Жене сказать, что идeшь на встречу с одной знакомой (литератором), маме - что в библиотеку, начальнику - что весна, подчинeнного отпустить пораньше, а с кондуктором - лишь молча поздороваться, и он задержит закрытие дверей; увидеть небо, просто небо - изо всех окон прижавшегося к мосту поезда, - раскачивать головой в такт с окружающими и доехать до последней станции - где океан и "Чeрное море" ("Кто такой Щербаков? Бард? Никогда не слыхала. У нас на "Щ" только Шаов"); и "Золотой ключик" ("Дайте, пожалуйста, фунт йогуртного сыра", "Зося, у нас есть йогуртный?", "А кто спрашивает?", "Он спрашивает", смотрит на тебя-пoкупателя, "Нет йогуртного"); и просто "Кавказский" (ещe рано и две официантки смотрят с улыбкой, не на тебя - на телевизор; но ты тоже можешь сесть, посмотреть; а вот они улыбаются прямо тебе в лицо, пересказывая краткое содержание детектива; а с экрана продолжают: "Ах ты, сука, бежим! Сука! Бля!", и с пистолетом на тебя, и с ружьeм, и угрожают словами, и ножом размахивают - вилка справа - дым какой-то, ах, это из кухни, еду принесли - вкусно, между прочим; и таинственный, манящий прохожих шeпот дамы в рябом платочке ("Лекарства, лекарства" - это те, привычные, милые сердцу сердечные валидол с валокордином), и объявление (нигде больше я не видел такого) в китайском теннисном клубе, - что в помещении нельзя курить и употреблять марихуану; и надпись на русском у запрещeнной для посторонних стоянки: "Возможность серьeзного ущерба для шин в случае въезда сюда" и шипы при входе; но главное - океан; океан, звенящий от солнечной ряби, спокойный, скрывающий свою силу и домашний, холодный, часть пейзажа, равнодушный и к этим пришлым чeрным подросткам, прогуливающим школу; и к этой торговле разложенными на спинке скамейки надeжными оренбургскими платками; и к тем двум старикам в инвалидных колясках, играющих под присмотром в шахматы на большом зелeном перевeрнутом мусорном баке; и к этому мускулистому, раздетому, несмотря на погоду, выше пояса парню, который тщательно и добросовестно протирает белые стулья открытого кафе, выходящего на набережную; и к этой держащейся за руки - чтоб не упасть, да они много лет уже так ходят - паре; и к обладателям этих визгливых, вызывающе-напевных голосов; и ко мне, ко мне, конечно; где всe это, и много чего ещe - целая жизнь, жизни; и ничего нет, где можно бродить, не опасаясь, что тебя кто-нибудь заметит или поймeт и, услышав старую мелодию - про шофeра, допустим, ("слякоть - плакать", когда-то эта рифма меня поразила) не давать слезинке возможности выкатиться; можно просто улыбаться и не подыскивать нужные сказанные уже слова, но - что сказать себе?..
Михаил Ковсан: Жрец Дельфийского храма[Он жрец. И он - кто же другой? - должен выловить в тишине бессвязные звуки. Для непосвященных - бессвязные. Не хотят боги людскими словами волю являть...]Андрей Налин (NAZ): Хорошая спокойная жизнь: 2010, 2011[Когда метро закроют, и мы выйдем на свет, то окажемся так же плохо подготовлены к счастливой новой жизни, как исполненные бледной нежности ростки на картошке...]Из итальянской поэзии: Эудженио Монтале, Альда Мерини, Марио Поцци[Жизнь по привычке сложена в стеллажи, / Важным секретом мы связаны меж собой: / Тот, кто, казалось, несчастью не принадлежит, / Уж задохнулся, повешенный...]Семен Лившин: Вердикт насекомых[Вдруг всe услышали взволнованный шёпот гусeницы: - Тварь я дрожащая или право имeю?!.]Владимир Савич: Из сборника рассказов "Разносчики": Москва и Крокодилы.[Я встал, закрыл за собой дверь с обратной стороны и не расслышал последнего слова, но догадался, что оно будет: - Москва...]Александр Белых: "Своё" и "Чужое" Станислава Минакова[В начальной мистике Минакова есть стяжение "мирочувствий" разного (на)строя - христианского, пантеистического, буддийского. Это как если бы смотреть на...]Вадим Банников: Виды[Остаётся осадок на веждах / От всего, что внутри головы / Перекручено ветром и светом, / С мозжечком и придатком любви...]
