Сергей Слепухин

ТОЧКА СБЛИЖЕНИЯ

(о стихах Геннадия Каневского)

"Следуя извечной привычке, основанной на необходимости, человек рассматривает как вещь в строгом смысле слова лишь те предметы, до которых можно дотронуться... Когда предмет переходит в область дальнего, он дематериализуется. Если расстояние велико - дерево, замок, горная цепь у предела недостижимого горизонта, - все обретает иллюзорные очертания потусторонних видений"

Хосе Ортега-и-Гассет. О точке зрения в искусстве.

Поэт открывает окно. Окно одновременно разделяет и соединяет пространство комнаты и внешний, "заоконный", мир, "стоящий за окном театр провинциальный".

... окно. как распахнутый глаз, с которого жизнь начиналась.

Не старайтесь увидеть из окна комнаты Геннадия Каневского привычный московский пейзаж. Вы его не найдете. "Художник не должен ограничивать себя только тем, что он видит в оконной раме. Он отличается от обычного фотографа тем, что может показать сцену такой, какой она видится ему с разных сторон балкона", - писал сто лет назад Умберто Боччони. Вот и Геннадий Каневский в своих стихах также решительно отказывается от традиционного принципа построения перспективы из одной точки. Ибо он знает правила дальнего зрения, ведает, как "жизнь свести / в точку, неразличимую вдалеке".

Уже никто не помнит, что пейзаж когда-то зародился как метафизический жанр, что этот трамвай, этот бумажный змей в небе, этот клен в Разумовском на самом деле гораздо больше, чем бумага, машина, дерево. Когда родился жанр пейзажа, человек вдруг перестал ощущать себя центром Вселенной, он начал теряться в бесконечности космоса, а его фигура превратилась в фигурку.

Лирический герой Геннадия Каневского - едва различимый элемент столичного ландшафта, уравненный в правах с другими "москвичами и гостями столицы", кошечками и собачками, голубыми кремлевскими елями и ясеневскими кленами, мерсами, тойотами и пассатами, небоскребами, хрущобами... Уравненный в правах, или же их лишенный ...

Хайдеггер когда-то заметил: мы живем в мире, где все ни близко, ни далеко, словно лишилось дистанции. В последнее время мы еще больше преуспели в устранении любых расстояний. Но вспомним старого философа: "Что же тогда близость, если вместе с ее отсутствием куда-то делась и даль?"

У поэта постижение жизни начинается с выяснения точки зрения. Есть два типа зрения: дальнее и ближнее. Предмет ближнего - Вещь, дальнего - Пустота. Вопрос о точке зрения неизменно переключается с "откуда?" на "кто?" А это для поэта главное: Ecce - Homo? Се - Человек? Кто я, Наблюдатель, в этом мире? Обо мне ли стихотворение - эта жизнь, бегущая за окном?

- О тебе бегу, наблюдатель, с пятого этажа глядящий, воздвигающий эти врата, откладывающий в долгий ящик все на свете, заслышав осипший тростник знакомый. О тебе, даже и тогда не выходящий из дома, ссылаясь на геморрой, на лень, на теплое лоно, когда мимо тебя пробегает твой истинный звук, настоящий...

(- О чем ты бежишь, утренний бегун в парке?..)

Небо, горизонт, море - мироздание Каневского. Не имеющие четких границ, постоянно смещающиеся в пространстве, увиденные под разными углами зрения. Когда-то полубезумный Каспар Давид Фридрих упрекал современников, что в их картинах угол обзора всего сорок пять градусов, тогда как необходимо - сто. Наблюдатель, что "на крыше живет жестяной", в стихах Геннадия Каневского обладает более широким полем зрения. Он, вооруженный "фонариком и сном", способен видеть жизнь и с высоты облаков, из глубины внутреннего моря, через стены многоквартирного московского дома. Почему так? -

Просто нас угораздило жить свысока, Видеть вещи с другой стороны... Нам отдали с лотка, по цене коробка Спичек - пару мгновений весны.

(По второму каналу опять - сериал...)

"Раздвигая плечом небеса, / Плыть легко и глотать торопливо..." - это призвание, это дар лирического героя Каневского.

Язык так зыбко-непонятен, И так составлены слова - Из точек, черточек и пятен - Что можно голову сломать... Как сладок твой полет обманный, Твой легкий разворот ночной От рифмы противотуманной - Во тьму метафоры двойной, По тайным закоулкам смысла - Туда, к реке, где гладью вод Отражены стихи и письма, И о любви теченье врет...

(Из музыки построить стены...)

Фантазия и свобода. "Наблюдатель жизни" совершает свой волнующий полет не один: с ним его любовь, подруга, жена... Геннадий Каневский с присущим ему особенным мировидением поэтическую метафору жизни делает самой жизнью, "превращая полет чувства" в настоящий полет влюбленных. Границы реальности ("то, что небом у них называлось, / было комнатой...") смещаются на глазах, а мир, искажая перспективу, приобретает иное измерение.

Он соломинкой в спальне назвал Чью-то тень - погоди - не тебя ли? В это надо - зажмурив глаза, Как в холодную воду - с обрыва, Раздвигая плечом небеса, Плыть легко и глотать торопливо, А не так, как педанты из школ, Все вокруг разбирая по фразам... Это - Солнце ловили сачком И спустили, горячее, наземь.

(...Понимаешь - он так говорит!)

Любовь - бумажный змей. Тянется в небо тонкая, звонкая бечева. Как же страшно однажды почувствовать в руке ее обрывок! И как после этого жить? Как подниматься в небо с одним крылом?! Где найти точку опоры? Как избавиться от навязчивых поисков точки отсчета? Как попасть в точку сближения с тем, кого ты потерял навсегда? "Свернуто небо. Выхода нет", "...и рыдает в углу полудурок, / Тыча пальцем в погасший экран".

...А влага в глазах стоит - Предательская - навек... (Любимая. Чистый снег. Невеста.) И щелка между твоих, Прикрытых неплотно, век, Была горизонтом мне, И песней...

(Псалом)

"Бумажный змей исчез, покинув теплый дом..." Где же эти знакомые "дерево, замок, горная цепь у недостижимого горизонта", рождающие иллюзорные очертания? Где та дальняя точка Неба, куда тебя не взяли, куда - нельзя? Как достигнуть ее "в переходе через тьму / (Запах, вспышки, сучий потрох)"? Нет тебе места в занавешенных небесах. Тогда где же тебе место?

Кажется, "жизнь кончилась недавно лет назад. / Лишь голоса полночные скользят / Над тихою разлившейся водою..." "Страшно проснуться утром..." Кажется, Земля опустела, а Небо недостижимо.

Зверь выпущен, и опустела клеть. Жизнь кончилась, но начинает петь То, что когда-то называлось смертью.

(Vita nuova)

"Одинокий человек / воет на луну / и записывает вой..." Но, нужно же что-то делать! Надо развернуться на все сто восемьдесят, уйти глубоко-глубоко в себя, во тьму внутреннего моря, mare internum?! Моря, поглотившего когда-то паром Estonia, в день, странно совпавший с самым высоким твоим полетом - рождением общего с ней сына?

- Зачем ты не даешь мне опуститься? Стать мертвой рыбой на песчаном блюде? Стать камешком, ничтожнейшим на свете? - Иди ко мне. Ты нужен мне живым! И я взлетаю, как летают птицы. Иду вперед, как двигаются люди. И улыбаюсь, как умеют дети, Под шум дождя... "Я нужен им живым..."

(Mare Internum)

Нужен живым... Но для этого надо оставить на Земле груз, который продолжает тянуть тебя в хтонический ужас внутреннего моря: "оставь оставь / не возьмешь на небо / оставь его". Для этого необходимо снова перенастроить оптику, по-новому объять пространство, найти точку сближения с той, единственной... Твой собственный Апокалипсис, наблюдатель жизни. Твои личные библейские аллюзии: образ "Жены, облеченной в солнце", "под ногами ее - Луна", "печальный ангел отпирает небо...", тревожные сгущения атмосферы, вот-вот готовой разразиться грозой, ливневыми потоками, стихами небывалой силы...

А я - я буду дымом смотреть с небес, Полупрозрачным облаком пролетать, Пытаться листья лавра рукой листать, Пытаться эти запахи вспоминать, Шептать, лепетать, щебетать - и только потом Смиряться с тем, что тень девятого дня Накроет эти горы, да и меня (А чем я лучше?) зыбким своим "ничто".

(Двенадцать летящих пчел, и вокруг - никого...)

Эта лестница в Небо, это "лучшее из занятий - мостостроение", стало возможно только тогда, когда лирический герой, ведомый рукой поэта, принимает решение "казнить картографов" и "строить, как хотим"

Лучшее из занятий - Мостостроенье: Ангелы - начинают, Мы - продолжаем.

(Поезд, ход замедляющий...)

Нынче бумага - кончилась. Завтра пересечемся. Где-нибудь на Покровке, возле воды и лета. Пусть все будет неправильно. Пусть все будет нечетко. Из загогулин, черточек, точек и пятен света.

(Лучшая из моих масок...)

"Не рубец, не короста - буквы. / Ни страны, ни погоста - буквы", "бесконечным пейзажем - буквы..."

В Небе,

залитом "крошками света", " на пределе меж светом и тьмой", где "веревка врезается в тело / и гудит под ногами огонь". Где "бритвой по вискам / срезанная вдоль, / ходит в небесах / полная луна / и несет мою / головную боль".

В мире,

где "натянута латынь, как нити или звезды - Скопление фигур, окованное льдом..."

В воздухе "строчном",

где мельтешат "бессонные, ручные" многоточия и тире - "быстрокрылые знаки препинания" былой любви... "С темного края неба - / На светлый край, / Из ада - в рай..."

Упорствуя в своих несчастьях, Не умирай, не воскресай, А, точно легкий шар воздушный, Лети меж женщиной и сном, Когда придут по наши души Со сковородкой и веслом. Они тебя в полете дивном Не опечалят, не сдадут. Лети меж женщиной и ливнем, Частично - там, частично - тут. Сквозь восходящих улиц сети, В оплывшей влаге дождевой, Одним лучом закат подсветит Текучий мир. Когда-то - твой.

(Смешение дыханий частых...)

Поэт обретает дар "в толще тишины" "трогать руками запретное", открывать настежь "новый воздух, иные пути", различать во тьме "невнятные письма" - "стихотворный мерцающий бред" прошлого.

В своих стихах Каневский добивается необычного эффекта. Ему, как когда-то Каспару Давиду Фридриху, удается в один и тот же момент времени изображать лирического героя в двух измерениях, двух состояниях: это человек, уже переживший утрату, и прежний, еще не готовый ее пережить, не знающий о предстоящих жизненных испытаниях.

качни два острова два глаза и парность вечную терпи непрочный день и хрупкий разум как медвежонок на цепи назад ли в огненное лето вперед ли к вечной белизне а равновесие нелепо как односложность да и нет

(Круг, VI)

Если на знаменитой лейпцигской картине, художник Фридрих "выводил" на мол гавани одного и того же героя, показав его подростком, зрелым мужчиной и стариком (всех трех одновременно), то Геннадий Каневский, используя этот прием, идет дальше. Никогда нельзя точно установить, в какой точке пространства и времени находится его герой.

Мятущаяся душа ищет точку сближения с невозвратимым... Пожалуй, только стихи - единственный способ достичь желаемой близости...

КОРОТКОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ: Эссе, предложенное читателю, отражает лишь одну грань творчества Геннадия Каневского. Это сравнительно старые стихи, знакомые, большинство из них было опубликовано в нашем журнале. Жизнь же не стоит на месте, поэт развивается, открывая все новые и новые горизонты. Сегодняшние стихи Геннадия не перестают удивлять его новыми формальными открытиями в поэзии. Но об этом - в будущей статье.

Страница открывалась с 08.11.07 820 раз