На Украине Западной, в районе Березновском,
а может быть, под Киевом, в районе Ирпеня
в саду играли школьники. Насобирали воска
да хворосту, да ветоши - и сделали меня.
Тут грянул громовой раскат - и ливень зашуршал в листве;
сад опустел в мгновение - исчезли все гурьбой...
Рыдая, сообщили мне классические розы две,
что дети впопыхах меня забыли взять с собой.
Раскланявшись с настурцией, гвоздикой и геранью,
собрав пожитки жалкие, покинул я свой сад,
и в мир такой заманчивый глаза мои бараньи
глядели и надеялись, что все пойдет на лад.
А вы, мои создатели, за эти годы выросли;
как варежки, меняете машины и дома...
Наверняка не помните, кто в слякоти и сырости
лежал, где зрела терпкая, как жизнь моя, хурма.
Вы нынче предлагаете мне роскоши различные,
дворцы и автотехнику, поездки в казино -
да вот моя конструкция соломенно-тряпичная
гласит, что и шутом мне быть, пожалуй, не дано.
Я спал среди лесных коряг на простыне из доллара;
не съел меня ни лев еще, ни тигр, ни барс, ни волк -
я лишь в своем блондинистом шипучем "Лондаколоре"
купался и расчесывал волос белесый шелк.
Скривился, видя облик мой под дубом, даже леший,
и больше в преисподнюю манить меня не стал.
Я, может, сам когда-нибудь приду к нему с депешей,
в которой сообщу ему: "Какой же ты нахал!".
От нынешнего голода вы сами стали тощими,
а мне не надо сладостей - мне правды бы вкусить!
Не стану вас я спрашивать, за что вы слабых топчете,
зачем меня вы сделали, хотелось бы спросить.
Попробуй доказать теперь, что все это серьезно!
Начитанная, умная не верит ребятня
о том, что было век назад близ города Березно,
а может быть, под Киевом, в районе Ирпеня.
Так старательно чеканил для меня
Высший Разум неподкупную свободу,
шлифовал, словно напильником, до блеска -
и засунул результат мне в генотип.
Но и дьявол был, как видно, не дурак:
он пипетку окунул в святую воду,
стала клейкой та вода, и кругозор мой
боком смазанным к троллейбусам прилип.
Пару пятен, пару клякс - и мир готов.
"Заходи! - услышал я. - Чего же мешкать?"
Этот мир был легок, хрупок и прозрачен -
и непрочен, словно полиэтилен.
Показалось, что вообще не свете нет
столь дурацкого явления, как спешка...
И родился не калекой, и не в силах
перед транспортом отважно встать с колен.
В перспективе ждет меня одна страна:
там свобода, говорят, цвета и краски!
Там запреты по подземной почте к черту,
а идею и уверенность - с собой.
Лишь троллейбусов коснется разговор -
начинаю я вести себя по-рабски,
и свобода в сердце плачет крокодилом
от такой идеологии слепой.
Сквозь небьющийся колпак, куда ни глянь,
по природе группы радостных туристов
бодро ходят, и нектаром разнотравья
так и веет от зеленых джемперов.
А под этим колпаком, где я сижу,
вслед за "мыльницей" проносится "тиристор" -
и, повизгивая жалобно, он просит:
"Отвлекись от наших штанг и номеров!"
Хорошо, что дал мне знать Сенной базар,
какова на вкус лесная земляника.
Чаще думаю о том, что, вероятно,
мне бы следовало вырасти в селе.
Высший Разум мне твердит: "В конце концов,
блага жизни - для тебя, и ты - владыка!"
Но смущаюсь я в ответ, и семя рабства
сорняком произрастает на земле.
Обещаю, что я сам сумею кран
перекрыть, чтоб больше страх не тек по жилам.
Я пословицу старинную запомнил:
захотелось атаманом стать - терпи!
Только очень вас прошу: не надо мне
в мозг свободу силой вдалбливать зубилом:
дайте выехать отсюда - и поеду
"Шевролетом" по некошеной степи...
На Аха ты похож, а я - на Оха.
Возможно, так велела нам эпоха.
На мотоцикл садишься - рад и пес
знакомому гудению колес.
Надеюсь я, ты помнишь этот мультик,
где чистил Ах сноп солнечных лучей,
а Ох-ворчун замкнулся в мертвом культе -
и хоть по голове зубилом бей.
Берешь лопату - рады даже свиньи.
Пьеро так был не рад своей Мальвине.
Картошечку копаешь налегке -
"любота" на полянском языке.
Строгаешь доски - рады даже козы:
чего ж грустить? В работе нет вреда.
Никто не знал моей метаморфозы -
ведь охом был таким я не всегда.
Я в детстве думал: быстро все освою
и вверх пойду дорогой столбовою,-
достаточно лишь только, чтоб была
рука длиннее дрели и сверла.
Что значит детство!.. Я не горевал бы,
когда бы прав был в этом хоть на треть!
Сейчас моя рука длинней кувалды,
а толку, что она висит, как плеть?
На Оха я похож, а ты - на Аха.
Но, чтобы избежать большого краха,
все клетки столь уверенно твердят,
что крах настанет, когда грянет ад.
Ах с Охом - это только лишь комедия,
игра похожих слов, а вот в аду
такие раздаются междометия,
каких никто не слышал на роду.
Их были мириады, и вот сверкнула пропасть -
пещера, а возможно, открывшийся кингстон.
Ромашки, апельсины и остальная кротость
"Пишите письма!" - крикнули - и на небосклон...
Не тьма, не легионы и даже не гугол:
клянусь своим здоровьем, их были мириады!
Страны фантазий ярких заманчивый посол
провозгласил их верным сюжетом для баллады.
Их были мириады... Вы спросите - чего?
А кто их, право, знает... Частичек безымянных.
Лишь знаю, что они излучали волшебство,
и розы расцветали от них на свежих ранах.
Бултых! - ушли в трубу... Я думал, телескоп,
но запах в этих трубах - сантехника сплошная...
При них я был поэтом. Без них я - землекоп:
копался в редких рифмах, а нынче грунт копаю.
А в грунте - ничегошеньки, кроме мириад
обглоданных больших невзрачных кочерыжек,
как символ аксиомы, что нет пути назад...
Красивый горький рок, торжественно-бесстыжий.
И как под кожуру запретного плода
без спросу вдруг мое забралось любопытство?!
Я слышал, как журчала пахучая вода,
которая просила: "Выпей из копытца!"
А выпить мне нетрудно - и на глазах у вас
несчастный круторогий вегетарианец;
я пил простую воду - не пиво и не квас -
меня не упрекнешь, что я из рода пьяниц.
Шныряет, как по райским рощам птицелов,
тот ветер, что мечту на радостях развеял.
Их были мириады... Чего? Да просто слов,
которые я знал тогда, когда не блеял.
Испаряются волны фанатов, любителей, модников...
Я один не меняюсь, под Питера Пэна кося.
Затерялся мой луч меж Теличкой и островом Водников -
незаметный и тихий, но в нем кровь и плоть моя вся.
Комсомол опрокинут вверх дном, пионерия съедена,
носорожьи глаза вышибал стали рыскать в метро...
С неземной ностальгией напомнила энциклопедия,
как во имя грядущего гнали мы план ГОЭЛРО.
Грешным делом представлю Отрадный нетронутым хутором,
где, не зная фосфатов, над лугом жужжали хрущи,
и отвечу судьбе, приказавшей мне стать дистрибьютером:
"До конца кайнозоя мужчину во мне не ищи!"
Быть мальчишкой -награда. Болезненно быть неприкаянным.
Неужели не ясно, что если к брюнетам примкну, -
луч романтики сразу отвергнет такого хозяина
и от стрижек штампованных даст стрекача на Луну?!
Понимаю, что плата растет за нетронутость имиджа:
на братишек моих все суровей с годами лимит...
Рэкетиры звереют от правил, что созданы ими же:
без добычи остаться угроза над ними гремит.
Шевелюра моя опрометчиво взбесит охранника
казино "Рэд & Блэк" на пропахшей вином авеню;
лишь тому, кого в хохот повергнет их глупая паника,
я дарю золотой гладиолус и жму пятерню.
У Днепра есть нетронутый холмик, детьми облелеянный,
с идеальной пропорцией горно-хрустальных пород.
Он не в честь юбилея ЧК и не имени Ленина;
там мальчишек Господь из цветочной пыльцы создает.
И, когда разыщу, соберу их по мере возможности,
мы наполним пунцовой разметочной краской ведро
и украсим бессмертным призывом майдан Незалежности:
"Мужики, превращайтесь в мальчишек и сейте добро!"
Гражданка Хрыстич, урожденная Собачиц,
по телефону созвала своих подрядчиц,
помпезно высморкалась, выставив жиры
от дряблых щек до набухающей икры;
сопящим носом затхлый воздух пылесося
и смачно выплюнув на блюдце хвост лосося,
заговорил в ней обезумевший бульдог:
мол, слушать старших - твой святой сыновний долг!
Сначала сник я, как скворчонок, что подстрелен,
на четвереньки встал при виде грозных фрейлин,
охотно веря, что они, наверняка,
авторитетны и мудры до мозжечка.
Чтить старость - долг... Но почему же долг сыновний?
Быть сыном каждой - кем закон сей установлен?
Чтоб на любую из растяпистых миног
похожа мать моя была - избави Бог!
Уже прощал им было алчную крикливость:
ну, ладно, думаю, - неврозы; ладно - климакс;
им отвязаться бы, по норам разползтись -
и там бы век перемножать хвосты мантисс,
но как же так! Высокочтимые персоны -
и чтоб мозги мне не дырявить пуансоном!
"Мы позаканчивали вузы... Мы мудры!.."
Взглянул в конспекты - Боже, сколько там муры!
Вы страстно рвались в руководство, пани Хрыстич,
чтоб хохолки мальчишкам форменные выстричь.
Не как наставника вас племя наше чтит,
а как добытый в миоцене сталактит.
О вашей старости потомки отзовутся...
Хоть вы и вовсе не из нашего кибуца,
но в каждой клетке разожгли протеста жар.
Пока вы живы, жив и наш памфлетный жанр!
Так и манит отборными ценами ЦУМ
богачей к побрякушкам и крепким бальзамам.
Что ж ты тринькаешь свой капитал, толстосум?
Полюби же мою горемычную маму!
Все равно ж просвистишь свой земельный надел:
сын убит, дочь погибла на харьковской трассе...
Часть машин ты уже в казино прогудел;
хоть шкафы да ковры сохранить постарайся!
Разместив у залива грядой гаражи,
с исполкомом за место под солнцем скандалишь.
Может, ты и достоин меня пережить,
но с таким безразмерным циррозом седалищ...
Подарил бы поэту потертый седан
да удрал от болячек в горняцкий поселок...
Ты всерьез, что ли, жаждешь любви от путан?
Нуварыш дарагой, не смеши перепелок!
Мать соседских проныр принимала в постель:
инженера, врача, адвоката - самцы ведь!
Удаляла зародыш спустя пять недель,
но вкусила всего - от мацы до сациви.
А сыночки! Взгляните на Юркин прикид
или Сашкин - пацан пацана колоссальней!
Лишь для детского глаза слегка ядовит
сероватый цвет брюк с цветом джипа в ансамбле.
Не поклонник машин я - скорей фетишист
фаэтонов, что в паводке бездны размылись.
Бью челом пред тобою, фирмач: распишись
с госпожой, из которой когда-то я вылез!
Поделись содержимым швейцарских сберкасс:
дай избавиться маме от вечной рутины!
Мы лишь соков накупим, сыров да колбас,
дабы весело справить твои девятины!
Я когда-то в парном молоке Чертороя
находил манускрипты с планеты Мимоз.
Брат по разуму сетовал: "Лето сырое,
а не то я тебя насовсем бы увез".
А пионы твердят, что не мог он от влаги
заболеть на планете, лишенной греха,
и беззвучная память под слоем бодяги
шлет сигналы за тысячи лет до Р.Х.
Край блаженства, бледнея от лунного снега,
после райской сюиты напряг демпфера.
Молоко вместе с кровью солдат-печенегов
повернуло в нирвану из русла Днепра.
Черторой, утопающий в илистой хляби,
мне напомнил вчера: обещанье дано
не подкидышем, найденным в листьях кольраби,
и не жалким шутом из немого кино.
Тот, который за мной прилететь не решился
при Навуходоносоре плюс-минус год -
по осанке донской, по улыбке чеширский -
до сих пор, видно, чинит космический флот.
Приближаются к нужной волне аппараты:
восемь, семь...
Два, один...
Долгожданное: "Пуск!".
Только хватит ли слез, если слезет по трапу
вместо брата-спасителя - скользкий моллюск?..
Я же помню, как вальс, успокоивший нервы,
был внезапно обрублен на вздернутом "ре".
Чтоб заметить, что он неестественно прерван,
вовсе незачем быть комиссаром Мегрэ.
Прерван подло, как жизнь модельера Версаче:
видно, мысль толкователя снов не пуста.
Мне же снились дворцы надувные...Ты плачешь?
Вот и мне без братишки - хоть прыгай с моста.
... Освещает луна глинозем ноздреватый,
рыбьи всплески, песчаной косы кривизну,
где надежды - ноль целых и кукиш десятых;
где, казалось бы, грех слепо верить лгуну.
Даже Млечная трасса изогнута тильдой,
словно танков прошелся по ней караван;
и, встряхнувшись от слез, я смотрю: не летит ли
ну хоть что-то похожее на космоплан?..
