|
ПСИХ
1.
Коля казался странным. Часто лицо его выражало неопределенную мечтательную созерцательность или погруженность в себя, а если он замечал на себе чей-то взгляд, улыбался, то ли снисходительно, то ли виновато, и вновь погружался в глубины внутреннего мира. Большие и влажные глаза его будто следили за чем-то невидимым в пространстве, а мысли казались отстраненными и далекими. Был он медлительным, мало говорил, проводил время в одиночестве и все время что-то рисовал в блокноте. Случалось, Коля наоборот вдруг становился оживлен, общителен и хотел беседовать с каждым, делая это беззастенчиво и непосредственно, как ребенок. Случались у Коли и тяжелые, мрачные состояния, которых он не любил и боялся. Тупость и апатия наваливались на него, он становился невнимателен, равнодушен и пугался обыденных вещей.
Доктор из психоневрологического диспансера №11, старик со значительными и добрыми морщинами на испитом лице, говорил Коле, сидящему рядом с мамой в его кабинете: "Ты воспринимаешь мир слишком остро, болезненно, от чего твоя нервная система перевозбуждается и изнашивается быстрей, чем у обычных людей. Тебе нужно беречь себя от сильных впечатлений. Тогда ты будешь здоров, и тебе не придется принимать лекарства". Коля чувствовал, что доктор, возможно, не совсем откровенен с ним, но причин для беспокойства в этом не видел, так как вообще мало беспокоился о себе, воспринимая себя таким, каким есть. Коля не верил в свою болезнь. То, что доктор называл сильными впечатлениями, случалось с ним всегда и было самым интересным в его жизни. Он любил подолгу рассматривать все, что попадалось ему на глаза, замирая и впадая в некоторое подобие транса. Предмет созерцания разрастался перед ним, выворачивался и как бы впускал внутрь себя, превращаясь, например, из обычного, в порезах, кухонного стола в целый космос взаимодействующих материй. Когда он рассказывал кому-то о способности видеть молекулы воды в каплях на стакане или клетки живой ткани в порезе руке, его сначала не понимали, потом не верили, а в конце-концов начинали мысленно крутить у виска пальцем. Даже родители, которые долго успокаивали себя тем, что мальчик просто фантазирует, все же забеспокоились, когда Коле исполнилось двадцать лет, а его фантазии продолжали оставаться главным увлечением сына. Так Коля встал на учет в психоневрологический диспансер.
Сейчас Коля жил один в двухкомнатной квартире в городе Красногорске, которая осталась ему от бабушки, умершей полгода назад. Родители, пока он жил с ними и братом в квартире на Шаболовке, не давали ему спокойно жить: мать таскала по клиникам, давая врачам крупные взятки, отец внушал, что "нужно зубами рвать свой кусок из тела жизни", а старший брат, лейтенант милиции, в свои двадцать шесть был так разочарован в людях, что только презрительно цикал языком, глядя на Колю, и не удостаивал его ни словом.
Коля не хотел никого рвать, куда-то стремиться и участвовать в общей гонке за икрой на кусок хлеба. Ему всего хватало: вещей, денег, еды, и главным было для него чувствовать гармонию с окружающим миром. Только в ней он мог быть расслабленным и спокойным. Коля избегал грубых и резких людей, в том числе своего брата, и, когда у того был выходной, Коля уходил из дома. Он гулял по паркам, набережным и площадям, зарисовывая или снимая на телефон всякие пустяковые вещи: луч солнца, отраженный в окне, дымку над прудом, плавные перекаты воды в Москве-реке или заходящий за небоскреб диск солнца. В городе у него было несколько мест, где он любил подолгу сидеть, раскрашивая разноцветными шариковыми ручками в блокноте свои рисунки, слушать музыку или подмигивать проходящим мимо детям.
Ни мать, ни отец, ни тем более брат не возражали против его прогулок. Доктор говорил, ему полезно гулять. И когда никто из домашних не видел его блаженного лица, о нем забывали. К тому же Коля начал сам зарабатывать деньги, подрабатывая в магазинах грузчиком, и семейные успокоили себя мыслью, что он может сам позаботится о своей жизни.
С тех пор, как Коля переехал в Красногорск, отец и брат почти перестали существовать в его жизни. Только мама звонила ему раз в день, задавая два неизменных вопроса: "Как себя чувствуешь?" и "Что ел?".
Тот день выдался душный, не похожий на начало сентября. Жара вернулась неожиданно и резко, и Колю весь день мучила головная боль. Он сидел дома, пытался читать, но слова не давались, не складывались в предложения и не хотели приобретать смысл. Тогда он брал блокнот, гелевые ручки и шел на балкон рисовать небо. Мигрень не давала сосредоточиться и выдергивала из созерцательного настроения.
К вечеру боль улеглась где-то за ушами, как успокоенная змея. Коля больше не мог сидеть в душной, плохо продуваемой квартире, окна которой выходили в каменный колодец двора. Хотелось гулять. Надевая стоптанные кеды, Коля увидел лежащую на деревянном подлокотнике дивана книгу. К. Кастанеда - десятый том. Целое собрание сочинений этого непонятного Коле мистика осталось от квартирантки Майи, которая жила здесь в последние перед смертью бабушки месяцы, ухаживая за ней.
Майя...
Коля вспомнил ее и замер, уставившись на грязную, бывшую когда-то белой стельку кеда. На лбу его появились морщинка, он шагнул необутой ногой к дивану, взял книгу и кинул в сумку.
2.
Коля жил в одном из двух новых домов-близнецов, которые находились в естественном углублении, и, хотя были самыми высокими в этом районе Красногорска, издалека казались ниже окружающих их пятиэтажных хрущевок. Коля не любил свой двор, ему казалось, что часть пространства, зажатая между домами и двойным рядом одинаковых жестяных гаражей, с голыми стволами молодых, не прижившихся деревьев вдоль подъездов, нелепой песочницей-грибом и кривыми качелями, выскакивающими всеми четырьмя стойками из земли, если на них качаться, - все это было только видимостью обитаемого мира, а в действительности представляло безжизненный космический отсек, построенный инопланетянами для каких-то экспериментов над людьми.
Коля обогнул дом, расположенный параллельно высотке, в которой жил, и поднялся к дороге. Солнце еще пекло, и Коля вспотел, преодолевая подъем. Впереди дышал прохладой тенистый парк, в котором прогуливались мамаши с колясками, пожилые пары и шумные группы студентов. Коле хотелось туда, на деревянную, крашенную в коричневый цвет скамейку в тени тополей, но для этого нужно было перейти дорогу. Машины проносились мимо него, как голодные акулы мимо сидящего в клетке аквалангиста, казалось, стоит сделать шаг, как они набросятся на него, вцепятся хищными зубами. Светофора вблизи не было. Коля растерялся. Рядом с ним, держась за руки, перебежала дорогу пара: коренастый парень в шортах и футболке с надписью "Секс-инструктор. Первый урок бесплатно" и его маленькая подруга в коротком платьице и тонкими ножками на высоких, лакированных каблуках. Коля смотрел, как подпрыгивает в такт мелким, торопливым шажкам жиденький, собранный на макушке хвост девушки. Ему стало стыдно от собственной нерешительности, он зажмурил глаза и перешагнул бордюр. И как-то так вышло, что именно в этот момент поток прервался на несколько секунд. Когда Коля сделал последний шаг по проезжей части, за его спиной пронеслось что-то темное и злое. Коля услышал громкий, будто радио включилось в голове, реп:
"Я не могу уже. Вытащи меня.
Будет хуже. Это западня"
Звук стих вдали так же быстро, как возник. Коля вступил в уютный мир парковой аллеи.
Вечер показался ему необычным: скрытое деревьями солнце умерило свой пыл, и температура воздуха стала такой приятной, незаметной для тела. Лишь изредка долетал от дороги горячий ветер, проскальзывал по коже, отчего по телу почему-то пробегал озноб, напоминая о том, что оно все же есть, а не растворено в пространстве.
Свободных лавок долго не встречалось. Коля проходил мимо парочек и компаний, которые пили пиво, матерились и громко гоготали ему в след, и ежился от их внимания. Наконец пустая лавка нашлась. Располагалась она неудобно, на пересечении аллеи и автомобильной дорогой, на углу, где стоял кривобокий магазинчик, собранный из пластиковых панелей. В нем подростки и алкаши отоваривались пивом, потом еще некоторое время стояли возле урны, курили, сплевывали и матерились. Но других свободных лавок не нашлось.
Коля аккуратно, на уголок, присел на скамейку, рядом положил свою сумку, из которой достал блокнот, подумал, положил его обратно и взял книгу.
Из нее торчала узкая ярко-лимонная закладка. Коля открыл ее и начал читать подчеркнутые карандашом строчки: "Они взяли верх, потому что мы для них пища, и они безжалостно подавляют нас, поддерживая свое существование. Ну, вроде того, как мы разводим цыплят в курятнике, они разводят людей в "человечниках". Напротив стоял знак вопроса и надпись "Паразиты сознания". Чуть ниже был подчеркнут следующий абзац: "Задумайся на мгновение и скажи, как ты можешь объяснить противоречие между образованностью инженера и глупостью его убеждений или противоречивостью его поведения. Маги верят, что нашу систему убеждений, наши представления о добре и зле, нравы нашего общества дали нам хищники. Именно они породили наши надежды, ожидания и мечты по поводу успехов и неудач. Им мы обязаны алчностью и трусостью. Именно хищники сделали нас самодовольными, косными и эгоцентричными". Дальше следовал небольшой кусок текста, не подчеркнутый карандашом, но Коля продолжил читать все подряд.
"- Но как же они сделали это, дон Хуан? - спросил я, несколько раздраженный его словами. - Они что, нашептали нам все это во сне?
- Нет конечно, что за глупости! - с улыбкой сказал дон Хуан. - Они действовали куда более эффективно и организованно. Чтобы держать нас в кротости и покорности, они прибегли к изумительному маневру - разумеется, изумительному с точки зрения воина-стратега. С точки зрения того, на кого он направлен, этот маневр ужасен. Они дали нам свой разум! Ты слышишь? Хищники дали нам свой разум, ставший нашим разумом. Разум хищника изощрен, противоречив, замкнут и переполнен страхом того, что в любую минуту может быть раскрыт" Здесь на полях было подписано "Пелевин, ум Б"
Дальше Коля пропустил большой кусок текста и прочел только то, что было подчеркнуто карандашом:
"...хищники поедают именно эту сверкающую оболочку осознания, когда человек достигает зрелости, от нее остается лишь узкая каемка от земли до кончиков пальцев ног. Эта каемка позволяет людям продолжать жить, но не более того.
....
эта узкая каемка осознания является эпицентром саморефлексии, от которой человек совершенно неизлечим. Играя на нашей саморефлексии, хищники провоцируют вспышки осознания, после чего пожирают их, безжалостно и жадно. Они подбрасывают нам бессмысленные проблемы, стимулирующие эти вспышки осознания, и таким образом оставляют нас в живых, чтобы иметь возможность питаться энергетическими вспышками наших мнимых неурядиц"
"Какая-то ерунда! - подумал Коля. - Понятно, почему она такая странная"
Коля вспомнил пепельные, почти бесцветные волосы Майи, которые всегда торчали прядями в разные стороны, круглое, немного приплюснутое лицо и раскосые зеленые глаза, напоминающие формой киргизские. Вся она как внутренне, так и внешне состояла из противоречий: невысокая и худая, но с большой грудью; живое, подвижное лицо, а макияж как у куклы - алые губы и слипшиеся, похожие на пластмассовые ресницы; она все время ругалась на загазованный машинами воздух и курила сигареты одну за одной, рассуждала о смысле жизни и совершала непонятные и бессмысленные поступки. Но при этом в ней была наивная открытость и располагающее к себе природное обаяние. Майя умела производить хорошее впечатление на людей. Колина мама поверила ей сразу, дала ключи от бабушкиной квартиры и денег на поход в магазин. А может, дело было в том, что желающих ухаживать за больной бабушкой не нашлось больше.
После того, как Нину Григорьевну переселили с улицы Гримау Академического района в Красногорск, в один из новых домов-близнецов, построенных в котловане, она стала жаловаться на все подряд: на невоспитанных соседей, на линию высоковольтных проводов, на здоровье, на плохой сон, и все повторяла: "Не нужна я никому стала. Умру скоро. Не буду жить в этой окаянной квартире!" Бабушку хотели поначалу взять в квартиру на Шаболовке, а братьев: Андрея и Колю переселить в Красногорск, но такое расположение никого не устраивало, ни детей, с трудом выносящих друг друга, ни родителей, которых доводило до бешенства бабушкино нытье. И тогда папа предложил нанять сиделку, которая будет жить с бабушкой и ухаживать за ней.
Майя и Коля познакомились, когда он пришел передать Нине Григорьевне подарок на восьмое марта - еще один новый халат, который так же, как и предыдущие, бабушка не носила из-за безвкусной расцветки и слишком мелких для ее артритных пальцев пуговиц.
Коля сидел на кухне, пил чай с засахаренным вишневым вареньем и мелкими штрихами раскрашивал в блокноте новый рисунок. Эта была роза, выросшая из каменного сердца и проломившая его. Бабушка молчала и пила отвар боярышника, макая трясущейся рукой в чашку пряник.
- Я вернулась! - раздался звонкий девичий голос из коридора. - Купила вашу любимую пастилу!
Коля мельком взглянул в сторону коридора и опустил глаза обратно в блокнот.
- У нас гости! - Майя зашла, неся два пакета, в кухню, - Привет! Как дела?
- Я - Коля, - не поднимая головы представился он. Прозвучало невежливо. - Внук. - уточнил он, и снова быстро и искоса взглянул на Майю. Она не обращала на него внимания, разбирала сумки и тараторила про какие-то сосиски, курагу и невозможных армяшек, которые не дают ей проходу на рынке.
- Покажи рисунки! - вдруг попросила она, и Коля заметил, что она уже заглядывает к нему через плечо. Коля протянул блокнот, она взяла и стала медленно перелистывать страницы. Он поднялся, что бы смотреть вместе с ней, и стоял, немного касаясь ее плеча, чувствуя на подбородке щекотку от ее прядей, даже уловил аромат волос.
- Красиво! У тебя талант. - сказала она, заглядывая ему в глаза своим одновременно наивными и хитрыми зелеными глазами. - Откуда сюжеты берешь?
- Кое-что снится, другое вижу так. Например, если долго тренировать глаза и научиться смотреть одним глазом на близкий предмет, а другим на далекий, то у зрения появляется дополнительное измерение?
- Не понимаю? Как это?
- Ну смотри: видишь дверь, а там дальше стена коридора. Попробуй смотреть на дверь левым глазом, а на обои в коридоре - правым.
Майя около минуты щурила глаза, рассмеялась и сказала:
- Не получается.
- Не сразу. Нужно долго тренироваться. Вот это видела, - он быстро перелистнул несколько страниц блокнота и открыл рисунок, на котором была вытянутая темная капля, разделенная на множество неровных, разного размера клеток, внутри которых переливались какие-то смутные образы то ли человек-уродцев, то ли животных.
- Как будто живую ткань под микроскопом рассматриваешь, - сказала Майя.
- Верно. Только это - не вооруженным глазом. У меня вот здесь болячка была от ожога. Это в ней происходило.
- Внутри что ли?
- Нет. Если долго смотреть, все объемным становится. Как голограмма.
- Майечка, отведи меня в комнату, я телевизор посмотрю. Там сейчас программа "Время" начнется. - мягко попросила бабушка.
- Подождешь? -по-свойски спросила его Майя, - Я сейчас вернусь? - Майя помогла Нине Григорьевне встать и повела по коридору. Коля хотел помочь, но Майя отмахнулась рукой.
Вскоре Майя пришла за чаем и пастилой для Нины Григорьевны, а унося поднос, попросила:
- Еще минутку, - и подмигнула Коле. Он улыбнулся и кивнул, чувствуя себя легко и весело с Майей.
Она вернулась через десять минут, и они долго разговаривали, забыв про время, про чай и про бабушку, которая из деликатности так и не позвала Майю, чтобы забрать чашку и уложить ее спать.
В основном говорил Коля. Майя смотрела на него, не отрываясь, отчего он терялся, сбивался, растерянно листал свой блокнот, но потом вспоминал что-то и рассказывал дальше. Все истории были длинные, неинтересные и до абсурда неправдоподобные, и Майя, кажется, начала скучать: посматривала в окно, потирала то глаза, то губы и теребила край клеенчатой скатерти на столе.
- Пошли покурим в подъезд, - наконец предложила она.
- Я не курю, - обескураженно ответил Коля, он почему-то не ожидал, что Майя может курить.
- Там есть классный балкон. С него можно смотреть на ласточек.
Коля молчал.
- Пошли! Со мной постоишь. Мне одной скучно.
- Ладно, - согласился он.
Они вышли из квартиры, прошли мимо лифтов, поднялись на один пролет лестницы и вышли на длинный, связывающий два подъезда балкон.
- Здорово, правда? - спросила Майя.
- Да, - ответил Коля и поежился. Пахло мочой, под ногами хрустели осколки бутылок.
- Ты туда смотри! - Майя показала пальцем на темно-синее небо, в котором, как росчерки небесного пера, проносились быстрые ласточки. От их пронзительного крика в Коле появлялось такое же пронзительное ощущение детства, когда он так же, как сейчас, смотрел летними вечерами на ласточек.
- А ты знаешь, что ласточки относятся к разряду певчих птиц, - спросил Коля.
- Нет. Это странно.
- Да. Но красиво!
Они оба долго молчали. Майя курила, выпуская завитушками дым, а Коля смотрел на него и видел новый рисунок: горящего человека, над головой которого языки пламени складываются в женский силуэт.
- А ты знаешь, - задумчиво сказала Майя, - Что ты - особенный? Из пятой расы. Индиго.
Последнее слово она произнесла шепотом, и Коля заметил, что уже стало темно, а на небе появилась первая, застенчиво моргающая звезда.
- Мне, наверно, пора? - сказал он нерешительно.
- Пойдем, я провожу тебя до лифта. Кстати, дашь мне свой телефон? И приходи почаще, твоя бабушка очень спокойная, когда ты здесь.
Коля думал о Майе после их знакомства каждый день, но как-то неопределенно. Он не мог понять, нравится ли ему эта девушка. Иногда они созванивались, но чаще обменивались дурацкими смс-ками. Она слала ему цитаты из книг, которые он не понимал, или стихи Омара Хайяма. Больше всего ему понравились строки:
Этот мир - эти горы, долины, моря -
Как волшебный фонарь. Словно лампа - заря.
Жизнь твоя - на стекле нанесенный рисунок,
Неподвижно застывший внутри фонаря.
Он даже пытался нарисовать свою жизнь в стекле фонаря, и каждый раз в этом рисунке оказывалась неопределенная женская фигура, чем-то отдаленно напоминающая Майю. Коле опять начал снится сон, который он часто видел в детстве: он идет по пустыне, измученный, умирая от жажды, от раскаленного песка и жгучего солнца, и видит вдали, в зыбком мареве женскую фигуру. Она приближается, и в ней заключена для него вся радость, вся надежда на спасительную прохладу, воду и успокоение.
Коля фотографировал свои новые рисунки и отправлял их Майе на телефон. Она хвалила, подчеркивая каждый раз какую-то тонкую, но значительную деталь, и Коле казалось, что она понимает его так, как еще никто никогда не понимал.
Через месяц они встретились второй раз. Это было на Киевской, возле огромной несообразной коробки Европейского торгового центра.
- Мы должны торопиться, скоро закат! - сказал Коля, как только она появилась, одетая в детское голубое платье и синий, длинный шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. - Нужно успеть до захода солнца.
- Привет! - ответила она, целуя его в щеку.
Коля не любил, когда его вот так, без предупреждения, трогали, а тем более целовали. Но она сделала это так естественно, что Коля только пожал плечами.
Они перешли через площадь у Киевского вокзала, заполненную приезжими, через стояку желтых маршруток, водители которых сонно плевались семечками из открытых окон, затем через мост на другую сторону Москва-реки, долго шли вдоль набережной, а потом спустились к самой воде.
- Мы вовремя. Садись и смотри. - сказал Коля, и Майя села на разогретые солнцем ступени.
- Куда смотреть?
- На солнце!
Оно опускалось в тяжелую, окрашенную в темно-фиолетовый цвет рябь облаков. Верхний край еще выглядывал, как лицо озорного ребенка из-под одеяла, но две трети сияющего диска уже скрылись в перине из облаков, через равные расстояния в который были видны прорехи, и из каждой такой дыры на Москву лился свет, как лучи божьего благословения.
- Смотри туда! - Коля указал на солнце и тихо, из самой глубины себя замычал, - Ммммммммммм!
Майя заулыбалась, будто поняла шутку, оглянулась наверх, увидела, что никого не было и стала тоже тихонько мычать.
- Мммммммммммммм!
- Ммммммммммммммм!
Их голоса гудели в унисон, сливались, создавая внутри у Майи приятную и необычную вибрацию.
- На солнце смотри! Видишь лестницу в небо? Мммммммм!
- Ммммммм! Вижу! О господи! Невероятно! Ты это видишь?
Коля кивнул, улыбаясь так счастливо, что Майя поняла - она первая, кому он смог это показать.
- Мммммммм!
- Мммммммм!
С облаками и солнцем происходило что-то невероятное: они разрастались и расширялись, приобретая объем, а все земное, наоборот, съежилось и стало плоским. Перина из облаков с прорехами выросла ввысь, поменяла перспективу, развернулась, превращаясь в гору или в огромную башню, состоящую из миров, наложенных друг на друга, и каждый из них был освещен своим солнцем, сливающимся в одно общее, мировое Солнце.
- Роза мира! - прошептала Майя, чувствуя, как от увиденного у нее встали дыбом волоски по всему телу.
Коля продолжал мычать, а по ступеням набережной, куря тонкие сигаретки, спускались к воде три девушки. Они молчали, но по кислым выражениям их лиц читалось недоумение и брезгливость.
- Эй! - Майя толкнула Колю, - Мы не одни.
- Мммммм. Это еще не все! Смотри! - Коля не слушал ее.
- Тут пришли. Они смотрят на нас, как на сумасшедших. Пойдем отсюда! - прошептала Майя, склоняясь к его уху.
- Ну и пусть смотрят. Мне все равно!
- Ну пожалуйста, давай уйдем. Мы еще обязательно посмотрим в небо. В другой раз.
- Хорошо. - Коля нехотя согласился и встал со ступеней. - Пошли.
Они гуляли в эту ночь до рассвета и молчали. Несколько раз Майя принималась описывать Коле свои ощущения, но он каждый раз подносил палец к ее губам и просил:
- Давай просто идти.
И они шли. Долго шли. Иногда обоим казалось, что они идут целую вечность, из жизни в жизнь, из одного параллельного мира в другой, идут насквозь, будто протыкают собой время, становясь одним целым, приобретая особенную остроту и мощь, способность проходить сквозь материю, превращая ее в световой ветер, вместо твердых предметов в которой только светящиеся контуры домов, мостовой, машин, людей и всего мира.
- Мы как видящие! - говорила Майя, но он, не понимая о чем она, только ласково улыбался.
Когда начало светать, Майя как-то сникла и помрачнела. Она молча, с удивлением посматривала на него, но он все шел и шел, и настойчиво тянул ее за руку.
- Я очень устала. - сказала она наконец, останавливаясь и как-то жалостно заглядывая ему в глаза. - Может, поедем домой?
- Метро еще не открылось.
- На такси.
- До Красногорска?
- Да.
- Дорого.
- Не больше тысячи.
Коля пожал плечами. После долгой паузы Майя посмотрела в сторону и спросила:
- Ты со мной?
- Не знаю. Нет. Дальше пойду. Буду идти, пока не встанет солнце. На рассвете оно особенное. Тебе надо на это обязательно посмотреть.
- Я - до дома. А ты - до рассвета, - Майя иронично усмехнулась и спросила - Куда ты хочешь прийти?
- Не знаю. Это не важно. Может, домой. Может, в другое место.
- До свидания, - она чмокнула его в щеку и, не оглядываясь, пошла к проезжей части, поднимая руку. Возле нее затормозила белая "Волга".
Майя не помахала Коле, не посмотрела на него сквозь тонированное стекло автомобиля, а уехала как-то решительно и бесповоротно. И он ощутил вдруг свою покинутость, усталость и одиночество. Он пошел дальше только потому, что обещал Майе, но шаг его уже не был таким пружинистым и бодрым, настроение испортилось, в мыслях появилась привычная путаница. Коля чувствовал, что чем-то разочаровал Майю.
Через час он зашел в метро на станции "Курская". Когда Коля сошел с эскалатора на платформу, телефон мелодично пиликнул - пришло смс. Сообщение было от Майи, два предложения: "Ты - особенный. Я люблю тебя". С нарастающим гулом подъехал поезд. Двери открылись. Будто оглушенный, Коля забежал в вагон и устало прислонился к дверям. Садиться ему не хотелось. Мысли путались, он волновался и не мог понять, от чего так волнуется. Признание Майи пугало и обязывало его. Он должен был что-то ей ответить. Но что? Он долго думал, набирая и стирая слова, сам не зная, что хочет сказать. Промолчать? Ничего не отвечать? Так будет хуже. Необходимо написать что-то неопределенное, чтобы не обидеть и не отпугнуть. Наконец он набрал текст: "Когда обычный человек видит цветок - он хочет сорвать его. Ты - не такая". Коля подумал и стер последнее предложение. Так получалось вежливее. Не то, чтобы он считал себя цветком, но почему-то сейчас ему вспомнилась эта фраза, которую он слышал от одного спившегося учителя биологии, а теперь грузчика, который любил рассуждать о том, что вся хваленая эволюция - не что иное, как деградация, а цивилизация по сравнению с идеально устроенным миром природы - царство хаоса и нечистоты.
Когда Коля услышал бесцветный голос, объявляющий "Станция Партизанская", понял, что ехал не в ту сторону.
3.
Чуть больше недели прошло после того, как Майя призналась Коле в любви. Он пытался об этом не думать, старался переключиться на творческие замыслы и эксперименты, даже выбрался для вдохновения на выставку своего любимого Алекса Грея в частной маленькой галерее, но вместо любимых картин, которые он много раз рассматривал в интернете: "Wonder", "Painting", "Over Soul", в которых Коля видел самого себя, сейчас его притягивали другие полотна. На картине "Kissing" мужчина и женщина с прозрачными телами, видимыми скелетами, внутренними органами и розово-синей кровеносной системой, сливались друг с другом в поцелуе светящимися контурами тел, из их макушек выходили белые полупрозрачные лучи и тоже соединялись над их головами. Пространство вокруг было в языках пламени, а сверху смотрело на них солнце-глаз. Картина "Copulating" произвела на Колю еще более мощное впечатление. Это был половой акт женщины и мужчины в классической позе, изображенный художником не только на уровне физического взаимодействия органов, но и тонких энергетических структур. Соединенная пара любовников образовывала собой знак бесконечности, воспламеняя пространство. "Это так естественно" - вдруг понял, рассматривая картину, Коля. И сомнения, страх, неуверенность - все исчезло от понимания простой вещи: Майя - та самая, с кем он может и должен соединиться.
Коля позвонил в квартиру своей бабушки в восемь часов утра на следующий день.
- Кто? - спросил из-за двери настороженный голос Майи.
- Я! - радостно ответил он.
Майя открыла дверь растрепанная и в криво запахнутом коротком шелковом халате.
- Что-то случилось? - Майя впустила его в прихожую.
- Нет. Я пришел к тебе.
- Зачем?
Коля не знал, что сказать, он только широко улыбался и с восхищением смотрел на нее.
- У тебя вид сумасшедшего. Проходи на кухню.
- Нет! Пойдем гулять.
- Боже мой, Коля! Опять гулять? Ты точно сумасшедший. - она внимательно посмотрела в его решительное лицо и сказала, - Подожди. Оденусь.
Они шли по аллее. Майя молчала и смотрела себе под ноги.
- Ты какая-то другая. - начал Коля.
- Какая?
- Грустная. Тебя кто-то обидел?
- Я сама себя обидела.
- Чем?
- Тем, что сначала пишу смс, а потом думаю.
- Если ты про... про...
- Да, да, я про свое идиотское признание. Оказывается, я обычный человек, потому что признаться в любви - это так обычно.
- Но я же пришел! - возразил Коля.
- Зачем? Ты все ясно мне объяснил, приходить не стоило. - она помолчала, а потом добавила, - Мог бы позвонить, пригласить меня на чашку кофе или на прогулку по городу. Или куда там еще ходят друзья. Ведь мы друзья? Мое признание ничего не меняет? Я вовсе не хотела тебя "сорвать". Я даже не понимаю, что это значит.
- Я хочу большего.
- Что?
- Я не хочу быть тебе просто другом.
Он взял ее за руку, остановил и повернул к себе. Она подняла лицо и некоторое время будто не понимала, что это значит. Напряжение между ними стало таким ощутимым, что казалось, проскочит искра. Наконец, лицо Майи скривилось, будто она собралась заплакать, она отвела глаза и попыталась вырвать у Коли свою руку, но он притянул Майю к себе, прижался к ее губам своим ртом и замер, не зная, что дальше делать.
Несколько секунд они стояли неподвижно. Наконец, Майя отстранилась и посмотрела на него.
- Ты девственник? - вдруг спросила она.
- Да. - признался Коля спокойно и радостно. Майя засмеялась.
- Не может быть. Тебе двадцать один! Нет! Такого просто не бывает. Боже мой! - она хлопнула себя по лбу ладонью и пошла вперед. - Конечно, это же все объясняет! А я то, дура, голову себе сломала, пытаясь понять. Ведь я же чувствовала, что тебя ко мне тянет! Ведь тянет?
- Да.
- Я придумала целую теорию о том, почему мы с тобой не можем быть вместе: что мы слишком разные, я - обычная, да, да, обычная, мне хочется любви, человеческого тепла, сочувствия. Как любой женщине. Я - человек. А ты! Ты - космос! Равнодушный, холодный, красивый, как бог. Ты увидел, понял, что сделаешь меня несчастной, и поэтому написал про цветок. А тебя, оказывается, просто никто не научил любить! - она остановилась и снова поцеловала его. - Я научу тебя. Это просто. Я всему тебя научу.
Они шли рядом по залитой утренним солнцем аллее, держась за руки и улыбаясь. Каждый думал и чувствовал что-то свое, но причина для этого была общей.
Их отношения в основном состояли из секса. Коля упивался им. Он хотел Майю постоянно. Стоило ей после акта любви закинуть на него свою ногу или прижаться грудью к руке, как он снова был готов. Коля не мог насытиться, будто решил наверстать упущенное. Майе его влюбленность льстила, и она с изобретательностью гейши учила его искусству любить. Называя все простыми словами, ей удавалось не скатываться ни в пошлость, ни в излишнюю сентиментальность, а объяснять все естественно, с юмором и возбуждаться самой от своих уроков.
Поначалу они стеснялись Нины Григорьевны, боялись, что она может войти в незапирающуюся комнату Майи, и занимались этим прямо за дверью, подпирая ее изнутри. Бабушка была глуховата, и ей вряд ли мешали сдавленные стоны (Майя зажимала себе рукой рот или закусывала нижнюю губу) и возня за дверью. Но глупой бабуля отнюдь не была и поняла все довольно быстро, а судя по шуточкам, даже одобрила выбор внука. Они перестали бояться, и комната Майи превратилась для них в аттракцион возможностей для утоления страсти. Влюбленные делали это на столе, под столом, на подоконнике и держась за батарею, ну и конечно во всех возможных позах на продавленной диван-кровати. После этого они вдвоем подолгу принимали ванну, лежали вдвоем: Майя сверху, Коля внизу, и мычали, прислушиваясь, как усиливается звук водой и чугунной ванной, превращая его в объемное и ощутимое телом гудение.
Коля был абсолютно счастлив, у него было все, о чем он только мог мечтать, и даже больше. В Майе, казалось, он обрел любимую женщину, друга и поклонника своего творчества. Восприятие самого себя перестало мучить его сомнениями, он как-то вырос в своих глазах, мысли об ущербности, о сумасшествии стали казаться ему недоразумением, в котором убедили его мать и доктор. Он мог быть нормальным, оставаясь самим собой, мог любить, творить и быть счастливым. Большего ему и не надо. А вот Майя... С ней происходило что-то странное, чего Коля не понимал. Она подолгу молчала и всматривалась в него, то хмурясь, то встряхивая головой, будто пыталась отделаться от навязчивой мысли. Молчание Колю не беспокоило, он и сам не любил говорить. Слова казались ему то слишком буквальными и прямолинейными, как бы намертво закрепляющими на живую реальность мертвые, неподвижные ярлыки, то наоборот, слишком многозначными и неопределенными, чтобы на них можно было положиться. Но ее взгляд, который он нередко перехватывал, поднимая голову от рисунка, окатывал его каким-то ледяным и оценочным спокойствием, будто на него в этот момент смотрело равнодушное космическое существо, а не любимая женщина. Майя смущалась, как бы извиняясь, поднимала брови, виновато улыбалась и целовала его в нос, лоб, губы. И снова начинался секс. Но после него она уже не целовала его благодарно и трогательно, а лежала рядом, положив под голову руки, глядя в потолок, усталая и раздраженная, и пыталась втянуть его в неприятные разговоры:
- Между нам нет ничего кроме секса. Тебе так не кажется?
- Нет. - отвечал и замолкал, давая понять, что для него этим исчерпывалась беседа.
Майя некоторое время ждала, что он еще что-то скажет, раздражаясь его невозмутимостью.
- Нам с тобой даже не о чем поговорить. - вдруг с отчаянием обвиняла она и отворачивалась.
- Разве обязательно говорить? - Коля поднимался на локте и с улыбкой смотрел на Майю. - Я не люблю слова. Ведь всегда и без слов ясно, что хорошо, а что плохо.
- Если мы не будем разговаривать, как мы поймем друг друга? - умоляюще говорила она, - У нас не так уж много способов для понимания!
- Есть и другие.
- Какие? Сидеть и ждать пока взаимопонимание само придет? Или когда моя любовь просто задохнется от твоего молчания и невнимательности?
- Животные же как-то понимают друг друга?
- У них есть свой язык.
- Язык прикосновений, - вставил Коля.
- Если волчица кусает своего самца, - продолжала Майя, - Он, наверное, как-то догадывается, что она не хочет спариваться.
Коля погладил живот Майи.
- Мне что, укусить тебя, чтобы ты понял!?- она вскочила и, отбежав, смотрела на него разгневанными, сверкающими глазами.
Коля сел, вытянул руку ладонью вниз, будто и вправду успокаивал волчицу:
- Тише, тише, - шептал он.
- Ты действительно ничего не понимаешь и не хочешь понять! Секс - это все, что тебе нужно? А я? Что ты знаешь о моей жизни?
Коля молчал.
- Тебе безразличны люди. Живешь в мире своих абстракций, все остальное - не существует для тебя!
- Нет, не так. - Коля улыбался.
- Смешно? Тебе смешно? - Майя замолчала, а потом трагическим и холодным голосом попросила, - Уйди, пожалуйста. Мне надо побыть одной.
Сказав это, она вышла из комнаты и заперлась в ванной.
А потом умерла бабушка, уснула и не проснулась. Однажды утром Коля услышал в трубке спокойный и ровный голос Майи:
- Нина Григорьевна умерла.
- Что? - переспросил он.
- Твоя бабушка. Она умерла ночью. Приезжай, пожалуйста.
- Как это случилось? Ты в порядке?
- Со мной все окей. - Майя всхлипнула, голос ее стал сдавленным, - Мне кажется, ее что-то напугало. У нее лицо... Перекошенное.
- Что могло ее напугать?
- Не знаю. Она жаловалась на плохие сны, что-то душило ее во сне. Знаешь, когда кажется, что за плечом кто-то стоит, а ты не можешь оглянуться, и задыхаешься. У тебя так бывает?
- Нет.
- Приезжай! Мне здесь так страшно.
- Скоро буду.
Все, что было потом, Коля воспринимал как-то смазано и в тумане. Будто после смерти бабушки власть над всеми событиями взял неумолимый, отработанный ритуал, и все были вынуждены ему подчиниться. Коля не запомнил почти ничего, единственное, что сильно врезалось в его память - это бледное, напуганное и осунувшееся лицо Майи, которое он увидел, когда она открыла ему дверь.
Майя молча взяла Колю за руку и завела в комнату Нины Григорьевны, которая лежала на своей кровати с накрытым одеялом лицом. В комнате было душно, и Коля подумал, что бабушке должно быть жарко. Но когда Майя испуганно прошептала: "Смотри!" - и откинула одеяло, он забыл про духоту. Широко распахнутые мертвые глаза смотрели вверх и вбок, будто бабушка, не поворачивая головы, пыталась рассмотреть что-то за изголовьем кровати. Рот ее был открыт, а выражение лица не было похожим ни на одно из тех выражений, которые бывали на нем при жизни. Окаменевшая маска выражала смесь страха, боли и узнавания, будто бабушка только в самый последний миг поняла причину своего страха. Непохожим на человеческое это выражение делало то, что оно было лишенным жизни, и потому переставало быть лицом родной бабушки, а становилось уродливой статуей химеры, которые лепили в средневековые века на фасады храмов.
- Посмотри на ее руки, - прошептала Майя. Коля перевел взгляд и увидел, что скрюченные пальцы правой руки сжимают скомканную простыню. По его телу прошла волна то ли судороги, то ли мурашек, и он вдруг ощутил сильный озноб, будто уже несколько часов стоит на морозе.
- Пошли отсюда, - сказал он, накрывая тело бабушки. - Сейчас приедет мать. Она все сделает.
Они вышли.
Конечно, Коля помнил и свою деловитую мать, которая вскоре приехала и начала суетиться, и отца, он появился как раз в тот момент, когда санитары выносили тело. Мать постоянно плакала, отчего на лице ее проступили красные пятна, но не забыла, уезжая, намекнуть Майе, что та может не торопиться с переездом и пожить здесь, пока они подыщут новых жильцов в квартиру. Коля смотрел на все равнодушно, без эмоций, будто это было не с ним, а в каком-то нудном и неинтересном фильме, который он почему-то вынужден был смотреть.
Майю не звали ни на похороны, ни на поминки. Для всей семьи она была чужой, нанятой на работу сиделкой, Коля не рассказывал никому про свою личную жизнь. То, что Майя, возможно, была привязана к Нине Григорьевне, никто не подумал. Сам Коля, подчинившись необходимости поддерживать заплаканную, суетящуюся мать, забыл про Майю. А она ушла, толком не объяснившись. Только дурацкий телефонный разговор на следующий после похорон день. Майя позвонила утром, Коля еще спал.
- Привет, - сказала она, - Разбудила? Как прошли похороны? Прости, что так рано, но... Нам нужно поговорить.
Она замолчала, и Коля почему-то испытал в этот момент к ней легкое отвращение. С ней случались такие "решительные", как он называл их, состояния, когда она будто запиралась внутри себя в темном тесном чулане и ненавидела оттуда весь мир.
- Мне нужно устраивать свою жизнь, - ее голос звучал холодно, - Ты знаешь, у меня нет работы. И мне негде жить. Поэтому я уезжаю.
- Куда? - все услышанное показалось Коле нелепостью.
- Есть мужчина. Он хочет помочь.
- Какой мужчина? Я не понимаю?
- Ты не знаешь. Он намного старше меня.
- Что ты такое говоришь? Я твой мужчина!
- Ты - мальчик. И не можешь никому помочь. Тебе самому нужна помощь.
- Какая-то ерунда! - сказал Коля - Тебя же никто не гонит! Живи у бабушки! Я буду работать. Ты устроишься на работу. Это же так просто! Как у нормальных людей!
- Вот именно, у нормальных! Но ты - не нормальный! - объяснила Майя, но потом нерешительно, будто испугалась своих слов, спросила - Разве нет? Ты сам знаешь, что у тебя не все хорошо с головой. А у меня? У меня ничего нет! Мне нужно учиться. Для нас обоих будет лучше, если я...
- Послушай! Послушай! Все будет хорошо! Мы справимся. То, что ты говоришь, полная ерунда! - закричал Коля.
- Нет! Не ерунда. Для меня это не ерунда. Я уезжаю. - она повесила трубку.
Когда Коля приехал в Красногорск и поднялся в квартиру, Майи уже не было. Он открыл дверь своим ключом, не разуваясь, прошел в ее комнату, сел на криво, в спешке заправленную кровать и заплакал. Майя оставила свои книги. На полу в пыли валялся забытый сиреневый носок. Коля лег на постель и пролежал неделю.
Конечно, Коля звонил Майе, набирая ее номер снова и снова, а когда понял, что ему не ответят, писал смс. Сначала это были уговоры, нежные слова и признания в любви, но постепенно, когда чувства перекипали в нем, как в запаянном котле, превращались в горячий, разъяренный пар, он угрожал, приказывал и грозил расправой. Нет, не он должен был стать возмездием для нее, а сама жизнь, которая наказывает глупых. Через несколько дней в телефоне больше не раздавались гудки, номер был заблокирован, и Коля перестал звонить. Он лежал на кровати и думал. Мысли, как лошади, носили его по кругу воспоминаний и чувств, загоняя в отчаяние, погружая в трясину безумия и бессмысленности жизни. Ему казалось, рухнуло все: надежды на будущее, счастье, его "нормальность", он сам. Майя предала его, отняла надежду.
Было что-то издевательское в том, что Майя ушла от него в мае, подтверждая народную примету про майскую маяту. Но Коля не знал примет, а даже если бы знал - это ничего бы не изменило. Он промаялся сорок четыре дня: бросил работу, не выходил из дома, почти ничего не ел. Его жизнь сосредоточилась в квартире, пахнущей старостью и любовью, болезнью и похотью, злостью и безумием. Коля не жил, он выживал. И выжил, научился переносить свое первое разочарование в любви. Люди в таких случаях говорят, что время лечит, но с Колей было не так. Он не умел забывать боль, он нашел от нее лекарство, не наркотики и не алкоголь, это было бы все равно, что сдаться. Коля придумал себе задачу - понять. Если бы он мог взглянуть на мир глазами Майи, почувствовать то, что чувствовала она, прочесть те же книги, посмотреть то же кино. Он старался не думать, что это поможет вернуть любимую, но ему казалось, что привязанная к сердцу ниточка, которая тянулась к Майе, где бы она не была, становилась от этого сильнее и крепче.
4.
- Да задолбала ты, мораль читать! Уймись! Кошелка крашенная! - раздался рядом с Колей мужской голос, который выдернул его из воспоминаний. Он повернул голову и увидел, что по дорожке мимо его лавки проходит та самая пара, секс-инструктор и тонкая девочка на каблуках. Теперь Коля смог рассмотреть их: нетрезвое лицо парня было искажено тупой алкогольной злобой, а девушка была в недовольном, раздраженном состоянии, лишавшем ее лицо всякой красоты.
- Харе бухать, придурок! - девушка попыталась вырвать из рук своего кавалера бутылку с пивом, но он замахнулся на нее, и она отбежала. Коля побыстрее перевел взгляд обратно в книгу, что бы не провоцировать на конфликт.
" Маги древней Мексики видели хищника. Они называли его летуном. ...
Человек, которому предназначено быть магическим существом, уже не является таковым. Теперь он простой кусок мяса. Заурядный, косный и глупый, он не мечтает больше ни о чем, кроме куска мяса..."
Коля перевернул страницу и увидел сложенный клетчатый тетрадный лист, исписанный черной гелиевой ручкой. Коля не знал почерк Майи, они переписывались только смс-ками, но догадался, что это писала она: ровные, словно первоклашкой выведенные по линеечке строчки прерывались резкими, хаотическими скачками некоторых букв. С волнением Коля развернул лист и прочитал:
"Действительно ли существует нечто абсолютно агрессивное, злое и противное нам, нашему существованию и природе?
Хосе Аргуэлес от лица галактических майя описывают это явление, как черный луч синхронизации, в поле которого вошла наша планета более пяти тысяч лет назад. Из-за него мы потеряли способность к телепатии и погрузились во тьму сознания. Нам пришлось выдумать сложную систему знаков: языки, религию, науку, искусство, - что бы заново научиться понимать друг друга.
Дон Хуан говорит о хищниках - летунах, неорганических сознаниях, пришедших из космоса, которые пожирают наше осознания, провоцируя на беспокойства и неврозы. Не одно ли это и то же? То, что виновно в нашей рассудочности, меркантильности, бездуховности -это интеллект, разум в самом себе, оторванный от остального мира. Это и есть разум хищника?
Мысли! В самом деле, если прислушаться к ним, не кормить их беспокойством, страхами и желаниями, мысли превращаются в полную белиберду, будто переговариваются существа, не имеющие ко мне никакого отношения. Сейчас, когда я сидела и наблюдала за мыслями, кто-то сказал в моей голове: "Опять этот желтый свет! Кому предъявлять претензии?". О чем это? Кто это сказал?
Когда я ложусь в постель, надо мной в темноте колышется тень, мерзкая и до жути пугающая. Боюсь спать без света. Я вижу хищника?
Что нам делать? Нужно научиться видеть быстрей и слушать свои мысли, как чужие"
5.
Коля захлопнул книгу. Он почти ничего не понял, но ему передалось состояние нервозной восприимчивости к происходящему вокруг. Уже стемнело. Он встал и медленно пошел в сторону пруда. Нужно было дойти до конца аллеи, перейти дорогу и попасть в густо заросший и неухоженный парк, расположенный вокруг маленького водоема с мостиком посередине. Этот парк и пруд находились в естественном углублении, как в огромной чаше, в которой никогда не было ветра, а его идеальная и законченная круглая форма создавала особый, отделенный от города и всего человеческого волшебный мир. Коля любил этот парк, в нем он испытывал умиротворение, будто попал домой. Он любил находить в городе такие места, которые, несмотря на близость к цивилизации, сохранили ощущение целостности и присутствия чего-то еще, кроме вездесущей человеческой хозяйственности.
Когда Коля проходил мимо стоянки перед входом в парк, он почувствовал резкий порыв ветра. Стало холодно и тревожно, будто приближалась буря. Еще издалека Коля увидел, как неестественно ярко в черной воде пруда отражается полная луна. Сегодня она почему-то не казалась Коле лицом доброй золотоволосой киргизки, а была мрачной и злой старухой, по челу которой проносились быстрой и мелкой рябью темные облака. Ветер выл, как оголодавший зверь, а деревья, его безвольные жертвы, метались из стороны в сторону. Вместо любимого парка Колю встретил взбешенный, неистовый и дикий хаос. Тьма, тени и лунный свет походили на стаю огромных черных волков, загоняющих добычу. В растерянности Коля спустился по тропинке к пруду, и здесь увидел, что произошло.
Середину водоема, как простреленную навылет грудь, разделил надвое уродливый, наспех сколоченный широкий мост. С двух сторон к нему вела раскатанная самосвалами дорога, которая разрубала парк надвое, оставляя в полотне деревьев рваную просеку, сквозь которую залетал внутрь злой ветер и гудел, как попавший в ловушку шмель, а прямо рядом с Колей возвышалась мрачная и пугающая в темноте гора щебенки. Парк начали облагораживать, и теперь он рычал и выл, как изнасилованный, умирающий зверь.
Коля шел по дорожке, огибающей пруд, и плакал, повторяя:
- Нарушена квадратура! Придурки! Нарушена квадратура!
Он не совсем понимал, что значат эти слова, однажды услышанные от худощавого парня в трансерском клубе "DETI INDIGO".
Чем дольше Коля шел, тем сильнее пропитывался горьким, злым и мстительным отчаянием, которое принадлежало не ему, и вообще не людям, а какой-то иной могущественной силе, могучей и древней. Коле стало жутко от предчувствия беды, последнюю часть пути вокруг озера он бежал. Когда он выбрался из оврага на дорогу, идущую вдоль стоянки, все стихло, погрузившись в теплую летнюю ночь, будто это были два параллельных мира, отделенных не только лощиной, а чем-то большим. Что-то случилось с Колей там, в этом раненном парке. Он стал другим. Электрический желтый свет фонарей слепил его, даже больше, он доставлял страдание глазам, нервам, всему телу. От фонарных столбов исходила тонкая, буравящая вибрация, неприятный и назойливый зуд, пробиравшийся под кожу. Коля шел по дорожке, озирался и шарахался от людей, как дикарь, впервые попавший на улицу города. Он слышал человеческие голоса искаженными: резкие и грубые звуки, которые были так неприятны ему, что он прятался от прохожих за деревьями, прижимался к стволам тополей, испытывая облегчение и успокоение, и сквозь мельтешащие, электрические шумы со всех сторон становились слышны тонкие, зовущие голоса, будто сразу много детей звали: "Мама! Ма-мааа! Маа-мааа!". Коля оглядывался, смотрел за деревьями, но нигде не было никаких детей, да и откуда они могли взяться поздней ночью. А в том, что ночь была поздней, Коля не сомневался. Он поднял голову, что бы посмотреть, есть ли звезды, и вдруг понял, откуда слышались детские голоса - маму звали деревья. Каждая веточка заканчивалась нежным детским ртом, и молодые, бледно зеленые листочки складывались, словно губы, и открывались: "Ма-ма! Ма-ма!" Он отбежал на асфальтовую дорожку, чтобы рассмотреть деревья со стороны, и ужаснулся. Каждое из них тянуло к нему свои ветки и листья, множество детских ртов звали на помощь. "Им больно! - подумал Коля, - Асфальт сдавливает и сковывает их, так тесно насаженных в ограниченном пространстве ненастоящего леса. Им надо помочь!" Но что он мог для них сделать? Разрушить город? Уничтожить этот техногенный, созданный людьми парк изувеченных насаждений, который нужен, что бы гулять с детьми и пить пиво? Он этого не мог.
Деревья понимали его замешательство. Они чувствовали друг друга, Колю, спящих по квартиркам людей, бездомную собаку, писающую на ствол, и шестерых ее щенков, еще не рожденных. Они слышали, как бегут под Землей соки, которыми питает она всех существа, как мать молоком. Они знали, что только человек чувствует себя отделенным от матери и несчастным, он напуган и одинок в холодном, равнодушном космосе, и потому сам равнодушен.
"Деревья, - понял Коля, - не зовут маму. Они пытаются напомнить нам о ней. Это призыв опомниться и увидеть, что наша общая мать всегда здесь, даже если мы продолжает истязать ее и насиловать"
Коля кинулся обнимать деревья. Он прислонялся к стволам и шептал: "Прости! Прости! Да, я человек, но я понял!" Вскоре он упал, споткнувшись, на траву, и долго лежал, продолжая говорить что-то невнятное, обращаясь то ли к газону, то ли к самому себе. Время от времени становились слышны отдельные слова: "почему ... хищники.... ребенок" Мысли так поглотили его, что вскоре он перестал замечать деревья, аллею и даже самого себя. Он поднялся и торопливо пошел к своему дому, разговаривая сам с собой.
Он прошел всю аллею, перебежал дорогу, не глядя по сторонам, торопливо спустился к дому и уже достал ключи, чтобы приложить магнитный ключ к домофону, как вдруг почувствовал что-то мягко обволакивающее его правую ногу чуть выше кеда.
- Котяра! - воскликнул он, замечая рыжего лохматого, порядком ободранного кота. - Хочешь зайти в подъезд? - кот еще раз обогнулся вокруг ноги. - Ну, заходи! - Коля распахнул перед ним тяжелую кованую дверь подъезда. Но вместо того, что бы шмыгнуть в нее, кот отбежал на несколько шагов от дома и оглянулся, будто звал Колю. Коля шел за ним в глубину двора, туда, где рядом с нелепой детской площадкой стояла лавка, почему-то чувствуя доверие к этому существу. Судя по манере ластиться и тереться об ногу, кот был домашним, но слишком худым - Коля ощутил, как выпирают его лопатки и ребра под длинной рыжеватой шерстью, когда провел рукой по его прогибающейся спине.
На детской площадке кот занялся своими делами, раскапывая у песочницы ямку, потом несколько раз стыдливо взглянул на Колю, давая понять, что желает уединиться. Коля сел на лавку и стал смотреть в небо.
Оно было широким, тревожным и темным. Мутные звездочки, разбросанные на нем, казались дырками в большом одеяле, отделяющем от людей какой-то большой и яркий свет. Ничего необычного не происходило, и постепенно Коля все больше погружался в размышления. Его мучил вопрос: "Почему человек так болен?" Он имел в виду не самого себя, а человечество в целом, его тупое и бесчувственного состояние, в котором возможно убивать друг друга, других существ, калечить растения и разрушать естественную красоту природы, создавая вместо нее нечто уродливо-ограниченное. Он понимал, что спрашивать у себя бессмысленно, как любой сумасшедший упорно говорит, что здоров, не замечая очевидных отклонений, так и человек, который копошится в отравленном аквариуме доступного ему пространства, не в силах назвать причин, отделяющих его от всего. Подчиняясь какому-то интуитивному импульсу, Коля крикнул, глядя в ночное небо:
- В чем причина? - он хотел крикнуть что-то еще, но смутился своего голоса, прозвучавшего как-то пискляво и хрипло.
Кот, испуганный криком, прижал уши и, стелясь по земле, метнулся под лавку.
- Кошак, ты не знаешь, что с нами произошло? - виновато спросил у него Коля. Кот мотнул головой, отряхивая от песка шерсть, и уставился в небо. Коля заметил, что шерсть его как-то странно зашевелилась, задвигалась, будто по коже кота то и дело катили волны, отчего все его тело то насупливалось, становясь сердитым, то разглаживалось, прояснялось, а сам кот заглядывал в глаза Коле своими умными улыбающимися глазами и опять поворачивался к небу, призывая тоже смотреть вверх. Коля послушался и поднял голову.
Они сидели неподвижно довольно долго. Постепенно стало происходить что-то необычное: небо раздвинулось и стало таким большим и объемным, что Коля почувствовал себя маленьким принцем, который присел на единственную лавочку на его маленькой, прямо таки ничтожной в сравнении с огромным, черным космосом планетке. Его вместе с лавочкой, планетой и сидящим справа котом окунуло в это ночное небо, оказавшейся живым. Космос был враждебным, угрожающим и одновременно свободным простором. Все в нем было перемешано, сливалось и переливалось разными оттенками и глубокой, бархатной чернотой, шевелилось и дышало. Возможно, этот эффект возникал из-за быстро бегущей по небу, подсвеченной снизу ядовито-желтым электрическим светом, ряби облаков. Но она была такая тонкая, как вуаль, за которой не спрячешь даже румянца, а вскоре и вовсе исчезла, видимо ветер разогнал эту рябь, и Коля оказался лицом к лицу со Вселенной.
Звезды стали гораздо ярче. Каждая звезда светила определенным светом, были среди них красные и голубые, белые и синие, даже зеленые. При долгом взгляде на любую из них Коля начинал ощущать легкую вибрацию в разных участках тела, менялось настроение и даже самочувствие. "Я ощущаю выход вневременности резонансным тоном сонастройки" - вспомнил Коля строки из стихов, которые составляла каждый день по майянскому календарю Майя. Он чувствовал, что синхронизируется с той звездой, на которую долго смотрит, и если бы умел - мог бы отправиться на нее по лучу света.
Самые яркие звезды были того же ядовито-желтого цвета, что и электрические фонари, светившие по периметру двора. Это агрессивное и навязчивое свечение затягивало Колю в то самое неприятное и тревожное состояние, в котором он начинал думать, что похож на идиота, который вместо того чтобы спать, как нормальные люди, сидит и пялится в небо. Несколько раз он даже собирался встать с лавки и пойти домой, но каждый раз к его ногам льнул кот, и Коля оставался на месте. Постепенно он понял, как справиться с наваждением электрических звезд, он попытался охватить взглядом сразу все небо и понять, каково общее расположение и взаимодействие "добрых" и "злых" звезд. Через несколько минут усилий звезды словно разделились на несколько слоев - ближе всех к Земле были звезды злые. Коля даже заметил, что они периодически испускают кривые электрические разряды, похожие на молнии, которые бьют в вышки высоковольтных проводов, и то ли заряжая, то ли наоборот, забирая у них энергию. Одна из вышек была на расстоянии около трехсот метров от детской площадки, а линия высоковольтных проводов проходила прямо над Колиной головой и головами спящих в домах людей. Она зловеще гудела. Коля вспомнил болезненное ощущение от электрического гудения, которое испытал в парке. Теперь оно было гораздо интенсивнее и злее. Густой, плотный, механический гул заставлял напрягаться все тело, охватывал с головы до ног, пробирался под кожу, в каждый орган, в каждый нерв. Постоянное короткое замыкание. Ужас навалился на Колю, он скорчился на лавке от боли, которая, как дыра, образовалась в районе солнечного сплетения. Он чувствовал, как стремительно тают силы. Приближался обморок. От страха Коля начал часто дышать, озираясь вокруг в поисках укрытия. Но гудение было вездесущим. "Как я не замечал его раньше?" - подумал Коля. И в этот момент что-то произошло, он как бы ненадолго потерял сознание, включился и выключился, и за этот краткий миг темноты ему будто ввели обезболивающее, он стал нечувствительным и безвольным.
Коля сидел на лавке, растерянный, оглушенный, и пытался понять, что произошло. Рядом расположился кот, который нервно вздрагивал кожей, выпучив свои большие и круглые глаза в темноту впереди себя, будто видел там что-то необычное и боялся. ЛЭП гудела по прежнему, и от этого страшного треска Коле хотелось сбежать. Он с надеждой посмотрел на свою высотку. Очертания ее в неверном электрическом освещении были зыбкими, то вздувались, то опадали серые стены с рядами темных квадратов-окон, похожих на слепые глаза. От нее исходило угрожающее зыбкое спокойствие, как от спящего и мерно-дышавшего чудовища. Рядом с ней, впритирку, дышало точно такое же существо-близнец. Где-то в недрах была его квартира, норка, убежище. Коля должен был спрятаться и передохнуть. Он обернулся к коту и сказал:
- Котяра, мне пора. Ты... - но кота не было ни возле лавки, ни на площадке. Удивительное исчезновение напугало Колю еще сильней. Он встал, повертел головой в разные стороны, увидел у гаражей неопределенную мрачную и сутулую фигуру, и торопливо направился в подъезд.
Электрический гул продолжался и в доме, здесь он был даже сильней, потому что к нему примешивались другие механические звуки: шелест лифта, скрип дверей, какое-то утробные рыки и всхлипывания в глубине дома. Коля втянул голову в плечи и заткнул пальцами уши, но это не помогло. Для его оголенного, возбужденного восприятия каждый звук был как разряд тока, пронзающий тело, болезненный, зудящий в мышцах и что-то сжимающий тисками внутри головы.
Коля открыл входную дверь в квартиру, автоматически протянул руку и включил свет, но тут же зажмурился, издав долгий и мучительный стон, и выключил. Не снимая кед, он прошел в комнату бабушки, в которой еще стоял ее запах: лекарств, нафталина и ветоши, и долго рылся в выдвижных ящиках громоздкой фанерной стенки, поблескивающей мрачной полиролью на своих боках. Наконец Коля нащупал свечки, старые, пахнущие тем особенным церковным запахом, который не спутаешь ни с каким другим. Взяв целую охапку из разорванного бумажного кулька, он пошел на кухню.
Коля очень хорошо видел в темноте множество деталей длинного коридора: обойный узор, щеколду на плохо прокрашенной двери в ванную, обувную низенькую полку со стоптанными бабушкиными тапочками и ботинками, которые Коля никак не решался выкинуть, и темный, словно залегший в тени дверной простенок над входом в кухню. За ним открывался проход в другой мир. На окне в кухне не висело, как в других комнатах, плотных штор, и в него заливался свет от заглядывающего фонаря. Весь двор, замкнутый и глубокий, казался с высоты пятого этажа колодцем, в который заселились слепые, безумные кроты. Но Коля оказался зрячим, и когда он выглянул в окно, то заметил, что от одного фонаря к другому метнулась быстрая и большая тень. Он похолодел и отшатнулся. Электрические фонари будто специально слепили людей, что бы эти ночные тени могли двигаться безопасно. Коля понял это, как только перевел взгляд в угол кухни: казалось, там прячется кто-то бесформенный, темный и большой нарост, который медленно и лениво переваливает в темноте щупальца-клубни. Захотелось включить свет, чтобы распугать страхи, но Коля знал, что электричество - это враг. Коля стал искать спички, представляя, как она радостно, ароматно затрещит, создавая вокруг уютное освещенное пространство, наподобие кокона. Но ни спичек, ни зажигалок в доме с электрической плитой не было. Коля осознал это с отчаянием, с ощущением беспомощности перед ужасами темноты. Он сел на табурет и осмотрелся. Кухня была залита холодным лунным светом и электрическим освещением фонарей. Неведомые тени двигались по стене, дом издавал звуки, и Коля понял - без света, в темноте можно уловить присутствие того НЕЧТО, что вредит человечеству, заметить это тонким внутренним зрением, почувствовать звериным чутьем.
Часы со сломанной кукушкой, висящие на стене у окна, пробили половину второго ночи, давно пора было спать, но Коля, охваченный электрическим состоянием, которым заряжало его гудение ЛЭП, не мог даже думать о сне. Он был возбужден и напуган, мелко дрожал и подолгу останавливал взгляд широко открытых глаз на одной точке. Мысли его путались, чувства лихорадочно искали выхода из замкнутого круга страданий человечества и хотелось плакать. Слезы заволакивали его глаза, превращая окружающую реальность в еще более страшную и запутанную западню. В своем он дошел до открывшейся перед ним бездны и замер, полностью погружаясь в нее. "Это не просто легкое отклонения от естественного развития, - думал Коля, - Вся цивилизация человечества, та самая хваленая эволюция, которой так гордятся люди, - жалкая профанация. И никто, какой бы силой не обладал, не сможет ничего изменить. Человек окружил себя машинами, проводами, каменными мешками квартир. Он спрятался от своего страха, но не победил его, а стал питать его еще больше, придумав для этого целую индустрию, состоящую из машин. Он называет это комфортом, но какой ценой! Что в действительности... Человек слеп, и в суматохе впечатлений становится все глупей и бесчувственней, все сильнее заставляет страдать все вокруг. И ради чего? Ради короткого замыкания в мозгу? Ради раздражающей зудящей боли? Ради электрического освещения? Что мы делаем с собой! Убиваем чувствительность, восприятие тонкого и естественного: природу, красоту, любовь, единство с планетой... Что же делать теперь? Как опомниться?"
Слезы лились по Колиным щекам горячим потоком, и вместе с ними вытекали из него силы. Он чувствовал, что тело его каменеет, и все труднее становится дышать. "Я умираю", - мелькнула мысль. Он закрыл глаза и на некоторое время сосредоточился на своей боли, отчего она стала еще сильнее, хотя это уже было невозможно. Где-то в недрах дома заплакал ребенок, и казалось, что его мучает те же боль и страх, которые навалился на Колю. Он прислушался и ощутил, что дом наполнен, как узниками, живыми людьми: был слышен грубый мужской голос, вскрикнула и затихла женщина, залилась истеричным лаем собака, потом опять тот же молящий и неутешный плач ребенка - дом жил своими жителями, и все они испытывали в этот момент те же страдания, из-за которых умирал Коля. Но они не знали, из-за чего страдают, винили во всем других, близких и таких же несчастных существ. Разве что младенец ни в чем не винил маму, он просто жаловался на свою мучительную жизнь. И над этими звуками нависал, как летучая мышь, какой-то пищеварительный, урчащий звук, будто что-то булькало и густо стекало по стенкам огромного кишечника дома. Коля открыл глаза и посмотрел в темный угол кухни, где, как показалось ему, спрятался чудовищный осьминог. Там за стеной располагался туалет, кто-то смыл в унитазе воду, и по дому потекло сверху вниз дерьмо, заклубилось, зашевелилось уродливое существо из щупалец, вылавливая и впитывая тонкими шустрыми волосками питательное вещество из этой органической мерзкой массы.
Коля не мог больше находиться здесь. Дом пожирал его душу. Он вскочил, уронив табурет, и выбежал в коридор, не помня, захлопнул ли входную дверь, взял ли ключи. Ожидая от дома ловушки, он не стал дожидаться лифта, а побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и так грохоча, что плачущий младенец перестал от испуга плакать, притаившись на руках измученной бессонницей мамы. Коля пулей вылетел во двор и направился в сторону деревьев и густо заросшего пыльного чертополоха за параллельными рядами гаражей. Не разбирая дороги, он несся, не думая, куда ступают ноги. Он бежал долго по каким-то зарослям, вдали от фонарей, прочь от назойливого гудения электролиний, трансформаторной будки, всего того, что можно было назвать человеческим. Он не знал куда бежал. В темноте что-то трескалось и ломалось под его ногами, несколько раз хлюпнуло, сразу промокли кеды, потом появились протоптанная в траве тропа, слабо освещенная лунным светом. По ней он пошел медленнее, выбившись из сил, и, наконец, увидел нужное место, которое даже издалека обещало покой. Это был холм посреди пустыря, на вершине которого росла, грустно и женственно покачивая на ветру ветви, береза. Коля взбежал на холм, сел рядом с деревом и обнял его руками. Он долго прислонялся к березе то одной, то другой щекой, плакал, целовал ее шелковистый ствол и шептал какие-то нежные неразборчивые слова, успокаиваясь и проваливаясь в сон...
В котором он шел по улице большого города, каменного и величественного в своей пустынной, безжизненной красоте. Мимо бегали, охваченные паническим страхом, люди. Широкий проспект дымился и харкал звуками ударов от сталкивающихся машин. Апокалипсический хаос, такой, как показывают в кино, царил вокруг Коли. Но он спокойно шел вперед, в нем совсем не было страха, а наоборот, установилось тихое, мерное звучание какой-то одной, очень высокой и приятной ноты, на которую настроилась его душа и перестала бояться. Под воздействием этого звука, становящегося все объемнее и мощней, Коля начал медленно отрываться от идеально-ровного каменного асфальта как раз в тот момент, когда он пошел горячими трещинами. Коля посмотрел вниз и увидел, как его тело сделало последний шаг и рухнуло в открывшийся перед ним разлом. Коля не почувствовал по этому поводу никаких сожалений. Его новое тело было легче, живей и радостнее, оно тянуло его вверх, к ровным снизу и клубящимся наверху облакам. Происходящее внизу не волновало Колю. Он заметил, что рядом с ним стали появляться прозрачные души других людей, все они были радостны и светились. Коля чувствовал каждую из них как свою, как давно потерянного близкого друга, с которым он наконец воссоединяется так полно и глубоко, что не остается никаких преград и сомнений относительно друг друга. Абсолютное со-чувствие душ. К нему приближались люди, протягивали в приветствии руку, а Коля вспоминал то множество воплощений, в которых уже встречал это существо, которые было ему то матерью, то ребенком, то братом, то подругой. Миллионы и миллиарды раз все они рождались и умирали, были вместе вновь и вновь, но не помнили о своих жизнях, и каждый раз мучились от одиночества и потерянности друг друга. Но теперь все это оказалось в прошлом. Страшные времена неведения и мрака прошли. Они снова встретились и узнали друг друга, как бессмертных, уникальных в своих способностях и качествах прекрасных существ.
Проснулся Коля от того, что замерз. Джинсы оказались влажными, вся одежда напиталась и прилипла к телу. Коля пошевелил онемевшими пальцами ног - в кедах хлюпнуло. Он потер затекшую шею, встал на ноги и осмотрелся. В туманной дымке медленно всходило розовое, новорожденное солнце. Мокрая трава блестела от его нежных лучей и испаряла с себя влагу. Пейзаж был идиллическим и неожиданным. Коля никогда не бывал здесь раньше. Огромный и заросший пустырь, отгороженный гаражами, напомнил Коле деревню. Вдали закукарекал петух, и Коля ощутил новое, абсолютное счастье. Пока он спал, мир стал другим. Он протянул руки к солнцу, выставив ладони вперед и шепча: "Спасибо! Спасибо! Солнце, трава, береза! Спасибо, что спасаете нас, хотя мы не заслуживаем!" Слезы умиления и радости текли у него из глаз. Солнечный свет омывал его лицо, тело, душу, избавляя от тяжести, боли и напряжения. Но от влажной одежды пробирал озноб. Коля медленно спустился с холма и направился к тропинке, которая ночью загадочным образом вывела его к спасению. Сердце Коли пылало любовью ко всему, что было вокруг. И хотя он начал замечать вокруг следы человеческого присутствия, не переставал улыбаться.
Пустырь оказался заросшей и заброшенной свалкой. Вдоль тропинки из травы проступали кучи мусора, полиэтиленовые пакеты, ржавые банки и бутылочные осколки. В мусоре рылись собаки, которые увидав Колю, неторопливо затрусили в сторону грязных, спрятанных в траве бараков, сооруженных из фанерных листов, картона и ржавой проволоки. Оттуда показалась заросшая чумная голова бомжа и быстро спряталась. Второй раз закукарекал петух. Вскоре под ногами Коли опять захлюпало, по запаху он понял, что это было болото из сточных вод и канализации. Кое-где были брошены в лужу бурого цвета старые доски разной ширины, по которым можно было аккуратно перебраться на другой берег.
Пустырь существовал отдельно от всего города и был населен. Коля уже не очаровывался тем, что нашел нетронутый уголок природы, наоборот, он видел, что это было зачумленное и заброшенное нормальными людьми пространство, которое вновь хаотически завоевывала природа, но больная, искаженная и еще не выправившаяся от присутствия человека. Коля шел по тропинке медленно и тихо плакал то ли от счастья, то ли от жалости освобождающими, очищающими душу слезами. Он продолжал все любить и умиляться тому, как несгибаема и упорна жизнь в каждом, даже в кривом и больном своем проявлении. Только в любви, чувствовал Коля, было спасение для него.
Вскоре Колю догнала группа подростков. Четверо парней торопливо прошли мимо, даже не заметили бы его, если бы Коля не улыбнулся одному из них открытой и спокойной улыбкой, будто говоря: "Приветствую вас, жители земли"
- Это еще что за упырь? - спросил прыщавый парень с торчащими в разные стороны рыжими волосами.
Ребята остановились, и Коля смог рассмотреть, что их лица покрыты какими-то пятнами, а на лбу то появляются, то исчезают уродливые бугры.
- Клея обнюхался или обожрался колес. - ответил ему низенький и узкоглазый пацан, одетый во все черное.
Коля молчал.
- Ты че не отвечаешь, придурок? - возмутился узкоглазый и больно толкнул Колю в плечо.
Коля видел, что все четверо находятся в том электрическом состоянии, в котором сам он был накануне. В их лицах и движениях происходили необъяснимые паузы, черные дыры, во время которых тело застывало, а лицо передергивалось и превращалось в бессмысленную маску. Двигались все четверо прерывисто, будто их прокручивали, как киноленту, по кадрам.
С состраданием глядя на них, Коля сказал:
- Вам больно, я знаю. Короткое замыкание в сознании. Вы его не чувствуете, но оно есть, и причиняет страдание. Вы так привыкли к нему, что не чувствуете. Но вы можете...
Коля не успел договорить, его прервал удар в шею. Узкоглазый метился в челюсть, но не рассчитал. Коля закашлял, схватился руками за горло и согнулся, уворачиваясь от следующего удара узкоглазого. Рыжий, а затем и двое других, чьих примет Коля так и не смог запомнить, с радостной злобой, с оттягом начали бить его. Когда Коля упал, парни как-то потеряли к нему интерес, рыжий еще пнул его в голову два раза, и все четверо, сплевывая и гогоча, ушли по тропинке в сторону города.
Коля дождался, когда их голоса затихли, и медленно встал. Лицо его, несмотря на залитый кровью подбородок и опухающий глаз, выражало не злость, а удивление и смиренную любовь ко всему миру, даже к этим отвратительным, потерянным существам. Закрывая глаза, он видел их пористую, синеватую кожу в прыщах, с буграми, будто под ней ползали паразиты, видел, как каждую секунду передергивались их лица от неосознанной боли. Коле шел и плакал от жалости к ним.
Грязный, промокший и избитый он добрался до своего двора, до лавочки на детской площадке - единственного оазиса во всей этой бесконечно меняющейся и непостижимой вселенной. Под лавкой сидел знакомый кот. Коля обрадовался старому знакомому и, возможно, единственному сейчас близкому существу. Коля лег на лавку, устремив в небо лицо, и вспомнил, как ночью путешествовал среди звезд, как галактический майя, которому открылась великая тайна об электрическом свете и черном синхронизирующем луче. Устало и радостно он чувствовал, что ночью вступил в борьбу с темными силами космоса и выстоял, победил, не потерял рассудок. И если однажды человечество сбросит с себя оковы духовной слепоты, то в этом будет и его, пусть небольшая, но победа.
Когда он подумал об этом, раздался мощный и резкий хлопок. Коля никогда не слышал настоящих взрывов, но сильную сжатую волну воздуха, прокатившуюся по телу, он сразу же назвал ударной волной. На краткий миг, буквально на тысячную долю секунды все затихло, будто Коля оглох, но в следующее мгновение он услышал, как посыпались из окон стекла и завыли сигнализации машин. "Неужели, началось?" - подумал Коля и улыбнулся. Для него это было самым правильным и естественным финалом. Он закрыл глаза и заснул.
6.
Коля видел над собой мягкий белый свет, медленно превращающийся в диск луны. На ее поверхности медленно проступали нежные и заботливые женские черты. Коля подумал, что это мама склонилась над его кроваткой, он проснулся, и сейчас она будет кормить его чем-то теплым и сладким, прижимая к себе. Но потом он вспомнил, что давно вырос, и мама перестала быть теплой и заботливой. А женского лица над ним были более широкие, чем у мамы, скулы и зеленые раскосые глаза.
- Майя! - узнал он и улыбнулся.
- Я услышала в новостях про взрыв канализационной станции и приехала.
- Взрыв? Да, да, я слышал. Это был взрыв!
- Что с тобой случилось? Ты пострадал?
- Да, есть немного. Но это ничего страшного. Хорошо, что был взрыв. И ты приехала.
© Мария Косовская, 2011-2012.
© Сетевая Словесность, публикация, 2011-2012.
НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" Евгения (Дженни) Перова: Элизабет [Элизабет думает о бабочках. Они красивые и хрупкие. Бабочки пролетают четыре тысячи километров, чтобы заняться любовью. Через океан...] Владимир Савич: Русский день [- Поехали. - Сказал командир (синяя униформа, лысина, тщательно бритый волевой подбородок) авиалайнера и щелкнул тумблером. Натужно загудели моторы. Аэроплан...] Валерий Пайков: Раб божий [К вопросу о причинах смерти российского императора Александра I.] Владимир Орданский: На перекрестке Комсомольской и Фастфудной [На перекрестке Комсомольской и Фастфудной, / как раз за памятником Бродскому, / я встретил вас, раскосо-рыже-безрассудную, / такую плотскую...] Андрей Прокофьев: Избранные места из дневника ТП за год [Проснулась, умылась, нарядилась и пошла... УКРАШАТЬ СОБОЙ МИР!!!)))) И это отнюдь не нескромно. Потому что, как у Чехова, "все должны быть прекрасны во...] Андрей Прокофьев: Слезы стула [Пьеса инспирирована стенограммой дискуссионного круглого стола...] Юлия Тельпук: Использованный адреналин [из концов окрылённых лопастей / сопряжённый с твоим и моим / вылетает наружу и лопается / использованный адреналин...] Саша Митрофанов: Привычка к геометрии [ты не сходишь с ума это просто системный сбой / это как заглянувший в конец книги читатель / но рука нашаривает сама собой / выключатель] Читайте также: Вячеслав Баширов: Бормотание | Александр Белых: Соблазнение Ницше | Алиса Касиляускайте: Побег | Илья Криштул: Четыре рассказа | Тимофей Маляренко: Шнобелевская премия | Анатолий Николин: Рассказы | Таня Скарынкина: Ворошить голубую траву | Варвара Смолина: Нерадужная форель | Раиса Шиллимат: Одна история - война одна | Никита Янев: Адреналин | Павел Брычков: Знакомый незнакомец или В поисках героя | Андрей Бычков: Светозарное | Из австрийской поэзии | Артем Лесов: Хорошие дни | Наталья Прохладова-Темносветова: Стихотворения
