвинуть с места, я бы решил, что забыл какую-нибудь из процедур.

    Собравшись с силами, я рванул со всей мочи. Камень дрогнул. Еще и еще, и, наконец, в кромешной темноте вспыхнула узкая полоска - в ход проник свет из храма. Обдирая в кровь пальцы, я оттащил камень и передвинул его налево, в специальное углубление. Заглянув в образовавшуюся дыру, я увидел плоскую поверхность алтаря, дымящиеся благовония, желто-красные язычки святого огня, переплетения фигур на решетке, а над ними лицо патриарха. Он одобряюще улыбнулся, и я понял, что справился с заданием.

    Вставить камень обратно оказалось куда проще, чем вытащить. Успех придал мне сил, и задвинув на место щеколду, я почувствовал себя совершено бодрым. Когда глаза привыкли к темноте, и сияющий квадрат проема перестал светиться перед мысленным взором, я начал свой путь домой. Сужения показались теперь чуть ли не друзьями; пробираясь сквозь них, я ласково прикасался кончиками саднящих пальцев к стенам и прощался, до следующего раза. Сколько моих предков проползло, подобно мне, через эти каменные загустья, сколько света и добра подарили людям эти мрак и холод.

    В день смерти Основателя, первый мой день нисхождения святого огня, все прошло гладко и быстро. Даже камень я сумел отодвинуть, не ободрав пальцы. Правда, мышцы рук болели после этого несколько дней. Все мужчины нашего рода не отличаются физической силой, мы низкорослые, сухие и очень стройные. На протяжении веков нам подбирали жен миниатюрного телосложения, чтобы рожденные ими дети могли без труда пробираться сквозь каменные теснины. Кроме того, начиная с года мальчиков поят специальным отваром: молоко, крепко заваренное особым сбором. Состав трав, их пропорция и количество, также тайна нашего рода. Юноша перестает его пить только после того, когда служение переходит к его младшему брату.

    Несколько последующих лет тянулись очень медленно, в юности все кажется нескончаемо длинным, я рос, набирался знаний, узнавал мир. Конечно, главным днем года был для меня день смерти Основателя. Пробираясь через толпы паломников, наводняющих в предпраздничную неделю наш город, я совсем по-другому смотрел на стариков, убеленных сединами мудрости, взрослых, самоуверенных мужчин, на прочно держащихся за жизнь женщин, на их детей, празднично наряженных и с нескрываемым презрением взирающих на мою скромную одежду. Лицевая сторона мира представлялась теперь не то, чтобы обманом, но скорее напоминала театральный занавес, с нарисованными на нем озером, плакучей ивой, белоснежными лебедями, пухлыми овечками и прекрасной девушкой играющей на свирели. Только наивный чудак мог принять этот лубок за подлинную картину.

    Мысли, что будет после того, когда мое тело перестанет протискиваться через извилины лаза, я гнал от себя подальше. К чему тревожиться о грядущих неприятностях? Будущее, такое, каким оно представало в судьбе моего отца и старших братьев, не радовало. Их самый высокий час остался далеко за плечами, впереди ждала работа при святилище, стрижка газонов, покраска стен, заготовка дров. Не спорю, любая работа в храме свята, но меня такое будущее совсем не привлекало. Может быть, именно поэтому я и старался думать о нем поменьше.

    И вот, этот день настал. Проделывая, - в который раз! - путь от каморки с инструментами до алтаря, проверяя, все ли готово, и главное, готово ли мое тело к главному дню, я с ужасом ощутил, что сквозь два сужения протискиваюсь на пределе возможностей. В одном из них мне даже пришлось снять рубашку и, царапая кожу об острые кромки камня, буквально продираться, выдохнув воздух до последней капли. Если бы я замешкался еще на несколько секунд, то просто бы задохнулся: камень облегал меня плотнее хорошо сшитого платья, не оставляя возможности вздохнуть. Я никому не рассказал о случившемся, но стал искать выход из создавшегося положения.

    Моя первая мысль была расширить проход. Проклиная свою недогадливость и сожалея о годах, за которые можно было бы спокойно обработать все сужения, я уже принялся подыскивать долото и молоток, когда вдруг сообразил, почему таким простым способом решения проблемы не воспользовались мои предшественники.

    В храме всегда есть люди. Двадцать четыре часа в сутки не затихают благодарственные молитвы, паломники со всего света принимают с алтаря святой огнь, рассматривают богатое убранство залов, просто отдыхают, расположившись на широких скамьях вдоль стен. Само нахождение в стенах святилища считается благотворным, поэтому многие стараются провести здесь ночь. Удары долотом по камню, несомненно, привлекут чье-либо внимание, а для того, чтобы расширить все сужения, таких ударов понадобятся многие сотни, если не тысячи.

    Тогда я почти перестал есть и принялся тренировать дыхание, пытаясь задерживать его на возможно больший промежуток времени. Мои усилия принесли плоды: за три недели, остававшиеся до нисхождения огня, я похудел на несколько килограммов и научился обходиться без воздуха около минуты. Узости я преодолевал в два приема: сначала просовывал ноги, а потом резко выдыхал воздух и отталкивался руками. Мешал только деревянный брусок, соответствующий футляру со свечой, но и тут я приспособился, привязав к нему веревочку. Оказавшись по другую сторону сужения, я аккуратно подтягивал его к себе. Пол в лазу был ровным, хорошо утоптанным ногами моих предшественников, поэтому брусок нигде не зацеплялся. На ближайший день поминовения проблема была решена, но дальше, что делать дальше?

    Убегать от мыслей теперь было некуда, и чем дольше я предавался размышлениям о своем будущем, чем горше становилось у меня на душе. Все происходящее потихоньку представало в совсем ином свете. Уже без всякой гордости я думал о поколениях своих предков, сгорбленных и щуплых, с узкой грудной клеткой, вспоенных ослабляющим отваром, жизнь которых была посвящена продолжению обмана. Пусть святого, пусть во имя счастья человечества, но обмана.

    А нам, что принес этот обман моей семье? Каждому, кто хоть раз спускался в подземелье, традиция запрещает выходить за пределы храма. Наша жизнь ограничена стенами внешнего двора; я ни разу не был в лесу, не купался в реке. Я не знаю, что такое море, о чем шепчут сосны на опушке бора, как поет иволга в скошенных лугах. Я не смогу учиться, получить профессию и заняться любимым делом, не смогу жениться на приглянувшейся девушке. Мой удел - до конца дней выполнять черную работу, и вырастить сыновей, которых ждет такая же участь. И все это ради ползанья в кромешной тьме по обжигающе холодным камням, и нескольких секунд радости, когда от тоненького язычка свечи на алтаре занимается пламя.

    Надо сказать, что помимо футляра со свечой я брал с собой коробок обыкновенных спичек, ведь огонь мог погаснуть, а возвращаться обратно и зажигать новый могло не хватить времени. Правда, со мной такого не случилось ни разу, но ведь могло. А если бы я забыл спички, или, если бы они отсырели? Что бы случилось тогда? Как бы отреагировали миллионы верующих на отсутствие святого огня?

    В какой-то момент я перестал терзать себя этими вопросами. В конце концов вера в Основателя не поколеблется, даже если прекратится чудо огня. Скорее наоборот, она станет еще крепче, ведь в убеждениях, постоянно подкрепляемых чудесами, есть некоторая фальшь. Настоящая вера должна существовать сама по себе, вне сверхъестественных происшествий или даже вопреки им.

    Кроме того, я был уверен, что патриарх и святые отцы несомненно найдут этому какое-нибудь убедительное объяснение. Скорее всего, оно уже давно приготовлено и дожидается своего часа в одном из ящичков патриаршего секретера. А вот мою жизнь и жизнь моей семьи это событие может сильно изменить. Как и в какую сторону, я пока не понимал, но необходимость в такой перемене ощущал все сильнее и сильней.

    Своего пика эта необходимость достигла в день поминовения смерти Основателя. Уже спускаясь в лаз, я твердо знал, что сегодня чудо нисхождения не произойдет: свеча в футляре погаснет, а взятые спички окажутся сырыми. Я понимал, что меня могут назвать предателем, перечеркнувшим столетия верности и чести, но моя правда, понятая мною истинная картина мира, казались важнее, чем все обряды и заветы. Есть души, предназначенные для высокой цели, им дано многое и спрос с них особый. Сегодня я попробую изменить ход истории, какой бы высокой ни оказалась моя личная цена.

    До последней минуты все происходило как обычно. Задолго до двенадцати я оказался на месте, отодвинул щеколду и сдвинул с места камень. После первого удара колокола я перетащил его в нишу, открыл футляр и несколькими энергичными выдохами загасил свечу. Спички я с вчера оставил за окном, упрятав под выступом подоконника, и ночная влага надежно пропитала серные головки.

    Десятый удар, одиннадцатый. Напряжение, царившее в храме, передалось и мне. Сердце колотилось, пальцы рук, лежавшие на кромках проема дрожали.

    Двенадцатый.... Несколько секунд гробовой тишины, а затем истошный вой ужаса. По традиции прекращение святого огня означает начало конца света. Дурачье в праздничных одеждах, набившееся в храм, решило, что он наступит прямо сейчас. Я потянулся за камнем, чтобы вернуть его на место, и замер. С противоположной стороны алтаря донесся скрежет, одна из мраморных плит сдвинулась с места, из образовавшейся дыры высунулась тонкая рука с горящей свечой и подожгла щепки. Пламя, словно ожидавшее прикосновения дрожащего язычка, вспыхнуло сразу, заплясало, выбрасывая вверх трепещущие листики, и вопль ужаса в большом зале мгновенно сменился бурными криками радости.

    Рука исчезла. Плита встала на свое место, а со стороны входной двери послышался звук отпираемого замка.

    Я быстро передвинул камень, закрыл щеколду и в изнеможении опустился на пол. Сияющий проем еще стоял перед моими глазами, тоненькая рука, с характерной тимхской татуировкой вокруг запястья еще совершала в нем свое мгновенное движение, но я уже знал, что моей жизни пришел конец. Возвращаться назад я не хотел, будущее рисовалось мне адом без прощения и надежды. Я стремительно пополз к выходу, втиснулся в первое сужение, выдохнул воздух, продвинулся до середины, и, широко раскинув руки и ноги, предоставил природе сделать свое дело.

    Очнулся я тут, за столом, перед почтовым ящиком под головой дракона. Это письмо сильно утомило меня, заканчиваю, хочу верить, что мой следующий сон окажется не таким ужасным и утомительным.

    До свидания, дорогие мои,

    любящий вас - сын.




    Письмо девятое

    Дорогие мои!

    Время кончается. Я чувствую это всем сердцем, всей душей, и всей силой своей. Каждый поворот шеи, хруст пальцев, биение сердца говорит, нет, кричит, вопиет - твое время подходит к концу. Я не знаю, что означает для меня конец времени, что случится со мной дальше. Но оно надвигается, страшное в своей неумолимости чудовищное нечто, и мое тело трепещет, понимая неизбежное раньше, чем разум. Наверное, я должен раскаяться, но в чем? Возможно, от меня ждут мольбы о милосердии, но к кому ее обратить? Мой мир ограничен комнаткой, столом, листками бумаги на столе, черной щелью почтового ящика и снами. Надежда увидеть вас, мои дорогие, почти ушла, только серая паутинка еще тянется, тщиться связать прошлое и настоящее, переплести явь с грезами. Я должен понять, обязан немедленно разобраться, в чем смысл этих сновидений, что мне показывают, чему хотят научить.



    Батюшка Анхель подошел к берегу реки, тяжело вздохнул и оттянул пальцами воротник сутаны. Прохлады не было, воздух над полувысохшей рекой ничем не отличался от жаркого киселя, заполнившего улицы городка. Середина зимы, а дождей все нет. Земля растрескалась, вялый утренний дождичек исчезает в щелях серыми струйками, похожими на мышиные хвосты. Если так пойдет дальше, маис не взойдет и наступит голод.

    На той стороне речки застрял в кустах дохлый осел. Течение, слишком слабое, чтобы вырвать его из колючек, вяло покачивало раздувшийся труп. Тяжелое зловоние мешало дышать. Батюшка с отвращением выдохнул, достал из кармана платок, и прижал к носу.

    Алькальд неслышно подошел сзади и, прикоснувшись к плечу батюшки Анхеля, вежливо кашлянул.

    - А, это вы, - батюшка, не глядя, осенил склоненную фуражку крестным знамением. - Распорядились бы насчет падали.

    Алькальд подошел к баобабу на берегу реки. Под его сенью уютно расположился стол и две скамейки. Пеоны, сидевшие за столом в одних майках и заношенных до черноты подштанниках, сдвинув на затылки сомбреро, резались в домино.

    - Бутылку спирта, тому, кто принесет мне уши осла, - негромко сказал алькальд.

    Стук костяшек прекратился.

    - Две бутылки, по одной за каждое ухо.

    -Лады. Закончим партию и мигом.

    Алькальд вернулся к батюшке.

    - По всей префектуре дожди, - сказал он, подковыривая носком сапога камешек. - В Ростове наводнение, эвакуируют заречье. А у нас.....

    Он с ожесточением пнул камешек. Тот сорвался со своего места, чиркнул по зеленой поверхности воды и с бульком утонул.

    - Надо что-то делать, батюшка.

    - Что вы имеете в виду?

    - Вы знаете.

    Батюшка тяжело вздохнул сквозь платок.

    - А разрешение из префектуры?- спросил он. Через плотную ткань голос звучал глухо, точно при плохой телефонной связи.

    - За этим дело не станет.

    Батюшка снова тяжело вздохнул.

    - Без эпифании не обойтись, - сказал алькальд и потрогал ячмень на глазу.

    - Компресс из мочи не пробовали? - спросил батюшка Анхель.

    Алькальд брезгливо поморщился.

    - Тогда терпите, пока не нарвет.

    - Батюшка, решайтесь.

    - Без официального утверждения я не согласен.

    - Хорошо. Следуйте со мной.

    Алькальд круто повернулся и двинулся к центральной площади. Батюшка Анхель, поддергивая на ходу сутану, пошел следом.

    Они шли мимо покосившихся деревянных заборов, с выведенными черной краской грубыми ругательствами, вдоль канав, заполненных спекшейся от жары грязью. Засохшие подсолнухи свешивали через плетни побуревшие головы. Мальчишки, гонявшие посреди мостовой тряпичный мяч, почтительно расступались, а женщины, в ночных сорочках, допивавшие на подоконниках первую чашку кофе с утренней сигаретой, провожали их долгими взглядами.

    Выйдя на площадь, алькальд отвесил поклон золоченому куполу ашрама и двинулся к зданию почты. Телеграфист Хулио, по прозвищу "Ахулиж" самозабвенно приник к ключу. Когда работы не было, он передавал своей знакомой телеграфистке из Рязани, какое-нибудь художественное произведение.

    - Что сегодня?- спросил алькальд.

    - Недобрый час Маркеса.

    - И не скучно?

    - Не-а, - Ахулиж весело сверкнул глазами. - Ей нравится. А мне все равно, лишь бы без дела не сидеть.

    Алькальда вытащил из внутреннего кармана кителя тщательно сложенный листок бумаги, расправил его и передал телеграфисту.

    - Передай прямо сейчас.

    Ахулиж пробежал глазами листок, побледнел и вопрошающе посмотрел на батюшку.

    - Передавай, - повторил алькальд.

    Батюшка Анхельм прикрыл веки в знак согласия. Ахулиж пригнулся к ключу и с бешеной скоростью простучал текст.

    - Когда придет ответ, немедленно извести меня, - сказал алькальд. - В любое время. Понял?

    - Понял, - повторил Ахулиж. Кадык на его длинной, заросшей блестящими черными волосами шее, неровно дергался. - Известить в любое время.

    Выйдя из здания почты, они распрощались. Осенив алькальда крестным знамением, батюшка побрел навещать нуждающихся в духовном утешении. Алькальд подошел ко мне.

    Я сидел на парапете, в тени пальмы. Пальма была старая, в ее обширной кроне резвилась целая ватага обезьянок. Время от времени они бросали в прохожих обломки волосатой коры и отвечали на проклятия истерическими воплями.

    - Иди в ашрам, - приказал алькальд.

    - А если не пойду? - спросил я.

    - Тогда тебя понесут, - ласково улыбаясь, пообещал алькальд. - На кладбище.

    Мы вошли под арку центрального входа. Ашрам выстроили лет сто назад, его огромная колокольня возвышалась над городом, точно грозный, указующий в небеса перст. Десятки лет жители определяли время по тяжелому перезвону башенных часов. От арки к зданию вела небольшая, обсаженная липами, аллея. Она заканчивалась мраморной чашей со святой водой. В чаше, раскинув лапки, будто купальщица, плавала на спине дохлая мышь.

    - Внутрь, - сказал алькальд.

    Внутри было сумрачно и тихо. Лучи солнца, пробиваясь через витражи с житиями святых, покрывали пол тусклыми цветными полосами. В углу распростерся на молитвенном коврике безработный пеон. Хоть время утреней мессы давно прошло, он истово бил поклоны, оттопыривая тощую задницу. Голые ступни, упиравшиеся пальцами в коврик, вздрагивали при каждом поклоне.

    Мы сели на скамью прямо под кафедрой, с которой батюшка Анхель произносил воскресные проповеди.

    - Чтобы покончить с засухой нужна эпифания, - еле шевеля губами, произнес алькальд.

    - Назад в средневековье? - спросил я.

    - Все жители нашего города живут в освященном церковью браке, - продолжил алькальд, не обратив на мои слова никакого внимания. - Уровень преступности самый низкий в префектуре. Богослужения справляются вовремя и в должном объеме. Почему же засуха только у нас?

    - Не знаю, - сказал я.

    - Я подскажу, - обнадежил алькальд. Он поправил фуражку с высокой тульей и привычным движением пробежал сверху вниз по пуговицам кителя.

    - Группа радетелей истиной веры, - как вы себя называете, - существует только в нашем городе. После долгих размышлений мы пришли к выводу, что причина засухи кроется в деятельности вашей секты.

    - Мы не секта, - попробовал возразить я, но алькальд прервал меня властным жестом.

    - Сейчас говорю я. Итак, причина засухи - ваша секта. Ее глава, бывший студент Казанского университета Исидор, человек не здешний. В отличие от всех остальных членов секты. Я не ошибаюсь?

    Он посмотрел на меня с лукавым самодовольством. Наверное, так глядит кошка, выпустив на несколько секунд из своих лап затравленную мышь.

    - Не ошибаюсь. Так вот, мой дорогой, жители нашего города выбрали тебя для великой миссии - начать эпифанию.

    Я не поверил своим ушам.

    - Да, да тебе не послышалось. Завтра во время сиесты, отряд ОМОНА окружит развалюху, в котором вы проводите собрания. Я, вместе с батюшкой Анхельмом, войдем внутрь. Не одни, конечно, сначала в него ворвутся бойцы. Батюшка произнесет надлежащий текст, а ты, именно ты, начнешь эпифанию.

    Я отрицательно покачал головой.

    - Не смогу.

    Алькальд доверительно положил руку на мое плечо.

    - Не журись, парень! Ты же свой, из городка. Наши с тобой деды и прадеды веками ложились в сельву, удобряя ее своей кровью и телом. Нам есть что защищать, о чем заботиться и где умирать. А этот, перекати поле, сегодня здесь, завтра там. Сучье племя агитаторов. Вечно им неймется, точно проклятие гонит их из города в город, из страны в страну. И ты его защищаешь?

    - Не могу, - повторил я. - Не могу.

    - Мы дали им приют, кормим своим хлебом, даем дышать нашим воздухом.

    Алькальд снял руку с моего плеча и широким жестом обвел ашрам. Можно было подумать, будто воздух городка - один из пунктов отчетной ведомости, которую он ежемесячно отправляет в префектуру.

    - А я и не знал, что Исидор у вас на ставке.

    - Что? - лицо алькальда вытянулось.

    - Ели вы кормите его своим хлебом, значит, он получает жалованье из полиции.

    Алькальд усмехнулся.

    - Шутки шуткуешь. Шутник. Ну-ну. Раз ты упорствуешь, мне придется обнародовать, что твой отец хранил на заимке в сельве. Не вздрагивай. Вы думали, что об этом никто не знает? А я знаю. Я все про вас знаю. И не только про вас. Как только мой рапорт достигнет префектуры, твоей семье придется худо. Весьма худо. И дать делу задний ход уже никто не сможет.

    Меня бил озноб. Но как он узнал, от кого?! Неужели один из моих братьев предатель? Не может быть!

    - Может, может, - сказал алькальд, словно отвечая на мой вопрос. - Пока живем, все может быть. Вот когда перестаем, тогда, действительно возможности кончаются. В твоих руках, мой дорогой, не только собственная жизнь, ты ведь тоже замешан в этой истории, но и всей семьи. Вот решай, что для тебя дороже, судьба едва знакомого проходимца, или отец, мать братья, сестры. Ох, что делают конвоиры с девушками на этапе и в лагере!

    Он цокнул языком и сладострастно усмехнулся.

    - После этого они, как правило, даже не подают прошение о помиловании. Наоборот, просят скорейшего приведения в исполнение. Итак... - он вопрошающе взглянул на меня.

    Я едва заметно кивнул. Слезы катились из моих глаз, сердце разрывалось на части. Но кто бы устоял перед таким выбором!? Кто, покажите мне этого праведника, и плюну ему в лицо!

    - Ну, вот и поладили, - сказал алькальд. - Учти, услуг я не забываю. После завершения эпифании перед тобой, человеком, доказавшим свою преданность, откроются новые перспективы.

    Он хлопнул меня по колену и встал. Мы вышли из ашрама. Мышь утонула и, словно заснув, боком лежала на дне чаши. Алькальд молчал, только за воротами, раскуривая тонкую сигару из дешевого доминиканского табака, как бы нехотя, произнес.

    - О нашем разговоре никто не должен знать. Эпифания ведь начинается стихийно, не так ли?

    Я промолчал. Он бросил спичку к моим ногам, выпустил клуб вонючего дыма, и пошел через площадь.

    Подойдя к реке, алькальд остановился возле стола, за которым утром пеоны играли в домино. Сейчас на нем валялись огрызки хлеба, чешуя и кости от сушеной рыбы. Пустые жестянки с пивом стояли на земле. Четыре плотно закусивших пеона молодецки храпели под деревьями. Алькальд подошел к одному из них и носком сапога легонько пнул его в бок. Пеон резко сел, и выхватил из кармана огромный складной нож. Увидев обидчика, он смутился и моментально спрятал нож обратно в карман.

    - Надеюсь, запах падали не помешал вашей трапезе? - вежливо поинтересовался алькальд.

    - Не-а, - мотнул головой пеон. - Но только после того, - указал подбородком на противоположную сторону реки, - без пива кусок в горло не лез.

    - И чем вас так поразил мертвый осел?

    - Это не осел, - сказал пеон. - Это дракон.

    - Драконов не существует, - алькальд укоризненно покачал головой. - Они появляются только после второй бутылки спирта. А вы не получили даже первую.

    - Это дракон, - настаивал пеон. - В точности, как на картинках. Крылья, точно у летучей мыши, зубастая пасть, и хвост.

    - Может, это просто большая летучая мышь? - предположил алькальд.

    - Не-а, клыки у него волчьи, а когти медвежьи. Да поезжайте и смотрите сами. А я больше туда ни ногой.

    - Хорошо, - согласился алькальд. - Завтра с утра и поеду. А повезешь ты. Понял?

    - Понял, - угрюмо пробормотал пеон. - Как не понять.



    Креолка Авдотья заперла за мной калитку и двинулась по дорожке, ведущей к дому. Я последовал за ней. Бедра и задница Авдотьи, туго обтянутые цветастой тканью, совершали движения, не имеющие ничего общего с ходьбой. На пороге кухни Авдотья обернулась и окатила меня зазывающим взглядом.

    Вдова Монтойя лежала в гамаке, прикрыв лицо фиолетовым платком. Гамак тихонько покачивался, вдова спала. Стараясь не шуметь, я прошел в сад и принялся за работу. После смерти мужа на заготовках кукурузы, вдова Монтойя повернулась на цветах. Ее маленький садик был засажен до последнего сантиметра земли всякого рода диковинными растениями. Весте с настурциями, левкоями, хризантемами, тут цвели мальвы и кошачьи коготки. Вьюнки обвивали бугенвилию, розы соседствовали с обыкновенной полевой ромашкой. Все это необходимо было поливать, окучивать, и содержать в образцовом порядке.

    Платила вдова сущие гроши, но зато Авдотья три раза в неделю кормила меня роскошным обедом и перед уходом вручала увесистый сверток с бутербродами. Ими я и питался до следующего обеда. Авдотья упорно предлагала утолить и другой голод, но я под разными предлогами уклонялся. Учитель, тот, кого алькальд так фамильярно обозвал студентом Исидором, давно объяснил нам, что женщина заземляет и гнобит душу.

    - Взлететь можно только на чистых крыльях, - постоянно повторяет Учитель. - Написано в двенадцатой саре: "Отдались от зла, и твори добро". То есть, сначала человек должен уйти от всего, мешающего полету души, а лишь потом отрываться от земли.

    Мы, его ученики, пока находимся на первой стадии. Учитель каждую неделю подводит итоги, рассказывает каждому, насколько тот продвинулся. И я не хочу, чтобы грубая чувственность похотливой самки отбросила меня назад.

    Работу в саду я знаю и, не мешкая начал собирать опавшие лепестки. Засуха не коснулась садика вдовы Монтойя, деньги на воду для полива она не жалеет. Могла бы и садовнику надбавить пару песо.

    Хлопнула калитка. Выглянув из-за куста левконои, я увидел сутану батюшки. Перед ним шла Авдотья. Ее бедра вели себя вполне нормальным образом. Батюшка тяжело опустился в кресло-качалку рядом с гамаком и откинул голову на подушечку, привязанную к изголовью.

    В городе поговаривали, будто батюшка Анхель спит с вдовой Монтойя. Он действительно часто приходит к ней, и они подолгу ведут задушевные беседы, но не более. Любовников всегда выдают мелочи, которые им кажутся незаметными, а на самом деле бросаются в глаза. Красноречивые взгляды, якобы случайные прикосновения, румянец на щеках, волнение в голосе. Ничего похожего между вдовой и батюшкой не происходило. Вообще-то мне все равно, пусть кто хочет, с тем и спит, лишь бы меня не вовлекали в свои игры.

    Вдова немедленно проснулась, откинула платочек и завела с батюшкой длинную беседу о трудной борьбе со слабостями и пороками рода человеческого.

    - Наш ашрам в апостолической префектуре самый запущенный и бедный, - бубнил батюшка Анхель. - Колокола треснули, по амвону бегают мыши, молитвенные коврики прогнили. И все потому, что все свое время и силы я отдаю насаждению морали и добрых нравов.

    -Да, да, - поддакивала вдова, - чистота веры и соблюдение приличий в нашем городке держатся только на вас. Да-да.

    Они так поболтали еще минут пять. Их голоса отчетливо разносились по саду и я, даже укрытый за кустами шиповника, различал каждое слово.

    - Батюшка, - спросила вдова, - что будет, батюшка? Еще полтора месяца и зима закончится. Я с ужасом думаю о злополучной доле наших добрых пеонов. А их дети, - она тяжело вздохнула. - Боже правый, что ждет эти несчастные создания!

    - Все будет хорошо, - отозвался батюшка Анхель. - Спасение Божие приходит мгновенно. Вот увидите, скоро все образуется.

    - Вам что-то известно? - насторожилась вдова.

    - Да.

    - Так расскажите, расскажите же, святой отец!

    Батюшка Анхель понизил голос.

    - Алькальд запросил разрешение на эпифанию.

    - Ох! - воскликнула вдова.

    - Виновник уже найден. Зловонный волк в шкуре невинной овцы. Как ловко он водил нас за нос! Но алькальда не проведешь!

    - Не проведешь! - эхом отозвалась вдова.

    - Завтра, во время сиесты, мы ворвемся на собрание нечестивых, - батюшка перешел на шепот, но даже шепот звучал в тишине сада, словно колокола во время воскресной мессы. - Наш человек предупрежден, он подзовет к себе негодяя и начнет эпифанию.

    - Боже правый! - воскликнула вдова. - Я, кажется, начинаю понимать, о ком идет речь. Какая неблагодарность! Какое низкое коварство! Ну что ж, в час добрый!

    - В добрый час, - повторил батюшка Анхель.

    Уснуть в эту ночь мне не удалось. Я бродил по городку, надеясь, что усталость принесет забвение, но тщетно. Омерзительный запах падали господствовал повсюду, даже в апельсиновом саду на окраине невозможно было избавиться от смрада. Такое же зловоние царило в моей душе. Я ненавидел себя, презирал собственную слабость, неумение найти выход. Проще всего было бы убежать, скрыться. Но сестры... сестры, что станет с ними!? Это животное, эта кровожадная тварь в человеческом облике - алькальд, - не успокоится, пока не выполнит обещанного. Я знаю его много лет, для него не существуют ни мораль, ни доброта, ни милосердие. Он пройдет по нашим трупам, не моргнув глазом.

    К дому собраний я добрался полностью вымотанным. Сел в углу, прислонившись спиной к теплой стене, вытянул ноги и приготовился к самому худшему. Учитель начал говорить. Каждый день он рассказывал какую-то часть учения, некоторые записывали, но большинство учеников, подобно мне, просто внимали, впитывая его слова, словно пересохшая земля капли дождя.

    - Истинно говорю вам: жизнь человека не более, чем подготовка к смерти. Ад существует, и он находится здесь, на земле. Лишь за сияющим порогом смерти мы познаем настоящее блаженство, настоящее отдохновение, настоящий покой и настоящую духовную работу. Наш мозг - огромное вместилище, гигантская кладовая. Ученые до сих пор не могут понять, для чего человеку такой огромный мозг, ведь мы используем только десятую его часть. Истинно говорю вам: память, это и есть мы. Память, это личность, это человек. Не бренное тело, а вечная память. Наш мозг запоминает все, что происходит: от первого вздоха до посмертного хрипа. И там, наверху, после того, как оболочка завершила свой путь, начинается анализ. Мы словно оказываемся в маленькой комнатке, где перед мысленным взором, но с очевидностью яви, проплывают все события нашей жизни. И не только последней, но и предыдущих, всех наших воплощений, от камня, до растения.

    У каждой души есть изъян, болезнь, которую ей необходимо преодолеть. Истинно говорю вам: пока не поймет душа, что же предстоит исправить, будет скитаться она из тело в тело, из воплощения в воплощения. Подсказок нет, каждый должен осмыслить сам. Всякий раз после смерти душе показывают бесконечный, тягостный фильм, и если она осознала изъян, просветлела, то направляют в последнее воплощение, в котором ей предстоит доказать делом, что урок выучен.

    Есть души, предназначенные для высокой цели, им дано многое и спрос с них особый. Словно айсберги, проплывают они через житейские моря, и утлые скорлупки недостойных расшибаются о глыбу их ледяного спокойствия. Но горе тем, кто получил многое, а воспользовался малым. По лености, глупости или в силу эгоистических побуждений. Такой айсберг переворачивается; летит вниз гордо вознесенная глава, и разлетаются в пыль алмазные льдины.

    Часы на колокольне ашрама пробили три. Учитель остановился и посмотрел на меня.

    - Возлюбленный брат мой, - вдруг произнес он, протягивая руку. - Я вижу, тебя обуревают сомнения. Печать страдания лежит на твоем лице. Подойди, сядь рядом. Ненастную погоду лучше преодолевать рядом с друзьями.

    Сгорая от стыда, я поднялся со своего места и сел на пол возле Учителя. Он никогда не обращался ко мне такими словами. Сколько я мечтал о его внимании, как добивался, как вымаливал его. Тщетно. И вот, именно сейчас, когда я приготовился совершить ужасное, он протянул мне руку. О, благородная душа! Если бы ты только знал, кому ты ее протягиваешь!

    В этот момент раздался громовой удар и ветхая дверь, криво висевшая на петлях, с грохотом вылетела. В комнату, с автоматами наперевес, ворвались человек десять в черных масках и пятнистой форме ОМОНа.

    - Руки, - прорычал один из них, - руки за голову.

    Все моментально выполнили приказание, и только Учитель остался сидеть в безмятежной позе. Сквозь дверной проем, не спеша, вошел батюшка Анхель, а за ним алькальд. Батюшка откашлялся и степенно начал оглашать текст, предваряющий начало эпифании. Я никогда не присутствовал при совершении этого обряда, но столько слышал о нем, учил в школе и читал во всякого рода брошюрках и популярных изданиях, что почти дословно знал текст, произносимый батюшкой. Лица учеников покрылись смертельной бледностью. Они тоже поняли, что сейчас должно произойти, и каждый задрожал, подозревая в себе будущую жертву. Спокойными оставались только двое, я и Учитель. Я, поскольку знал, на кого падет выбор, Учитель из-за просветленного состояния души. Батюшка кончил и два раза взмахнул кадилом. Запах душистого ладана наполнил комнату. Я посмотрел на Учителя и к своему ужасу увидел, как тот начинает клониться ко мне, вытягивая для поцелуя губы. В моей голове точно молния сверкнула, и картина происходящего вдруг сложилась, как детская мозаика. Силы света, так вот кого имел в виду батюшка Анхель! А я-то, глупец, наивный доверчивый придурок! Что-то содрогнулось глубоко внутри меня и, почти не понимая происходящего, я резко дернулся, оказавшись с другой стороны Учителя, и, прильнув губами к его щеке, начал обряд эпифании.

    Снова, словно воскрешая прошлое, над городком зазвенела труба. Ее чистые, высокие звуки уходили под самое небо и, отражаясь от низко висящих облаков, возвращались на землю, пробуждая души к смирению. Три раза прозвучала труба и жители городка, и не верящие своим ушам поспешили к полицейскому участку.

    - Смерть! - воскликнула вдова Монтойя, видя, как распахиваются окна двери и люди отовсюду бегут на площадь. - Пришла смерть!

    Она не выбежала из дома, подобно простолюдинам, а, помня о своей принадлежности к аристократии городка, отправила кухарку Авдотью разузнать подробности. Креолка поспешно сбросила фартук, повязала вокруг бедер зеленый шелковый платок, сменила гребень в густых, угольно-черных волосах, и вышла на улицу. Вернулась она спустя три четверти часа, раскрасневшаяся, с репьями, прилипшими к платку.

    - Где ты валялась? - сурово спросила вдова, указывая на репьи.

    - К забору прижали, - счастливо улыбаясь, ответила Авдотья. - Народу набежало, точно цирк приехал.

    - Так что произошло? - стараясь не выдать волнения, спросила вдова нарочито ровным голосом.

    - Эпифания! - воскликнула креолка, меняя выходной гребень в волосах на рабочий, и повязывая фартук. - Сегодня в пять перед ашрамом. Шествие начнется от участка. Алькальд приказал всем принять участие. Тот, кто откажется, будет заподозрен в сочувствии и содействии.

    - Сочувствии, - хмыкнула вдова. - Хоть известно, кому?

    - Да, пойман глава сатанинской секты. Бывший студент Казанского университета. Скрывался у нас несколько месяцев и успел охмурить нескольких легковерных дурачков. Говорят, будто они поклонялись свиной голове, приносили в жертву кошек и..... тут Авдотья прыснула и прикрыла рот подолом фартука.

    - Говори уже, говори.

    - Пили менструальную кровь!

    - Фи, какая гадость, - вдова поджала губы и подошла к окну. На площади, прямо напротив ашрама группа пеонов под присмотром двух полицейских возводили из досок и бревен какое-то сооружение.

    - А ведь кошек действительно стало меньше, - сказала вдова Монтойя, подходя к шкафу. Предстояло решить, в чем пойти на церемонию. Решение, прямо скажем, не из легких. Внимательно пересмотрев гардероб, она выбрала черное строгое платье с длинными рукавами, освежив его белой кружевной косынкой. Если надеть только черное, это могут воспринять как знак траура, скорби по преступнику. Белая косынка вносила элемент праздника, ведь эпифания, помимо всего прочего, еще и праздник веры и намекала на санбенито, в котором повезут преступника. Из тех же соображений, вдова пришпилила к черной шляпке с вуалью пурпурную розу, намек на очищающую силу пламени. Туфли оказались слегка перепачканными в грязи, Авдотья положила их в коробку не вычищенными. Вдову позвала креолку и долго выговаривала, держа в руках картонку с грязными туфлями. Служанка покорно кивала, но, судя по блеску глаз и рассеянной улыбке, то и дело пробегавшей по губам, ее мысли витали где-то далеко.

    На колокольне ашрама пробило четыре с четвертью. Время матэ. Что бы ни произошло, жизнь должна идти своим чередом. Привычки, вот что привязывает человека в реальности этого мира. Не обладай они такой могучей властью над нашими характерами, обстоятельства и беды уносили бы душу Бог весть в какие края. Отставя мизинец, вдова осушила два калабаса, бесцеремонно посвистывая помпильей. Авдотья наготове стояла у самовара, ожидая сигнала заварить еще порцию.

    - Достаточно, - сказала вдова, промокая уголки губ. - Переоденься, и пойдем.

    Авдотья резко повернулась. Ее широкая юбка взметнулась, показав крепкие коленки и атласно блестящую кожу икр.

    - Ох, если бы у меня сейчас были такие упругие ножки, - вздохнула вдова Монтойя, но тут же подавила в себе приступ дурного влечения, и поднялась из-за стола.

    Уже за полчаса до начала эпифании все жители городка выстроились вдоль улицы, ведущей от полицейского участка к площади перед ашрамом. Площадь тоже была заполнена народом. В толпе шныряли мальчишки, продававшие ледяной лимонад и мелко нарезанную мякоть кактуса, увеличивающую слюноотделение. Ровно с пятым ударом колокола двери участка распахнулись, и на пороге показался алькальд в белой парадной форме. Он оглядел улицу, со вздохом потрогал пальцем ячмень на глазу и, отойдя в сторону, дал знак полицейским. На пороге участка показался Исидор. От горла до пяток его закрывал белый балахон с вышитыми андреевскими крестами - санбенито. Руки были скручены за спиной. Двое полицейских вели, придерживая за локти.

    Спустившись по ступенькам, полицейские подняли Исидора, усадили на тележку, и хлестнули запряженного в него ослика. Ослик дернул ушами, и медленно переставляя копыта, двинулся вдоль улицы. На несколько секунд воцарилась тишина, а потом какой-то пеон выдвинулся из толпы и смачно харкнув, посадив на щеку Исидора желто-зеленый плевок. Улица зашумела, плевки посыпались, с частотой дождевых капель. Не успел ослик добраться до конца первого квартала, как санбенито промок насквозь. Исидор сидел молча, закрыв глаза. Губы его чуть заметно шевелились. Наверное, - говорили в толпе, - он читает одну из своих сатанинских молитв или обращается к подземному покровителю с просьбой о спасении.

    Все смешалось, молодые, старые, женщины, мужчины, каждый норовил придвинуться ближе и угодить не просто на балахон, а в самое лицо негодяя. То и дело плевки попадали не по адресу, вызывая взрывы бурного хохота. Воспользовавшись давкой, юноши и некоторые мужчины, без стеснения ощупывали груди и задницы прижавшихся к ним женщин. Не обошлось без пощечин и возмущенных воплей. Впрочем, большинство женщин воспринимали это, как часть праздника и, шутливо отвешивали расшалившимся легкие затрещины.

    Когда ослик остановился перед помостом, на Исидора было страшно смотреть. С ног до головы он был покрыт черными пятнами от плевков, перемешанных с жевательным табаком, желтыми волокнами непрожеванного кактуса, зелеными соплями, коричневатой мокротой. В тележке у его ног образовалась небольшая лужица слюны. Брезгливо морщась, полицейские вытащили его из тележки и завели на помост. Поднимаясь по ступенькам, Исидор открыл глаза и крикнул.

    - Плюйте, плюйте, плюйте! Вы всегда плюете, люди, в тех, кто хочет вам добра!

    Разрезав веревки, полицейские примотали Исидора к столбу железной цепью. Алькальд собственноручно запер замок и последним сошел с помоста. Толпа раздалась, возле осужденного остался батюшка Анхель. Раздув кадило, он медленно пошел вокруг помоста, бормоча текст заключительной части эпифании. Медовый запах ладана коснулся ноздрей алькальда. Тот чихнул, отер нос тыльной стороной ладони и, завершая движение, прижал пальцем пульсирующий ячмень.

    Низко летящие тучи цеплялись за верхушку звонницы ашрама. Ветер срывал с уст батюшки слова и разбрасывал по всей площади.

    - Во имя... - слышали на одном конце, - святаго духа, - на другом.

    Завершив три круга, он подошел ко мне и протянул кадило вместе с тремя благовонными палочками. Я взял палочки и замер. Двинуть руку дальше не было сил. Она словно застыла, примерзла, утратив возможность сгибаться.

    Откуда-то сбоку раздался голос алькальда.

    - Ну. Ну-у-у. Ну же.

    Я всунул палочки в кадило. Они моментально занялись, затрещали, разбрасывая вокруг себя искры точно бенгальские огни. Вместе с искрами в разные стороны понеслись брызги сандалового аромата.

    Алькальд взял меня под руку и подтащил к помосту.

    - Ну!

    Еле двигая рукой, я медленно опустил палочки огнем вниз и бросил к подножию помоста. Пламя занялось сразу, как видно, дерево хорошенько пропитали бензином. Толпа отпрянула еще дальше. Через несколько минут помост пылал. Сквозь языки огня неслись истошные вопли Исидора. Промокшее насквозь санбенито плотно облегало его тело, и он не горел, а варился в кипящей слюне. Ужасная, ужасная смерть!

    Мне казалось, что крики продолжались бесконечно, но когда Исидор умолк, уронив голову на грудь, алькальд щелкнул крышкой хронометра и разочарованно произнес.

    -Четыре минуты двадцать шесть секунд. Наверное, он хорошо молился сатане, раз тот прибрал его душу так быстро. На эпифании в Курске крик продолжался больше десяти минут.

    Ветер раздувал пламя, и помост быстро превратился в ревущий костер. Спустя полчаса все было кончено. Когда скрылись последние языки огня, мальчишки ринулись прямо по углям к куче пепла посреди костровища. По традиции, им позволяется собрать уцелевшие останки осужденного. Обгоревшие кости пойдут на амулеты и сувениры, и будут продаваться по весьма немалым ценам. За обуглившийся череп началась драка. Угли летели из-под ног дерущихся. Поваленные на землю истошно вопили, хватаясь за обожженные места. Алькальд поднял руку с револьвером и сделал два выстрела в воздух, но это не помогло. Только под ударами прикладов полицейских винтовок мальчишки оставили пепелище.

    К вечеру возбуждение спало, горожане принялись за обычные дела, завершающие день. Пеоны собрали прогоревшие угли, подмели пепел и окатили место эпифании водой из пожарного брандспойта. Алькальд сидел в участке за своим рабочим столом, прикуривая одну сигарету от другой. Время застыло, только пепельница, неумолимо заполнявшаяся окурками, свидетельствовала о привычном, неумолимом его движении.

    Дождь пошел в начале одиннадцатого. Первые постукивания капель о карниз быстро перешли в ровный шум ливня. Алькальд погасил сигарету, встал, и выпустил из камеры Ахулиж. Одуревший от трехчасового сидения в темноте, телеграфист испугано щурился, стараясь не смотреть на свет лампы.

    - Ты свободен, - сказал алькальд. - И помни о тайне переписки.

    Ахулиж сглотнул слюну и выбежал прямо под дождь. Алькальд вернулся в кресло, вытащил из кармана телеграмму, медленно развернул, перечитал текст, и, достав зажигалку, поджег. Бумага вспыхнула, алькальд ловко прикурил, бросил пылающую телеграмму в пепельницу, откинулся на спинку и глубоко затянулся.

    - Победителей не судят, - подумал он, глядя, как догорает телеграмма. - Победителей не судят.

    Вдова Монтойя вышла из ванны и, услышав шум дождя, подошла к окну. Струи воды свисали с козырька, точно лианы. Вдова приоткрыла форточку, и свежий запах ливня наполнил комнату. Подойдя к зеркалу в спальне, она сбросила купальный халат и долго рассматривала свое тело крепкой тридцатилетней женщины. Потом, с трудом вытащив тщательно притертую крышку из широкого синего флакона, принялась втирать мазь в кожу. Спустя двадцать минут, когда мазь впиталась, она набросила халат, подошла к входной двери и отодвинула щеколду.

    В огромной постели было пусто так, что кружилась голова. Вдова Монтойя провела пробкой от бутылочки с французскими духами по шее, подмышками, через пупок, надела розовую ночную рубашку и улеглась в самую середину кровати. Затем посмотрела на стрелки часов, тяжело вздохнула и опустила веки.

    Вернувшись с площади, батюшка Анхель прошел в свою комнату и запер дверь. Он хотел остаться один на один с Творцом, поэтому выдернул из розетки телефонный кабель, отключил пейджер и перевел "Outlook Express" на бесшумный режим. Расстелив перед иконой святого Иллариона Угодника молитвенный коврик, он снял обувь и, рухнув на колени, закрылся в акафисте. Сначала батюшка отслужил дневную мессу, затем открыл требник и начал читать подряд все икосы и кондаки.

    - Возбранный Воеводо и Господи, - просил батюшка Анхель, - отверзи ми недоуменный ум и язык на похвалу пречистаго Твоего имене, якоже глухому и гугнивому древле слух и язык отверзл еси. Укрепи верных, утешь мучеников, пошли разумение неразумным детям Твоим.

    Он вспоминал крики Исидора, сгустки мокроты, облепившие его веки, и происшедшее начинало казаться ему невозможной ошибкой, чудовищным, неискренним обрядом. Искупить свое безволие, свою слабость перед решительностью власть предержащих он мог только полным самоотречением и глубоким раскаянием. Час проходил за часом, а батюшка Анхель, не поднимаясь с колен, то и дело простирался ниц, упираясь носом в коврик.

    Коврик из шерсти альпаки, единственная роскошная вещь в его убогой комнате, был подарком вдовы Монтойя. Мягкий и нежный, он ласково хранил колени от жесткого прикосновения к полу, позволяя надолго погружаться в молитву.

    Дождь начался сразу после вечерней мессы. Не веря своим ушам, батюшка Анхель, с трудом двигая заснувшими от долгой неподвижности ногами, подошел к окну. Лило по-настоящему, плотно и надолго. Тяжело вздохнув, батюшка вернулся на коврик, но уже не встал на колени, а сел, скособочившись, опираясь боком о ножку кровати.

    - Имеяй богатство милосердия, мытари и грешники, и неверныя призвал еси, Владыко; не презри и мене ныне, подобнаго им, но яко многоценное миро, приими раскаяние мое.

    Часы на башне ашрама пробили полночь. Батюшка встал, походил, разминаясь, несколько минут по комнате, затем погасил свет, в темноте закутался в плотный дождевик, взял зонтик и отпер дверь. Выйдя за порог, он несколько минут постоял, озираясь по сторонам и слушая барабанный перестук капель по нейлону, затем воровато оглянулся и ушел в ночь.

    Город спал и только я, сидя в бывшем доме собраний, лихорадочно записывал события последних дней. Из разбитой двери дуло, огонек свечи колебался и дрожал. Тени метались по стенам, где-то в глубине ночи царящей за окном, кричала выпь. Вода разбухшей, внезапно наполнившейся реки, грозно шумела неподалеку. Я быстро водил пером по бумаге, стараясь не упустить ни одной подробности. Руки мерзли, и через каждые пять минут я откидывался назад, прижимаясь к теплой стене дымохода, распластывая по ней вместе с десятью пальцами всю свою незадачливую жизнь.



    Тайная "драконова" почта, учрежденная в России Петром Первым, взятие крестоносцами Иерусалима, эпифания – человеческое жертвоприношение в Латинской Америке, - бесы в костеле Вышеградского замка, оргии римских патрициев, чудесное спасение великого князя Кирилла с тонущего броненосца "Петропавловск" – вот тугие спирали сюжета нового романа Якова Шехтера. Погрузившись в чтение, вы вдруг почувствуете, что мистика – не удел избранных, а живая часть нашей реальности. Вплетенная в повседневность, она располагается рядом с нами: нужно лишь протянуть руку или чуть изменить угол зрения.

    Презентация романа состоится на Московской международной книжной ярмарке с 4 по 10 сентября. Автор обещал приехать и лично рассказать о своих встречах с драконами.




    © Яков Шехтер, 2006-2017.
    © Сетевая Словесность, 2006-2017.





     
     


    НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
    Сергей Сутулов-Катеринич: Наташкина серёжка (Невероятная, но правдивая история Любви земной и небесной) [Жизнь теперь, после твоего ухода, и не жизнь вовсе, а затянувшееся послесловие к Любви. Мне уготована участь пересказать предисловие, точнее аж три предисловия...] Алексей Смирнов: Рассказы [Игорю Павловичу не исполнилось и пятидесяти, но он уже был белый, как лунь. Стригся коротко, без малого под ноль, обнажая багровый шрам на левом виске...] Нина Сергеева: Точка возвращения [У неё есть манера: послать всё в свободный полёт. / Никого не стесняться, танцуя на улице утром. / Где не надо, на принцип идти, где опасно - на взлёт...] Мохсин Хамид. Выход: Запад [Мохсин Хамид (Mohsin Hamid) - пакистанский писатель. Его романы дважды были номинированы на Букеровскую премию, собрали более двадцати пяти наград и переведены...] Владимир Алейников: Меж озарений и невзгод [О двух выдающихся художниках - Владимире Яковлеве (1934-1998) и Игоре Ворошилове (1939-1989).] Владислав Пеньков: Эллада, Таласса, Эгейя [Жизнь прекрасна, как невеста / в подвенечном платье белом. / А чему есть в жизни место - / да кому какое дело!]
    Словесность