Словесность

[ Оглавление ]




КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ

Наши проекты

Конкурсы

   
П
О
И
С
К

Словесность




БЕЗ  НАЗВАНИЯ


I
Время действия - май 1989

Конечно, я сам во всем виноват. И на кой такой ляд я поперся тогда к Саньке Шлыкову? Ну, положим, дело было не столько в Саньке, сколько в Аньке, но какого такого дьявола я вообще пошел к ним? Ведь знал же, знал, что и Аньке, и Саньке личность моя нужна, ну как... как Патрису Лумумбе - бесплатные валенки.

Или, как Рональду Рейгану - льготная путевка в Гагры.

Или, как лично Леониду Ильичу - приобретенный вне очереди автомобиль "Москвич-412".

Но нет, рассопливился: ах, святая мужская дружба! ах, первая, бля, любовь!

На что я вообще рассчитывал? На то, что Анька бросит Саньку и перебежит ко мне? А Санька... да бог его знает, что вообще должен был сделать он. Ну... наверно, сказать: "Старик, а ты гений!"

Или: "Давай жить втроем!"

Или просто: "Я очень тебя люблю".

Но ни черта подобного он, естественно, не произнес. А вот я, действительно, очень люблю и его и ее.

(Любителей явной и скрытой бисексуальности прошу не беспокоится. Я о другом).

Итак... о чем я?

А! О явной и скрытой бисексуальности.

Хо-ро-шо.

Поначалу в тот вечер все было окей. Во-первых, я был с бодуна. Во-вторых, после грязных и мерзких блядок. А, в-третьих... а, в-третьих, я был именно в том состоянии, в каком начинаешь подумывать: а не ухнуть ли мне с моста? Не сигануть ли под тот симпатичный троллейбус? Не забраться ли мне на чердак и не приладить ли к крепкой чердачной балке петельку?

... И вот самый разгар этих мрачных фантазий на продуваемом всеми ветрами углу Невского и Садовой я и встретил Эдика Мшвилдадзе.



II

Эдик - ярко выраженный тип грузина-меланхолика. Внешность у Эдика соответствующая: курчавая шапка волос, изогнутый, словно турецкая сабля, шнобель, иссиня-черные глаза с поволокой.

Короче, внешность классического джигита и абрека.

Но под всем под этим скрывается мягкий, словно... гм... толокно, характер типичного русского интеллигента с тысячей комплексов.

- Аве, Цезарь! - крикнул мне Эдик своим, как всегда, чуть-чуть виноватым голосом. - Идущие на смерть приветствуют тебя!

И вскинув руку, сжатую в тельмановский кулак, покраснел.

******************************************************************

Этого самого Эдю Мшвилдадзе я знаю уже лет тысячу. Я познакомился с ним даже чуточку раньше, чем с Анькой и Санькой. Мы еще не учились на улице Савушкина, мы еще обучались кто где, лично я - в самой средней на свете двести сорок четвертой школе у Тучкова моста, когда нам с Эдиком, как выдающимся юным, бля, биологам, выдали бесплатные билеты на концерт в БКЗ "Октябрьский".

На этом же самом концерте присутствовал и Г.В. Романов (тогдашний хозяин города). Нет-нет, естественно, сам Г.В. присутствовал, как и положено, в царской ложе, а мы с Эдей, как выдающиеся юные, бля, юннаты, сидели в пятом ряду партера. И когда Григорий Васильевич с небольшим, тщательно выверенным опозданием прошел к себе, весь зал поднялся и зааплодировал.

А я остался сидеть.

Не то чтоб я был таким уж юным, бля, диссидентом. Нет, я учился в самой средней на свете школе у Тучкова моста, ходил в клуб юных биологов и был человеком до последнего волоска на жопе советским.

Но, когда появился Романов, я остался сидеть.

Эдик Мшвилдадзе взглянул на меня с уважением.

Так началась наша дружба.



III

- Аве, Цезарь! - повторно выкрикнул Эдик своим, как всегда, чуть-чуть виноватым голосом. - Идущие на смерть приветствуют тебя!

("Аве, Цезарь... и проч." - это он ради меня так усердствовал. Я слыл в узких кругах юным, бля, интеллектуалом).

- А-а, Эдык! И-а... уздрауствуй, дарагой! - заорал, в свою очередь, я с утрированным акцентом грузина из анекдота.

Эдик еще сильней покраснел.

(Нет ничего более несовместного, нежели Эдик и кавказский акцент).

- И-а... как дэла, дарагой? - продолжил юродствовать я.

- Да, в общем, нормально. А ты, Слава, как?

- Спасибо, тоже хреново... Как половая жизнь, дарагой?

- Как обычно... Сдал вот на днях кандидатский минимум. Ты, кстати, об этом еще не думал?

- И-а, канешна, нэт, дарагой! Какой может быть минимум-шминимум, когда я до сих пор не вылечил свой... и-а... храныческий ганарэя!

- Кстати, Слав, - потупился Эдик, - а ты бы не мог говорить без акцента?

- Какой акцент-шмакцент, гамарджоба? Я лутче всэх в нашем ауле гаварю по-русски!

- Ты чего... датый? - наконец догадался Эдик.

- Есть немного.

- А ну-ка, дыхни.

Я дыхнул.

- Мда-а... - поморщился Эдя, - а-амбре. Но, если ты это дело чуток зажуешь, - Эдик порылся в карманах и вытащил мятную карамельку "Взлет" (в карманах у Эдика хранятся на редкость странные вещи). - Если ты это дело чуток зажуешь карамелькой, мы сможем пойти на день рождения к Шлыковым. Они теперь снова живут на 4-ой Советской.

- К Шлы-ко-вой? - переспросил его я и вдруг почувствовал, как в груди что-то ухнуло, в ушах зазвенело, а во рту появился противный привкус медной ручки. - К Шлыковой? Т. е. к - Смирновой?

- Ага.

(В груди продолжало ухать, а в ушах - звенеть. Мое сердце вдруг стало неправдоподобно огромным. Оно перестало помещаться в груди и застряло в горле).

- Ну, да, к Смирновой. У нее ведь сегодня день рождения.

(Эдик, похоже, ничего не заметил. Он человечек не тонкий).

- Да, конечно-конечно, я помню. А это будет... удобно?

- Why not?

- Да-да, естественно... но, может быть... все-таки...

- Ты что там - не свой?

- Да-да, конечно... я ли вам не свойский, я ли вам не близкий, памятью деревни я ль не до... Короче, давай сюда свою карамель.

Я развернул плотный фантик, бросил в рот гладкий, как галька, "Взлет" и тут же почувствовал, как вдоль языка и неба подул приятный мятный сквознячок. Мне вдруг расхотелось бросаться под колеса автобуса. Мне вдруг захотелось петь и ходить колесом. Ведь через каких-нибудь десять-пятнадцать минут я увижу... её.



IV

Нет-нет, это все-таки я во всем виноват.

А не хрен мне было слушать иуду Эдика: "А-нич-ка бу-у-удит так рада! А-нич-ка та-а-ак по тебе соскучилась!" - всю дорогу пел мне он.

Хрена - соскучилась.



V

...Нет-нет, любой женщине, конечно, приятно, когда вдруг приходит безнадежно влюбленный в нее долдон и смотрит долгим собачьим взором. Но, если эта женщина имеет четырнадцатимесячное дитя и восьмидесятипятикилограммового красавца мужа, и если ей только что стукнуло двадцать четыре и она решила созвать на этот, пожалуй, последний легальный свой юбилей людей исключительно своего круга, настолько своего, что на длинном столе не стоит ни единого грамма грешной водяры, а сплошь (несмотря на все горбачевские трудности) коньяк да шампанское, шампанское да коньяк и даже две коричневые бутылки "Вана Таллинна", а вокруг всего этого сказочного великолепия плетется неторопливая вязь интеллигентной беседы, и допотопный катушечный магнитофон "Астра-2" тихонько бухтит: "...мишель, ма бель, виз а водз вот кам тугевэ вэлл...", - короче, если вокруг создалась атмосфера тончайшей духовности, а здесь вдруг вваливается безнадежно влюбленный в вас долдон и сиднем сидит в углу, и наводит на всех тоску: и тем, что молчит, и тем, что острит, - нет-нет, не банально (он остроумен), а тем, что острит он как-то не так, как привыкли острить испытанные остряки именно вашего круга, - короче, когда происходят все эти нелепые трудности, то здесь, согласитесь, у кого угодно могут не выдержать нервы, и кто угодно может вывести Эдика в коридор и прошептать ему на ухо: "Эдя, ну зачем ты привел сюда ЭТОГО?".

А то, что безнадежно влюбленный в вас мудила, видит плохо, а вот слышит - ха-ха! - отменно, за два с половиной года разлуки вы вполне могли и забыть, вследствие чего, возвратившись обратно в комнату и встретившись с его ослепшим от боли взором, вы и сами окаменеете не хуже статуи Командора, и - продлись эта заминка еще хотя бы мгновение - вы бы, наверное, просто бы померли от угрызений совести, просто бы тут же бы померли, вот и все, не приди к вам на выручку восьмидесятипятикилограммовый красавец-муж.



VI

- Слышь, Слав, - с какой-то почти женской нежностью вдруг произнес Саня, - а ты случайно не знаешь, чего это они там об Сахарова ноги вытирают?

- Не-е-ет, - стиснув в кулак все остатки светскости проблеял я, - не... не знаю.

Повисла новая пауза.

...Мне срочно нужно было уйти. Мне нужно СРОЧНО уйти из этого дома. Остаться здесь - все равно, что публично поесть дерьма.

- Правда, Слав, правда! - вдруг закричала с противоположного конца стола красотка Вера. - Правда... ага! - она осторожно поправила прическу. - Мы вчера с Машкой Тюриной, когда трансляцию-то смотрели, так просто плакали обе, как дуры, глядя на то, что они там вытворяют с Андреем Дмитриевичем. Просто сидели и ревели, как две коровы!

- Но ваш Сахаров тоже хорош, - своим, как всегда, чуть-чуть виноватым голосом возразил ей Эдик, - чего он корчит из себя юродивого?

- Сам ты юродивый! - возмутилась Вера.

Я резко направился к выходу.

- Слав, ты куда? - выкрикнул мне в спину Саня.

- Поссать! - усугубляя неловкость, ответил я.



VII

Итак, мне нужно уйти.

Мне нужно СРОЧНО уйти из этого дома.

Остаться здесь - все равно, что публично поесть дерьма.

...Сквозь неплотно прикрытые двери до меня долетали обрывки полыхавшего в гостиной спора:

- Как заметил В. Ленин, - произнес уверенный Санин голос, - обрусевшие инородцы почти что всегда пересаливают, вставая на путь великодержавного шовинизма.

- Это ты про... меня? - ответил ему, как всегда, чуть-чуть виноватый тенор Эдика.

- Это я просто так, - пророкотал Саня. - Это я, друг ты мой, намекекиваю, что прибалтам нет ни малейшего дела до наших с тобою великоимперских комплексов. Им вполне хватает своих, прибалтийских.

- Но Горбачев... - возразил тенор Эдика.

- Не трожь Горбачева!!! - заглушило его контральто красотки Верочки.

Итак, мне нужно СРОЧНО уйти из этого негостеприимного дома.

И это, в общем, несложно сделать. Нужно просто нагнуться и натянуть ботинки.

Сначала правый.

А - потом левый.

Ну?

...Я вздыхаю и возвращаюсь обратно в комнату.



VIII

- Сла-авка!!! - с какой-то несколько странной радостью встречает меня красотка Вера. - Сла-авка, как хорошо, что ты вернулся! Вот рассуди нас с Эдей...

- Да-да... - потерянно отвечаю я.

- Понимаешь, Славка, Эдик, будучи комунякой (Эдик, не спорь, ты комуняка!), напрочь отказывается выполнять свою собственную комунякскую Конституцию и отрицает право нации на самоопределение. Что ты об этом думаешь?

- Честно говоря, ничего, - вздыхаю я.

- А все-таки?

- Ну... может быть... он кое в чем и прав.

- То есть? - прожигает меня возмущенным взглядом красотка Вера.

- Ну... потому что... - через силу промямлил я, с отвращением чувствуя, что помимо воли втягиваюсь в какую-то совершенно ненужную мне дискуссию, - право нации на самоопределение - это как бы... интернационал-большевистская, ленинская норма, а сформировавшийся после победы в советско-нацистской войне режим безусловно является... национал-большевистским...

- Ну, - презрительно фыркает Вера, - тебе лишь бы лишний раз соригинальничать.

- Да-да, возможно, - вздохнув, соглашаюсь я. - Вполне возможно, что я и сам - комуняка. Эдик, можно тебя на минуточку?

Иуда-Эдик, тупя глазки, подходит ко мне.

- Эдик, у тебя есть резинка? - шепчу я ему на ухо.

- В смысле? - удивляется Эдик.

- В смысле - стирательная.

Эдик озадаченно хлопает себя по карманам.

- Н-нет... ты знаешь, Слав, нет. А зачем тебе?

- Надо.

- А-а... нету, Слав, начисто нету. Может, спросим у Аньки?

- Т-с-с-с... Я тебе! Эдя...слушай, а ты не можешь потихоньку спросить у Верочки? У женщин в их сумках чего не бывает.

Эдик таинственно перешептывается с красоткой Верой, та - с белобрысой прыщавой Семеновой, та - с какой-то толстой, полузабытой и (сразу видно) хозяйственной, и эта толстая, полузабытая и - сразу видно - страстно мечтающая выйти замуж, заметно робея, подходит ко мне и передает из ладошки в ладошку запечатанную бритву "Жилет" в белом конвертике.

- Больше ни хрена нет, - говорит она неожиданным басом.

- Спасибо, - отвечаю я ей и, прихватив пакет с ностальгической полустершейся надписью "Зенит - чемпион!", опять выхожу в коридор и запираюсь в туалете.



IX

Дело в том, что иуда-Эдик, окромя всего прочего, еще и намурлыкал, что день, мол, рождения - это просто, мол, повод, что будет обычная собирушка - встреча старых друзей, а никаких, мол, подарков не требуется. В результате я не только явился незваным, как монголо-татарин, но и оказался единственным из двух десятков гостей, припершимся без презента.

А дарить-то мне было особо и нечего, кроме купленного перед самым загулом и до сих пор болтавшегося в моем пакете антикварного сборника А. Ахматовой. Но перед этим нужно было стереть неприлично высокую цену.

Дебиловатый, конечно, подарок. Тем более, что Анька (моя, естественно, Анька, а не мадемуазель Горенко) - человек в литературном смысле простой и любит Есенина. Но, в конце-то концов, Ахматова - это Ахматова. И этот музейной редкости сборник ("Anno Domini", Петроград, 1921 год), окруженный всеобщим пиететом, почитаемый и нечитаемый, наверняка ни один десяток лет простоит теперь на Анькиной книжной полке.

И, может быть, в году 2025 живущая в измененном и обновленном СССР старушка Анька раскроет его и расскажет внукам, что на самой-самой заре Великой Перестройки один безнадежно влюбленный в нее долдон подарил ей эту тощенькую брошюрку (наверное, денег пожалел).

******************************************************************

За эти два с половиной года она очень сильно переменилась.

Стала совсем другой. Ну как же: беременность, муж и дети.

Она очень сильно переменилась. Все эти восемьсот шестьдесят восемь дней я хранил в своей памяти совсем иной образ.

Но теперь-то я знаю: все оставшиеся несколько тысяч дней, до той самой минуты, когда я ее забуду (а ведь когда-нибудь я ее забуду), мне придется помнить Аньку именно такой - подурневшей и почужевшей, с дитём и мужем.

******************************************************************

...Итак, задвинув щеколду, я сперва для удобства сел на стульчак, а потом разорвал обертку, вынул упругое лезвие и, распахнув книгу там, где стоял фиолетовый штампик с ценой, стал, не дыша, соскребывать вписанную в него циферку "240".

- Уф! - выдохнул я через пару мину. - Кажется, все.

Любовь творит чудеса. Даже своею неумелой рукою (с детства заточенной под детородный орган) я удалил эти цифры:

а) радикально

б) незаметно.

Стоит себе фиолетовое слово "цена", а что там стоит за ценой - совершенно не видно.

Так-то оно лучше. Правда, Анна Андреевна?

(Тем более, что зарплата у красавчика Сани - сто рублей с чем-то).

Ну-с, теперь-то, кажется, действительно все.

Я отодвинул щеколду. Приоткрыл дверцу...

Черт, чуть не забыл! Нужно для конспирации спустить воду.

Странно. Слив не работал.

Я забрался на унитаз и заглянул в бачок.

Действительно странно. Воды, вроде, доверху. Поплавок - приподнят. А вода - не течет.

В прочем... я не сантехник. Не течет - и бог с ним.

Настроение мое вдруг необъяснимым образом прояснилось. А фразочка "я не сантехник" вдруг разрослась в стихотворную пародию на Евгения Евтушенко:


Я в детстве
       мечтал стать
                 водо
                    про
                      вод
                        чи
                         ком,
И жизнь
     прожить
           на
            станции Зима...

"А ведь офигительно получилось!" - с гордостью подумал я, - "просто офигительно: и жизнь прожить на станции Зима... и жизнь прожить... на станции Зима... Но делаем мы не всегда, что хо-чет-ся, я стал поэтом... та-та-та хана... Просто офигительно. Почти гениально!".

******************************************************************

...От литературного творчества меня отвлек огромный черный кот Никодим. Никодим - это я так, не будучи ему представленным, звал про себя величественного Анькиного и Санькиного котяру.

(На самом-то деле я думаю, что и Анька и Санька были людьми достаточно вменяемыми, чтоб окрестить своего любимца просто Васькой или Кузькой, но, несмотря на это, мне почему-то нравилось звать этого жирного, неправдоподобно огромного, как бы вылепленного из полуночного сумрака котищу именно Никодимом).

Так вот, Никодим - зевал.

Его ярко-красная пасть была распахнута настежь, его угольно-черная спина выгибалась дугой, а толстый пушистый зад был отклячен. Причем, в таком положении он замер, похоже, навечно.

Вроде бы - каталепсия.

Жутко жалко скотину.

В прочем, я не ветеринар.

Миновав окаменевшее животное, я протопал по длинному коридору к гостиной, где вовсю веселилось общество.

Веселилось, опять же, как-то на редкость беззвучно. Даже допотопный катушечный магнитофон не бухтел.

- Чего они все затаились? - мельком подумал я и приоткрыл дверь.

...................................................................................

Открывая ее, я чуть не сшиб с ног Эдика Мшвилдадзе.

Он покачнулся, но, вовремя подхваченный мной, устоял. Правая рука Эдика находилась сантиметрах в пяти от ручки двери, левая была откинута далеко назад, корпус чуть-чуть наклонен. Колени полусогнуты.

На полуобращенном к народу и расплывавшемся в прощальной улыбке лице были - как у Манилова - только нос и губы.

В прочем, все остальные выглядели не лучше.

Восьмидесятипятикилограммовый красавец Саня наливал себе в рюмку ликер. Между горлом бутылки и краем бокала дрожала зеленая нитка "Вана Таллинна". На заметно полнеющем Санином лице застыло обычно ему несвойственное выражение мефистофельского сарказма.

Незамужняя и хозяйственная, подперев кулаком щеку, сидела рядом. Ее простоватая круглая ряшка кривилась в гримасе кабацкой тоски.

Высоко взлетевшие брови сидевшей напротив Аньки свидетельствовали о безудержном веселии пополам с безудержным же изумлением.

Лица всех прочих присутствующих выражали различные степени вежливой скуки.

Но больше всех, пожалуй, не повезло красотке Вере. Перед самым моментом "икс" она собралась чихнуть и сейчас страшнее красотки Веры был один Костя Райкин.

...................................................................................

За-бав-но.

Это дело следовало обмозговать и обмыть.

Я сел рядом с Саней. Навалил себе полную миску салата и набулькал полный стакан "Вана Таллинна".

Тяпнул. Откушал.

Тэк-тэк-тэк.

Я еще раз внимательно огляделся.

На загоревшемся за время моего отсутствия телеэкране вовсю заседал съезд народных депутатов. Какой-то забравшийся на трибуну бородатый товарищ чего-то такого эмоционально втолковывал всем прочим народным избранникам.

(Лишь значительно позже, изо дня в день наблюдая брадатого в каждом втором телевизоре, я наконец-то вспомнил его фамилию - депутат Казанник).

За-бав-но.

Это дело требовалось обмозговать и обмыть.

Я тяпнул еще полстакана.

Однако мое капризное вдохновение продолжало упорно диктовать мне стихи:


Я в детстве
       мечтал стать
                 водо
                    про
                      вод
                        чи
                         ком,
И жизнь
     прожить
           на
            станции Зима...
Но делаем
         мы
          не всегда,
                  что
                    хо
                     чет
                       ся.
Я стал поэтом.
             Мне
              теперь - хана.
И, утопая
        в клевете облыжной,
Опять приняв
           валета
                за
                 туза,
Я говорил себе,
              на
               вост
                  рив
                     лы
                      жи:
"Не мучься,
         Женька,
              сдали вантуза".

- Ох, и круто!


Ну, а потом,
          неправедно-рассерженный,
                                несломлено-отверженный,
Я шел...

- Хватит! - перебил я себя самого. - Хватит страдать херней. Необходимо срочно сосредоточиться.

Я встал и побродил среди окружавших меня живых статуй. Зачем-то потрогал за руку Эдика. Так и есть. От Эдиковой ладони тянуло смертельным кладбищенским холодком.

Я потрогал тарелку, вилку и скатерть. Дотронулся до дверцы трельяжа.

Так и есть.

Температура всех окружавших меня предметов составляла где-то семь-восемь градусов.

Цельсия. Разумеется, Цельсия.

Странно. До чертиков странно.

Печально вздохнув, я решился на опыт.

Я взял любимую Анькину вазу (Анька прямо-таки обожает всевозможные искрящиеся многопудья; боюсь, что этой ее привязанностью заведует тот же участок души, где приютилась и любовь к ветхому шушуну на пару с весенней гулкой ранью), итак, я вынул любимую Анькину чешскую вазу и осторожно разжал пальцы.

Так и есть.

Ваза зависла в воздухе.

Чудовищно любопытно.

Тогда я решился еще на один рискованный эксперимент. Я осторожно подпрыгнул.

До наступления момента странностей такой прыжок должен был привести к тому, что я подлетел бы вверх сантиметров на сорок. Но сейчас я настолько боялся врезаться головой в потолок, что инстинктивно поднял вверх руки.

Чудовищно любопытно.

В отношении меня закон тяготения действовал. Подлетев на полметра вверх, я благополучно опустился на пол.

Я вспомнил бессмертного Сашу Привалова и решил провести еще пару-тройку простейших физических опытов.

В результате приваловских опытов выяснилось: я был как бы одет в тончайший пространственно-временной кокон. Например, если я просто открывал кран на кухне, вода из него не текла. А вот ежели я забирал носик крана в руку, то вода из него начинала сочиться.

Более того! Полностью спрятав ее в кулаке, мне удалось оживить зависшую в воздухе муху. Я вдруг ощутил, как она начала шевелиться и жужжукать. Но, стоило мне растопырить пальцы, как муха тотчас же, не успев взлететь, окаменела.

Чудовищно любопытно.

В прочем, я - не физик.

...................................................................................

Я сел, докушал салат. Опрокинул третий стакан "Вана Таллинна". Полюбовался на бороду депутата Казанника. Говоря откровенно, у Аньки и Саньки делать мне было больше нечего.

...Я встал, аккуратно поставил на книжную полку "Anno Domini" и направился к выходу. Но потом не выдержал, на минутку вернулся, вынул из пакета свой любимый цанговый карандаш, отыскал на Санькином письменном столе небольшой бумажный обрывок, крупно на нем написал: "Тщетны россам все препоны", и осторожно вложил этот белый лоскут в чуть отставленную руку Эдика.



X

Поллитра ликера, надо честно признаться, ощутимо подняли мне настроение. Я шел, напевая отличную песню на слова Е. А. Евтушенко:


Я в де-е-етстве мечтал стать во-до-проводчиком,
И жизнь пра-а-ажить на станции Зима...

Захотелось добавить. Заглянув в шашлычную на углу Староневского и Суворовского и, не отыскав в ее закромах ничего, окромя "Ркацители", я таки с горя выдул бутылку. Потом доел за каким-то лысым гражданином почти что нетронутый шашлык по-карски и покурил.

А потом снова вышел на улицу. Уже ничего не стесняясь, пел:


Ну, а по-отом неправедно-рассерженный, несломлено-отверженный я шел,
Вокруг сиял небес огонь разреженный
Та-ти-ту-та-ту та-ту-та-ту пом.

Вообще-то я собирался идти к "Метрополю".

Но - не добрался.

Виноват повстречавшийся мне на пути погребок "Коньяк-Шампанское", где, правда, ни коньяка, ни шампанского не было, но зато в избытке имелся ликер вишневый.

(Ужасная, кстати, мерзость!)

Чем все это закончилось я, если честно, не помню. Очнулся я в универмаге "Гостиный Двор". Я лежал в проеме торговой витрины, завернувшись в оконную занавеску. Под моей головой находился портфель из лжекрокодиловой кожи. К ручке портфеля был ниткой примотан ценник: "48 руб. 55 коп.".

Сколько времени я так проблаженствовал, вычислить было, увы, невозможно. Светило все тоже июньское солнце. Две трети горевших в соседней секции телевизоров показывали бородатого депутата Казанника, одна треть - футбольный матч "Зенит - Шахтер". Застывшая на Перинной линии пожилая провинциальная пара точно так же прижималась носами к стеклу, как и день (или час? или год?) тому назад.

Т-а-а-аска...

Монастырь с алкоголем.



XI

Тоска привела меня к "Метрополю", где и состоялся очередной гусарский кутеж с питьем шампанского и битьем штафирок.



XII

..."Так жить нельзя", - подумал я энное количество дней спустя.

Надо СРОЧНО что-то менять.

Ну, например... поселиться в Публичной библиотеке.

Эта мысль осенила меня близ площади Победы. За моею спиной возвышалась "Мечта импотента", а впереди поблескивали парники фирмы "Лето". Собственно, еще пару минут назад я собирался пожить на природе. Но сейчас простоватые сельские радости перестали прельщать мое сердце. Мною вдруг овладела мысль о суровой академической карьере. Несколько лет неуклонной аскезы и...

...я:

а) выучу древнеяпонский язык,

б) стану специалистом по вавилонской магии,

в) напишу восьмисотстраничный труд на тему: "Творчество Ф. Достоевского и кризис викторианской культуры".

Неужто это не явится достаточным оправданием для любой, а, следовательно, и моей жизни?

Естественно, явится. А, поскольку слова у меня никогда не расходятся с делом, ваш покорный слуга тут же прошел с песнями все четырнадцать километров: от Средней Рогатки до Лиговки, от Лиговки до площади Восстания, от Восстания до угла Невского и Садовой, где, наконец, показалось до боли знакомое желтое здание Публичной библиотеки.

Вбежав по истертой мраморной лестнице внутрь, через каких-нибудь двадцать (условных) минут я успел нагрузиться до самой ватерлинии: двенадцать томов Соловьева, три тома Ключевского, плюс - из спецхрана - практически весь Александр Исаевич Солженицын, плюс - для души - большой кишиневский Маркес, серые "Выигрыши" Кортасара, никогда не читанные мною струговская "Сказка о тройке" и булгаковская "Белая гвардия". Все это я перетаскал на специальный стол "Для докторов наук", после чего погрузился в пиршество мысли.



XIII

************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************



XIV

...Нет.

Ни схимника, ни подвижника из меня не вышло. Как, в прочем, и кутилы-гуляки. Уже несколько дней я живу в пирожковой "Минутка", ем холодные беляши, пью ледяной бачковый кофе и читаю украденную из Публички подшивку "Литературной газеты".

Такое растительное существование меня, в общем, устраивает. Мой вконец обленившийся организм способен воспринимать исключительно суррогаты: пищевые, культурные и сексуальные (избавлю читателей от подробностей). Все настоящее им отторгается.

Я никуда не хожу, нигде не бываю, ничем не интересуюсь. С утра и до вечера ем беляши, перечитываю "Шестнадцатую страницу" и занимаюсь самоудовлетворением.



XV

Заметил в зеркале пузо. Решил озаботиться своей физической формой. Принес из Гостинки гирю в два пуда. Толкнул от плеча восемь раз. Кроме этого твердо решил заняться джоггингом: ежедневно бегать до Пяти углов и обратно.



XVI

Сенсация! Обнаружен Пятница. Во время вчерашней пробежки по Рубинштейна в правом нижнем окне трехэтажного желтого домика я заметил нечто весьма необычное.

В окне стояла высокая клетка с крысой.

Но странным было не это. Крыса была - живой.

Она металась по клетке, грызла прутья, а, заметив меня, и вообще устроила нечто вроде истерики. Вызволение пленницы далось мне с трудом: в силу остаточной интеллигентности я не решился разбить стекло, а, сгоняв на Гостинку, разыскал там в хозяйственном стамеску и, вернувшись назад, отжал таки раму по-культурному.

И вот теперь со мною в "Минутке" живет здоровенный белый крыс по кличке "Леня" (я назвал его в честь Л. И. Брежнева). Он жрет беляши 1 , сосет воду из импортной белой поилки и беспрерывно гадит. И еще этот голый коричневый хвост.

Бр-р-р!



XVII

Решил выпустить крыса. Он с радостью покинул клетку и тотчас шмыгнул под прилавок.

А я погрузился в "Литературку". Кстати, подшивка кончается. Нужно бы не полениться сходить в научные залы и притаранить "Литгаз" за 1971 год.



XIX

Ленька вернулся! Видать, ему тоже не сахар жить в одиночку. Сидит у меня на плече, пытается, зацепившись за уши, залезть мне на голову. А я и не против. Довольное милый зверек, а к его жуткому голому хвостику я почти что привык.



XX

Решил написать миниатюру для "Литературной газеты". Назвал ее "Рожно на стену!". В ней клеймится мещанство.



XXI

Закончил "Рожно" (на мой взгляд, гениально). Потом ходил вместе с Ленькой в Гостинку. Принес домой штангу и тренажер. Решил стать вторым Шварценеггером.



XXI

Двухпудовую от плеча толкаю уже двадцать четыре раза. От груди, правда, жму только сто. Но это дело наживное.

Кстати, чертов Ленька во время работы с тяжестями жутко мешает. Стоит мне лечь, чтоб пожать от груди, как он тут же начинает по мне усиленно ползать и норовит подползти под самый гриф штанги. Ору на него, но без толку.

Доцент тупой.

...Подошел сегодня в плавках к зеркалу и офигел: аполлон! Как есть аполлон! Неплохо бы сфоткаться, фотик в принципе есть, но учиться этому делу решительно неохота.



XXII

Бросил кач наглухо. Занимаюсь исключительно карате и йогой. Восстанавливаю гибкость души и тела.



XXIII

Забросил и йогу. Решил худеть. Ленька что-то чувствует себя неважно.



XXIV

Худеть не выходит. Стал толще актера Невинного. Сквозь шерсть на груди просвечивают реальные женские сиськи второго, примерно, номера (про брюхо вообще молчу).

Но пузо, сиськи - это господь с ним. Смущает другое: обметавшая щеки бородка почему-то стала на четверть седой. Ленька совсем уже квелый.



XXV

Ленька умер.

Я похоронил его в Екатерининском скверике и водрузил на могиле дощечку:


Крыс Лёнька
?? -??
Покойся с миром



XXVI

Мне очень плохо.



XXVII

МНЕ ОЧЕНЬ ПЛО...



XXVIII

МНЕ...

************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************



XXIХ

Сегодня впервые за много дней (хотя какие здесь, к черту, дни? ведь времени нету) вышел на улицу. То ли я постепенно схожу с ума, то ли вокруг начались перемены.

Люди стали другими. Напрочь исчезли спортивные костюмы и варенки. А над входом в котлетную на углу Мойки и Невского загорелись странные буквы:

VERTU.

Что они значат?



XXX

Нет, все-таки очень странные люди заполнили Невский. Процентов девяносто мужчин - в шортах. На дамах майки с манящими вырезами. Многие (без различия пола) прижимают к ушам какие-то досочки. Форма досок, похоже, свидетельствует о социальном статусе: чем досочка тоньше и шире, тем более высокое место в общественной иерархии занимает ее владелец.



XXXI

Ходил на могилу к Леньке. Думал о том, чтобы сделать ему настоящее каменное надгробие. Если честно, поплакал.

На обратном пути случайно толкнул какого-то пидора (пидора в медицинском смысле: он был в розовых полупрозрачных штанишках и нес на лице полпуда косметики).

Задетый мною альтернативно ориентированный вдруг произнес:

- Извините.

Я машинально ответил (почему-то по-английски):

- Oh, pass it down! It’s been my fault 2 .

После чего, наконец, осознал происшедшее и замер с широко распахнутым ртом.



XXXII

...Никакой пирожковой "Минутка" на Невском, 20 не было. На ее месте располагался ресторан "Сабвэй". В его зеркальной витрине отражался какой-то небрежно одетый товарищ. Судя по той издевательской точности, с какой этот полубомж передразнивал мои движения, отражался в ней ваш покорный слуга.

Я получше вгляделся в свое отражение и сперва, если честно, подумал, что между широких плечей небрежно одетого какой-то грубый шутник засунул голую задницу. Но потом понял, что это теперь у меня такое лицо.

...В боковом кармане моих штанов что-то настойчиво запиликало. Я вынул свою говорильную досочку. Дощечка была толстой и узкой, на основании чего я заключил, что мой социальный статус, увы, невысок.

Ну и бог с ним.

На экране дощечки горели буквы:

"Купи постного масла, какого-нибудь сока и бутылку сухого вина (для мамы)".

Судя по буквам, я был женат. Причем - счастливо.

...Прочитав эсэмэс-сообщение, я обогнул какого-то молодящегося старичка в кроссовках и рысью побежал к Елисеевскому.



Санкт-Петербург.
Шувалово-Озерки - Петроградская сторона - Нарвская застава.
1989 - 2013



    ПРИМЕЧАНИЯ

     1  Совершенно неподходящая еда для домашней крысы. Будучи яростным крысолюбом, сообщаю читателям, что ни колбасу, ни сыр, ни сосиски домашним крысам давать нельзя.

     2  Ничего-ничего! Это я виноват (искаж. англ). Идиому «pass it down» герой употребляет неправильно.




© Михаил Метс, 2013-2016.
© Сетевая Словесность, публикация, 2013-2016.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Айдар Сахибзадинов: Московские буржуажные ночи (записки таксиста) [Нынче иностранцы удивляются, что в российских городах вечерами слишком людно. / Не видали они Москвы девяностых! Безработной, бездетной, ленивой Москвы...] Михаил Соколов (1946 - 2016): Три эссе о творчестве Владимира Алейникова [...Теперь уже всё вокруг Алейникова своё - и дом, и горы, и то, что за горами. Он всё подчинил себе, и всё сделал творческим материалом, сам став живым...] Евгений Черников: Ящерки минут [холодным утром свет рассеян / читаешь книжку натощак / а за окошком воет север / и нет спокойствия в вещах...] Пьетро Дамьяно: Рассказы [Пьетро Дамьяно - современный итальянский писатель. В публикации представлены переводы нескольких рассказов из сборника "Границы" ("Confini") и нанорассказов...] Александр Павлов: Две рецензии [
  • "Толмачество vs язычество" (О книге стихотворений Михаила Квадратова "Тени брошенных вещей" (Серия: "Мантры...] Николай Васильев: Сестра моя голос [чего мы здесь, как ветер, ищем-свищем, - / не правда ли, для счастья своего / нам нужен несчастливец полунищий / и комната излишняя его...] Дана Курская: Люминесцентные лампы будущего (О поэзии Николая Васильева) [Во имя чего существуют и завораживают нас бесприютные строки Николая Васильева?..]
  • Словесность