Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




ЦВЕТ  ИНДИГО


1.

Коля был странным ребенком, из тех, которых называют "индиго".

Лицо его, с тонким носом, благородным подбородком и темными, большими глазами, выражало неопределенную мечтательную созерцательность. В школе его почти не замечали, только некоторые из девочек долго и задумчиво всматривались в отрешённые от действительности черты лица, но, поняв, что от Коли мало чего добьешься (только "привет" и "все хорошо"), переставали смотреть. Отец и родной брат исключили Колю из поля зрения еще раньше, когда ему исполнилось три года. И только мама продолжала прожигать своего сына взволнованным напряженным взглядом, от которого он ежился, виновато улыбался, пожимал плечами и вновь погружался в свой внутренний мир. Большие и влажные глаза его с огромными темными зрачками становились бездонными и пустыми, как вид из батискафа на Мариинскую впадину. Изредка мама замечала, что в них, как и на океанской глубине, мелькнет какое-то причудливое светящееся создание, химера из сказочного сна. Она принимала эти химеры за безумие и таскала Колю по докторам.

Впрочем, у Колиной мамы было множество причин беспокоиться: Коля плохо учился, не мог выполнить простых домашних дел (забывал, что его просили сделать), не посещал, как другие дети, дополнительных занятий (музыкалку, театралку, рисовалку, тхэквондо, карате или шахматы), не любил приглашать друзей, сам почти никогда не ходил в гости ... и так далее, но мама как-то с этим смирилась. Беспокоилась она из-за внезапной активности ее сына. Иногда в нем как будто накапливалась излишняя, неизрасходованная сила, и он становился оживлённым и радостным. Он бегал по улице, подпрыгивал, выкрикивал какие-нибудь слова и приставал к прохожим. Чаще всего он задавал один из тех вопросов, ответы на которые во множестве хранились в его голове: "А вы знаете, что теряете более шестисот мизерных частиц кожи каждый час?" или "Вы чувствуете, как по вашим венам бежит кровь? Нет? А ей приходится проходить по сто тысяч километров - такова длина всех человеческих сосудов". Особенно Колю интересовали почему-то бродяги. С ними он не разговаривал, но по-долгу рассматривал язвы на из руках, головах, коленях, принюхивался, болезненно морщился и отходил. Колю с раннего детства очень притягивали различные раны. Однажды он даже расковырял гвоздем болячку на руке, чтобы наблюдать, как кровь густеет, сворачивается, как постепенно, день за днем, все больше стягивается, по которой, если ее сколупнуть, тонкая, бледная и почти прозрачная розовая кожа. Именно эту кожу, вернее то, что происходило под ней, и разглядывал часами сидя у лампы, Коля. Он вообще был медлительным именно потому, что подолгу что-то рассматривал. Если он хотел - мог бы двигаться очень быстро, даже быстрей множества обычных людей. По-крайней мере он сам так думал. Ему казалось, что кроме высоких скоростей он еще обладает возможностью становиться невидимым, проникать сквозь стены (мысленно - уж наверняка), перемещаться в прошлое и так настраивать свое зрение, чтобы рассматривать самые микроскопические вещи, как, например, красные кровяные тельца, так и огромные, размером с галактику, которые он как бы мысленно уменьшал, отодвигал в сторону и вертел, как игрушку. Конечно, в школе над ним смеялись, один раз даже избили его, после чего Коля перестал рассказывать о своих супер-способностях. И все как-то забыли про него, даже учителя, почему-то не охали и не покачивали головами, как по-поводу других не успевающих, на ежемесячном родительском собрании.

И Коля сидел себе где-нибудь в одиночестве (у него было несколько особых излюбленных мест) и рисовал в блокноте синей шариковой ручкой. Он любил этот синий, немного в фиолетовый, цвет. Цвет индиго, то бледный, то интенсивный (зависит от нажатия), который оставляют чернила, если быстро и мелко штриховать уголок страницы, а потом из него вести в разные стороны узоры - щупальца, придавая им объем за счет игры свето-тени.

Но самым тяжелым для мамы и самого Коли были приступы апатии или депрессии, которые случались у него не часто, но каждый раз вели к тому, что мама начинала пить сначала валериану, а затем капала себе валокордин. Коля же просто по долгу плакал. Он и сам, наверное, не мог бы сказать, в чем именно причина его страданий. Он считал, что это влияние космических сил, каких-то тёмных лучей, которые испускают в сторону Земли черные дыры, заставляя людей с неуравновешенной психикой мучиться и страдать.



Доктор из психоневрологического диспансера №11, Вольдемар Сергеевич, старик со значительными морщинами на красном, дряблом лице, говорил Коле, сидящему рядом с мамой в его кабинете:

- Вот что, дружочек, ты воспринимаешь мир слишком остро, болезненно. Твоя нервная система перевозбуждается и изнашивается быстрей, чем у обычных людей. Тебе нужно беречь себя от сильных впечатлений. Тогда ты будешь здоров, и тебе не придется принимать лекарства.

Коля чувствовал, что доктор не совсем откровенен с ним. И действительно, уже позже, когда Коля ждал в коридоре, а Вольдемар Сергеевич держал тонкую ладонь Колиной мамы в своей большой и жилистой, он говорил:

- Вот что, милочка, Зинаидушка вы моя Петровна, у вашего сына синдром дефицита внимания. Очень распространенный диагноз в наши дни.

- Я недостаточно внимания ему уделяю? - дрогнувшим голосом спрашивала мама Коли.

- Нет, нет, что вы. Это у него дефицит. Его внимания не хватает на некоторые важные, так сказать, аспекты жизни. Школа, друзья, уроки. Его внимание направлено в какие-то иные, так сказать, сферы.

- Что же нам делать?

- Смириться. Такой вот он у вас чудной, - доктор смеялся и хлопал маму по ладони. - Шучу, шучу! Я, конечно, назначу комплексную терапию. Будем заниматься психокоррекцией, препаратики выпишу, так сказать, для улучшения работы мозга. Если потребуется, назначим антидепрессанты. Но пока такой необходимости нет.



После этого Колю стали водить к Вольдемару Сергеевичу два раза в неделю. И у Коли даже был прогресс, он вроде бы стал чуть лучше учиться. Но однажды у семьи случились трудности с деньгами, и от доктора пришлось отказаться. Коля, предоставленный сам себе, погрузился в излюбленные занятия: рисование, левитацию, телекинез и проникновение в суть вещей. Ему казалось, он достиг в этом больших успехов, но спрашивать подтверждения больше не осмелился, а жил, радуясь сам себе. Коле даже как-то удалось закончить школу. Это успокоило маму, убедило в его нормальности и готовности к взрослой жизни. В институт Коля поступать не захотел. От армии его отмазали (он ничего об этом не узнал). По протекции отца он устроился в супермаркет грузчиком и зажил тихой, незаметной жизнью супер-героя, в одиночестве и без каких-либо настоящих проблем. Вскоре умерла его бабушка. И пока родители вместе со старшим Колиным братом думали, что им делать с освободившейся квартирой, Коле разрешили в ней пожить. Пожалуй, это был первый раз, когда Коля сумел на чем-либо настоять (уговаривал он долго), это даже обрадовало маму. Зато старшего брата повергло в шок: открытие, что братишка тоже человек, заставило его долго и обеспокоенно размышлять о предстоящем когда-нибудь дележе наследства: двух квартир, бабушкиной в Красногорске (дали взамен квартиры в снесенной хрущевке на Шаболовке) и родительской на метро Университет.

Пока Коля жил с родителями, отец внушал ему (а, вернее, самому себе, так как был попивающим районным слесарем), что "нужно зубами рвать свой кусок из тела жизни". Но Коля не хотел никого рвать, упорно стремиться и участвовать в общей гонке за икрой на кусок хлеба. Ему всего хватало: вещей, денег, еды. Старший брат Коли, Анатолий Семенович, лейтенант милиции в свои двадцать шесть, с озлоблением пророчил Коле болезнь и голодную смерть (так и говорил, "подохнешь без мамки, как шелудивый пес") после переезда и лишения родительской заботы. Но он оказался не прав, Коля прекрасно справлялся со своим скудным, неприхотливым хозяйством.

Еще в детстве Коля полюбил по-долгу гулять. Он выискивал уединенные, покинутые бытовой жизнью города местечки, где он мог чувствовать себя расслабленным и спокойным. Живя с семьей, Коля особенно избегал брата. Когда у Толика случались выходные, Коле приходилось блуждать по городу весь день, от Мосфильмовской до Китай Города. Он гулял по паркам, набережным и площадям, зарисовывая или снимая на телефон всякие пустяковые вещи: луч солнца, отраженный в окне, дымку над прудом, плавные перекаты воды в Москве-реке, заходящий за небоскреб диск солнца, спящего ребенка, небо в перистых облаках, объятия бомжей - все, что казалось ему необычным или красивым. В городе у него было много "своих" мест, где он любил подолгу сидеть, раскрашивая синей ручкой рисунок в блокноте, слушая музыку и отламывая куски от мягкого белого батона, который он ел см, запивая из бутылки холодным чаем, и бросал городским голубям.

Родители не возражал против его прогулок. Тем более, доктор когда-то велел Коле больше гулять. И домашние, не видя блаженного лица Коли, его застывшего взгляда, забывали о нем и не беспокоились. Когда Коля окончательно отделился и переехал, отец и брат перестали существовать в его жизни. Мама звонила раз в день и задавала два неизменных вопроса: "Как себя чувствуешь?" и "Что ел?".



Описываемый нами день выдался душный, не типичный для начала сентября. Жара вернулась в город неожиданно и резко, за одну ночь сменив легкую прохладу позднего лета. Колю весь день мучила сильная головная боль. Он сидел в продавленном бабушкином кресле (у него был выходной) и пытался читать. Слова не складывались в предложения, из них ускользал смысл, текст рассыпался на разрозненные, хаотичные образы. Коля знал это состояние и боялся. Оно могло разростисть, поглотить его. Можно было бы позвонить маме, но это значило бы проститься с самостоятельной жизнью. Коля взял блокнот и вышел на балкон. Рисование всегда помогало ему.

Он сидел на полу, на старом, вытоптанном ковролине, прислонившись к стене. В прямоугольном открытом окне балкона был виден синий кусок неба, раскрашенный белесыми полосами давно пролетевших самолетов и маленькими островками быстро таявших облаков. Сначала Коля хотел рисовать небо, но его свобода и пустота не давались, и тогда он вернулся к одному из последних, незаконченных рисунков. Это было нечто похожее на переплетение мускулов, объемных и гладких пучков синих волокон, разделенных на отдельные зоны, которые складывались в неопределенный пока узор. Цветочный орнамент из живой плоти. Раскрашивая один из центральных пучков мелкими синими штрихами, Коля несколько раз с силой надавил на ручку. Линия получилась некрасивой и толстой, похожей на воспаленный нерв. "Рисунок испорчен", - подумал Коля, но продолжил работать. Мигрень мешала сосредоточиться и лезла в рисунок. Она хотела быть натурщицей. И синие штрихи постепенно складывались в агония. Живая материя, по-прежнему упорядоченная, оказывалась поражена какой-то болезнью. Но Коля не оценивал свой труд. Ему было сейчас безразлично, что именно выходит из под стержня синей шариковой ручки, он был во власти чего-то, что водила и штриховала его рукой. Он механически переносил на листок некую запрограммированную неизвестно кем картинку, которую и сам видел впервые. Она рождалась для него так же неожиданно, как для любого другого зрителя. Наблюдение, любопытство, которым был охвачен Коля в этот момент, отвлекало от головной боли.



К вечеру боль улеглась где-то за ушами, как успокоенная кобра. Коле захотелось гулять. В душной, плохо продуваемой квартире, окна которой выходили в каменный колодец двора, нагрелась даже пыль. Она парила в сумрачном воздухе и медленно оседала на полированную поверхность шкафа и стола.

Надевая стоптанные кеды, Коля увидел лежащую на деревянном подлокотнике кресла книгу. Кастанеда - десятый том. Целое собрание сочинений этого непонятного Коле мистика осталось от квартирантки Майи, которая жила здесь в последние перед смертью бабушки месяцы, ухаживая за ней.

Майя...

Коля вспомнил ее и замер, глядя на грязную, бывшую когда-то белой, стельку кеда. На лбу его появились морщинка. Он шагнул необутой ногой к креслу, взял книгу и кинул в сумку.



2.

Коля жил в одном из двух новых домов-близнецов, которые находились в естественном углублении ландшафта, как в кратере. И хотя дома были самыми высокими в этом районе Красногорска, издалека казались ниже окружающих их пятиэтажных хрущевок.

Коля не любил свой двор. Часть пространства, зажатая между домами и двойным рядом одинаковых жестяных гаражей, с голыми стволами молодых, не прижившихся деревьев у подъездов, с нелепой песочницей-грибом и кривыми качелями, выскакивающими всеми четырьмя стойками из земли (если на них качаться), - было только видимостью обитаемого мира. В действительности, думал Коля, двор представлял собой безжизненный космический отсек, построенный инопланетянами для каких-то экспериментов над людьми.



Коля обогнул дом, расположенный параллельно к его дому, и поднялся к дороге. Солнце еще пекло, и Коля вспотел. Впереди, через дорогу, дышал прохладой тенистый парк, в котором умиротворенно прогуливались мамаши с колясками и пожилые пары. Коле хотелось туда, на деревянную, крашенную в коричневый цвет скамейку в тени тополей. Для этого нужно было перейти дорогу. Машины проносились мимо него, как голодные акулы мимо аквалангиста. Казалось, стоит сделать шаг, как они набросятся, вцепятся хищными зубами. Коля запаниковал.

Светофора вблизи не было. Коля увидел, как, держась за руки, перебежала дорогу пара: коренастый парень в шортах и футболке с надписью "Секс-инструктор. Первый урок бесплатно" и его маленькая подруга с тонкими ножками на высоких, лакированных каблуках. Коля смотрел, как подпрыгивает в такт мелким, торопливым шажкам хвост на макушке девушки, и застыдился своей нерешительности. Он зажмурил глаза и перешагнул бордюр.

И как-то так вышло, что именно в этот момент поток прервался на несколько секунд. Когда Коля сделал последний шаг, по проезжей части за его спиной пронеслось что-то темное и злое. Коля услышал громкий, будто радио включилось прямо в его голове, реп:

"Я не могу уже. Вытащи меня.

Будет хуже. Это западня"

Звук стих вдали так же быстро, как возник. Коля вступил в уютный мир парковой аллеи.



Вечер казался Коле необычным: скрытое деревьями солнце умерило свой пыл, и температура воздуха стала приятной, почти незаметной для тела. Изредка долетал от дороги горячий ветер, проскальзывал по коже, отчего по спине пробегал озноб. В остальное время Коля был как будто растворен в пространстве.

Свободных лавок долго не встречалось. Коля проходил мимо парочек и шумных компаний, которые пили пиво, матерились и гоготали ему в след. Он ежился от их внимания и брел дальше, разыскивая себе место. Наконец, пустая лавка нашлась. Располагалась она неудобно, на пересечении аллеи и автомобильной дорогой, на углу, где стоял кривобокий магазинчик, сделанный из пластиковых панелей. В нем подростки и алкаши отоваривались пивом. Несколько человек стояли рядом с дверьми, возле переполненной урны, курили, сплевывали и матерились. Но других свободных лавок не нашлось.

Коля сел на скамейку, рядом положил свою сумку, достал из нее блокнот, подумал, положил его обратно и взял книгу.

Из нее торчала узкая ярко-лимонная закладка. Коля открыл ее и начал читать подчеркнутые карандашом строчки: "Они взяли верх, потому что мы для них пища, и они безжалостно подавляют нас, поддерживая свое существование. Вроде того, как мы разводим цыплят в курятнике, они разводят людей в "человечниках". Напротив стоял знак вопроса и надпись "Паразиты сознания". Чуть ниже был подчеркнут следующий абзац: "Задумайся на мгновение и скажи, как ты можешь объяснить противоречие между образованностью инженера и глупостью его убеждений или противоречивостью его поведения. Маги верят, что нашу систему убеждений, наши представления о добре и зле, нравы нашего общества дали нам хищники. Именно они породили наши надежды, ожидания и мечты по поводу успехов и неудач. Им мы обязаны алчностью и трусостью. Именно хищники сделали нас самодовольными, косными и эгоцентричными". Дальше следовал небольшой кусок текста, не подчеркнутый карандашом, но Коля продолжил читать все подряд.

"- Но как же они сделали это, дон Хуан? - спросил я, несколько раздраженный его словами. - Они что, нашептали нам все это во сне?

- Нет конечно, что за глупости! - с улыбкой сказал дон Хуан. - Они действовали куда более эффективно и организованно. Чтобы держать нас в кротости и покорности, они прибегли к изумительному маневру - разумеется, изумительному с точки зрения воина-стратега. С точки зрения того, на кого он направлен, этот маневр ужасен. Они дали нам свой разум! Ты слышишь? Хищники дали нам свой разум, ставший нашим разумом. Разум хищника изощрен, противоречив, замкнут и переполнен страхом того, что в любую минуту может быть раскрыт" Здесь на полях было подписано "Пелевин, ум Б, Ампир-В"

Дальше Коля пропустил большой кусок текста и прочел только то, что было подчеркнуто карандашом:

"...хищники поедают именно эту сверкающую оболочку осознания, когда человек достигает зрелости, от нее остается лишь узкая каемка от земли до кончиков пальцев ног. Эта каемка позволяет людям продолжать жить, но не более того.

....

эта узкая каемка осознания является эпицентром саморефлексии, от которой человек совершенно неизлечим. Играя на нашей саморефлексии, хищники провоцируют вспышки осознания, после чего пожирают их, безжалостно и жадно. Они подбрасывают нам бессмысленные проблемы, стимулирующие эти вспышки осознания, и таким образом оставляют нас в живых, чтобы иметь возможность питаться энергетическими вспышками наших мнимых неурядиц"

"Какая-то ерунда! - подумал Коля. - Неужели она во все это верит?"



Коля вспомнил пепельные, почти бесцветные волосы Майи, которые всегда торчали в разные стороны, круглое, немного приплюснутое лицо и раскосые зеленые глаза. Вся она как внутренне, так и внешне состояла из противоречий: невысокая и худая, но с большой грудью; живое, подвижное лицо, но макияж как у куклы - алые губы и слипшиеся, похожие на пластиковые, ресницы; она все время говорила о загрязнении воздуха и курила сигареты одну за одной, рассуждала о смысле жизни и совершала непонятные, бессмысленные поступки. Но при этом в ней была наивная открытость и какое-то трогательное обаяние. Майя умела расположить к себе людей. Колина мама поверила ей сразу, дала ключи от бабушкиной квартиры, денег на продукты. Конечно, дело было не только в симпатии к Майе, других желающих ухаживать за больной бабушкой не нашлось. И Майю сразу же взяли в качестве сиделки.



После того, как Нину Григорьевну переселили с улицы Гримау Академического района в город Красногорск, в один из новых домов-близнецов, построенных в котловане, она стала жаловаться на все подряд: на невоспитанных соседей, на линию высоковольтных проводов, на здоровье, на плохой сон. Она часто повторяла: "Не нужна я никому. Умру. Не буду жить в этой окаянной квартире!" Бабушку хотели взять в квартиру на Мосфильмовской, а братьев: Толю и Колю переселить в Красногорск, но такое решение не устраивало ни братьев, которые не переносили друг друга, ни родителей, которых доводило до бешенства бабушкино нытье. И тогда папа предложил нанять сиделку, которая будет жить с бабушкой и ухаживать за ней.



Майя и Коля познакомились, когда он пришел передать Нине Григорьевне подарок от мамы на восьмое марта - еще один новый халат, который так же, как и предыдущие, бабушка не станет носить из-за безвкусной расцветки и слишком мелких для ее артритных пальцев пуговиц.

Коля сидел на кухне, пил чай с засахаренным вишневым вареньем и раскрашивал новый рисунок, сюжет которого был необычен, нехарактерен Коле. Бутон розы, выросшей из каменного сердца, она разломила его корнями на части. Такое мог бы нарисовать влюбленный школьник, сидя на последней парте и глядя на девочку, которая не замечает его. Банальный сюжет. Коля не знал, откуда он взялся, и с удивлением смотрел на то, что появляется из под его руки.

- Я вернулась! - раздался звонкий девичий голос из коридора. - Купила вашу любимую пастилу!

Коля мельком взглянул в сторону коридора и опустил глаза в блокнот.

- У нас гости? - Майя зашла, неся два пакета, в кухню, - Привет! Как дела?

- Я - Коля, - не поднимая головы, представился он. Прозвучало невежливо. - Внук. - уточнил он, и искоса взглянул на Майю. Она, не обращая на него внимания, разбирала сумки и тараторила про какие-то сосиски, курагу, невозможных армяшек, которые не дают проходу.

- Покажи рисунки! - вдруг попросила она, и Коля заметил, что она заглядывает ему через плечо. Он протянул блокнот. Она взяла и стала медленно перелистывать страницы. Он поднялся, что бы смотреть вместе с ней, и стоял, немного касаясь ее плеча, чувствуя на подбородке щекотку от ее прядей, вдыхая аромат волос.

- У тебя талант, - сказала она. - Откуда сюжеты берешь?

- Кое-что снится, другое вижу так. А чаще они как-то сами... Приходят.

- Здорово! Вот бы мне так.

- А знаешь? Если смотреть одним глазом на близкий предмет, а другим - на далекий, то появляется дополнительное измерение?

- Как это?

- Видишь дверь, а там, дальше стена коридора. Попробуй смотреть на дверь левым глазом, а на обои в коридоре - правым.

Майя около минуты щурила глаза, потом рассмеялась:

- Не получается.

- Нужно тренироваться. Вот это видела? - он перелистнул страницы блокнота и открыл рисунок, на котором было светло-синее амебообразное пятно, разделенное на множество неровных, разного размера клеток. Внутри каждой виднелись какие-то смутные образы уродцев.

- Что это?

- У меня вот здесь болячка была от ожога, - Коля показал на свое запястье. - Это в ней происходило.

- Внутри что ли?

- Да.

- Маечка, включи телевизор, - раздался из комнаты по-старчески дребезжащий голос бабушки. - Программа "Время" сейчас начнется.

- Подождешь? -по-свойски спросила Майя, - Я сейчас, - она ушла, но вскоре вернулась за чаем и пастилой для Нины Григорьевны.

- Еще минутку, - она подмигнула Коле. Он улыбнулся и кивнул.



Она вернулась через несколько минут. Сначала они долго пили чай с пастилой и засахаренным клубничным вареньем, увлеченно разговаривали и присматривались друг другу. Вернее, присматривался Коля, а Майя внимательно, без стеснения рассматривала его. Коля, которому такая прямота и открытость были в новинку, сначала смущался, но Майя так искренне хвалила его, что он приободрился, вдохновился и открывался ей навстречу, рассказывая все, что занимало его то долгое время, когда ему совершенно не с кем было поговорить.

Коля говорил про звездную пыль, из которой все создано, про живую клетку, повторяющую законы Вселенной, про квантовую реальность, дающую возможность возникновению множественности в пределах поля, про пятое измерении, в которое переходит время, превращаясь в существующее сразу во всех временах пространство. Все это он - Коля, видел и воспринимал сам, без книжек или интернета. Он изливал Майе душу про таинственный черные дыры, из них мы якобы получаем сигналы от антиматерии других миров, но не осознаем это, про фрактальное строение пространства, которое программирует все, возникающее в нем, на определенную повторяемость своего собственного невероятно сложного, но доступного восприятию рисунка. Майя мало что понимала, но смотрела на него, не отрываясь, сопереживая лицом: поднимала от восхищения брови, округляла от удивления рот, хмурилась, когда что-то не понимала. Коля часто терялся, сбивался, растерянно листал свой блокнот, но потом вспоминал что-то и рассказывал дальше. Он так разошелся, что его необычные истории все больше начинали смахивать на обычное хвастовство. Майя заскучала. Она все чаще посматривала в окно, потирала глаза, губы и теребила край клеенчатой скатерти на столе.

- Пошли покурим в подъезд, - предложила она.

- Я не курю, - обескураженно ответил Коля. Он не ожидал, что Майя может курить.

- Там такой классный балкон. С него можно смотреть на ласточек.

Коля молчал.

- Пошли! Со мной постоишь. Одной скучно.

- Ладно, - согласился он.

Они вышли из квартиры, прошли мимо лифтов, поднялись на один пролет лестницы и вышли на длинный, связывающий два подъезда балкон.

- Здорово, правда? - спросила Майя.

- Да, - ответил Коля и поежился. Пахло мочой, под ногами хрустели осколки бутылок. Коля молчал, от его разговорчивости не осталось следа.

- Ты туда смотри! - Майя показала пальцем на темно-синее небо, в котором, как росчерки пера, носились быстрые ласточки. От их пронзительного крика Коле вспомнилось что-то из детства, когда он так же, как сейчас, смотрел летними вечерами на небо и слышал ласточек. Он даже ощутил на какой-то миг запах дождя.

- А ты знаешь, что ласточки относятся к разряду певчих птиц, - спросил Коля.

- Нет. Это странно.

- Да. Очень странно. Но красиво!

Оба долго молчали. Майя курила, выпуская задумчиво дым, а Коля смотрел на него и видел свой новый рисунок: в центре объятый пламенем человек, языки пламени внутри и снаружи, а над головой парит женский силуэт, как объект его мыслей или причина пожара.

- Мне кажется, - задумчиво сказала Майя, - что ты - особенный. Индиго.

Последнее слово она произнесла шепотом, и Коля стало приятно от ее тихого, щекочущего мягкого голоска. Солнце спряталось за дома, потянуло холодом.

- Мне, наверно, пора? - нерешительно спросил Коля.

- Пойдем, провожу тебя до лифта. Кстати, дашь свой телефон? И приходи почаще, твоя бабушка очень спокойная, когда ты здесь. Сегодня даже не позвала забрать чашку и уложить спать.



После знакомства с Майей, Коля думал о ней каждый день, но как-то неопределенно, смутно-взволнованно и без цели. Он не мог понять, нравится ли она ему или нет, и какие чувства, кроме беспокойства, вызывает. Иногда Коля хотел позвонить ей, но не решался, и слал смс. В ответ она отправляла ему цитаты из книг, которые читала. Ему не нравилось, он морщился и писал ей, что не любит книги. Но стихи Омара Хайяма понравились ему, особенно вот это:

Этот мир - эти горы, долины, моря -

Как волшебный фонарь. Словно лампа - заря.

Жизнь твоя - на стекле нанесенный рисунок,

Неподвижно застывший внутри фонаря.

Он даже попытался нарисовать свою жизнь внутри фонаря, но опять на рисунке оказывалась неопределенная женская фигура, что опять удивило его.



А по ночам ему начал снится сон, который он часто видел в детстве: Коля идет по пустыне, умирая от жажды. Под ногами - раскаленный песок, над головой - жгучее солнце. Вдали, в зыбком мареве, женская фигура. Она приближается, и в ней заключена для него надежда на спасительную прохладу, на успокоение и окончание его страданий. Но он не может рассмотреть, кто она, В детстве этой фигурой всегда представлялась мама, но теперь, когда он просыпался и вспоминал сон, ему казалось, что это была Майя.

Коля фотографировал свои новые рисунки и отправлял Майе на телефон. Она хвалила, отмечала детали, подчеркивала каждый раз какую-нибудь тонкость. И Коля думал, что она понимает его так, как еще никто никогда не понимал.



Через месяц они встретились второй раз. Это было на Киевской, возле огромной бетонной коробки Европейского торгового центра.

- Мы должны торопиться, - сказал Коля, как только она появилась, одетая в детское голубое платье и синий, длинный шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. - Нужно успеть до захода солнца.

- Привет! - ответила она и поцеловала его в щеку.

Коля не любил, когда его вот так, без предупреждения, трогали, а тем более целовали. Но она сделала это так естественно и быстро, что Коля не успел ничего понять. Он только застыл на мгновение с растерянным, удивленным лицом, потом тряхнул головой и улыбнулся.



Они перешли через площадь у Киевского вокзала, заполненную приезжими, через стоянку желтых маршруток, водители которых сонно плевались семечками из открытых окон, через мост на другую сторону Москва-реки и долго шли вдоль набережной, а потом спустились по каменным ступеням к воде.

- Вовремя. Садись и смотри, - сказал Коля, и Майя села на разогретые солнцем ступени.

- Куда смотреть?

- На солнце!

Оно опускалось в тяжелую, окрашенную в темно-фиолетовый цвет рябь облаков. Верхний край еще выглядывал из них, но две трети сияющего диска скрылись в рваной, с прорехами перине из облаков. Из дыр в облаках на Москву лился свет, как лучи божьего благословения.

- Смотри туда! - Коля указал на солнце и тихо, из самой глубины себя издал странный звук, - ммммммммммм!

Майя заулыбалась, оглянулась наверх, увидела, что никого нет, и тоже тихонько замычала.

- Мммммммммммммм!

- Ммммммммммммммм!

Их голоса загудели в унисон, сливались, создавая внутри приятную вибрацию.

- На солнце смотри! Видишь лестницу в небо? Мммммммм!

- Ммммммм! Вижу! О господи! Ты это тоже видишь?

Коля кивнул, улыбаясь так счастливо, что Майя поняла - она первая, кому он показал это.

- Мммммммм!

- Мммммммм!

С облаками и солнцем происходило что-то невероятное: они разрастались, расширялись, как будто разворачивались и приобретали дополнительный объем. Все земное, наоборот, съежилось и стало плоским. Сетка из облаков вытянулась ввысь, поменяла перспективу, развернулась и превратилась в огромную башню - лестницу, состоящую из миров, наложенных друг на друга. Каждый мир был освещен своим солнцем, сливающимся в одно общее, мировое Солнце.

- Роза мира! - прошептала Майя, чувствуя, что от увиденного у нее встали дыбом волоски по всему телу.

Коля продолжал мычать, а по ступеням набережной, куря тонкие сигаретки, спускались к воде две молодые женщины. Они замолчали, когда увидели Колю с Майей, но царапающее цоканье их каблуков слышалось все ближе. Наконец, каблуки смолкли и послышалось чпоканье с коротким шипением, дамы открыли алкогольный коктейль. Майя оглянулась. Девушки молчали, по кислым выражениям их лиц читались непонимание и брезгливость.

- Эй! - Майя толкнула Колю, - Мы тут не одни.

- Мммммм. Это еще не все! Смотри! - Коля не слушал.

- Тут пришли. Они смотрят на нас, как на сумасшедших. Пойдем отсюда! - прошептала Майя, склоняясь к его уху.

- Ну и пусть смотрят. Мне все равно!

- Ну пожалуйста, давай уйдем. Мы еще обязательно увидим лестницу в небо. В другой раз.

Коля посмотрел на девушек, на Майю, просительно поднял брови. Майя покачала головой.

- Хорошо, - он нехотя согласился и встал. - Пошли.



Они гуляли в эту ночь до рассвета. Несколько раз Майя принималась описывать Коле свои ощущения, но он каждый раз подносил палец к ее губам и просил:

- Давай просто идти.

И они шли. Долго шли. Иногда обоим казалось, что уже целую вечность, из жизни в жизнь, из одного параллельного мира в другой, они идут насквозь, будто протыкают собой время, становясь единым целым, приобретая особенную остроту и мощь, способность проходить сквозь материю, превращая ее в световой ветер, вместо твердых предметов в которой только светящиеся контуры домов, мостовой, машин, людей и всего мира.

- Мы - видящие! - говорила Майя, но он, не понимая о чем она, улыбался и кивал головой.

Когда начало светать, Майя как-то сникла и помрачнела. Она молчала и с тоской посматривала на него, но он все шел и шел, настойчиво тянул ее за руку.

- Я устала, - сказала она наконец, останавливаясь и жалостливо заглядывая ему в глаза. - Может, поедем домой?

- Метро еще не открылось.

- На такси.

- До Красногорска?

- Да.

- Дорого.

- Не больше тысячи.

Коля пожал плечами. После долгой паузы Майя посмотрела в сторону и спросила:

- Ты со мной?

- Не знаю. Нет. Дальше пойду. Буду идти, пока не встанет солнце. На рассвете оно особенное. Тебе надо на это обязательно посмотреть.

- У меня нет сил. Я домой, - Майя посмотрела на проспект, по которому мчались редкие утренние машины, перевела взгляд на Колю. - Куда ты хочешь прийти?

- Не знаю. Это не важно. Может, домой. Может, в другое место. Нужно просто идти.

- До свидания, - она чмокнула его в щеку и, не оглядываясь, пошла к проезжей части. Как только она подняла руку, возле нее затормозила белая "Волга".

Майя не помахала Коле, не посмотрела на него сквозь тонированное стекло. Она уехала решительно и бесповоротно. И он сразу же ощутил покинутость, усталость, одиночество. Он пошел дальше только потому, что обещал Майе, но шаг его уже не был пружинистым и бодрым, настроение испортилось, в мыслях появилась привычная путаница, а в груди - панический страх, от которого сжималось горло, дрожали руки и выступал на лбу противный холодный пот.

Коля чувствовал, что чем-то разочаровал Майю, но не хотел об этом размышлять. Он не привык думать о других людях. И сейчас, не желая разбираться в чем-то совсем ему непонятном, он сосредоточился на себе.

Через час Коля зашел в метро на станции "Курская". Когда он сошел с эскалатора на платформу, телефон мелодично пиликнул - пришло смс. Сообщение было от Майи, два предложения: "Ты - особенный. Я люблю тебя". С нарастающим гулом подъехал поезд. Двери открылись. Оглушенный, Коля забежал в вагон и устало прислонился к дверям. Садиться ему не хотелось. Мысли путались, он волновался и не мог понять, от чего так волнуется. Признание Майи пугало и обязывало его. Он должен был что-то ответить. Но что?

Он долго думал, набирая и стирая слова, сам не зная, что хочет сказать. Промолчать? Ничего не отвечать? Так будет хуже. Необходимо написать что-то неопределенное, чтобы не обидеть и не отпугнуть. Наконец, в голову ему пришла фраза, которую он слышал от бывшего учителя биологии, а теперь грузчика. Тот любил рассуждать об эволюции, как о деградации, а цивилизацию по сравнению с идеально устроенным миром природы считал царством хаоса и нечистоты. Коля набрал: "Когда обычный человек видит цветок - он хочет сорвать его". И добавил: "Не будь обычной". Подумал, стер последнее. Снова набрал и нажал "Отправить".

Когда Коля услышал бесцветный голос, объявляющий "Станция Партизанская", понял, что ехал не в ту сторону.



3.

Чуть больше недели прошло после того, как Майя призналась Коле в любви. Он пытался об этом не думать, старался переключиться на творчество и эксперименты, даже выбрался для вдохновения на выставку своего любимого Алекса Грея в частной маленькой галерее, но вместо любимых картин, которые он много раз рассматривал в интернете: "Wonder", "Painting", "Over Soul", в которых Коля видел самого себя, его притягивали другие полотна. На картине "Kissing" мужчина и женщина с прозрачными телами, видимыми скелетами, внутренними органами и розово-синей кровеносной системой сливались друг с другом в поцелуе светящимися контурами тел, из их макушек выходили белые полупрозрачные лучи и тоже соединялись над их головами. Пространство вокруг было в языках пламени, а сверху смотрело солнце-глаз. Картина "Copulating" произвела на Колю еще более сильное впечатление. Половой акт женщины и мужчины в классической позе, изображенный художником не только на уровне физического взаимодействия органов, но и тонких энергетических структур, приковал к себе Колю. Соединенная пара любовников образовывала собой знак бесконечности, воспламеняя пространство картины и щеки Коли. "Это так естественно" - думал он, рассматривая их. Сомнения, страх, неуверенность исчезали их его души. Майя - та самая, с кем он может и должен соединиться.



Коля позвонил в квартиру своей бабушки в восемь часов утра на следующий день.

- Кто? - спросил из-за двери напуганный голос Майи.

- Я! - радостно ответил он.

Майя открыла дверь растрепанная и в криво запахнутом коротком шелковом халате.

- Что-то случилось? - она впустила его в прихожую.

- Я пришел к тебе.

- Зачем?

Коля не знал, что сказать, он широко улыбался и с восхищением смотрел на нее.

- У тебя вид сумасшедшего.

- Пойдем гулять.

- Боже мой, Коля! Опять гулять? Ты - точно сумасшедший.

Она внимательно посмотрела на него и сказала:

- Но только не далеко. Подожди, я оденусь.

Он кивнул.



Они шли по аллее. Майя молчала и смотрела себе под ноги.

- Ты какая-то другая, - начал Коля.

- Какая?

- Грустная. Тебя кто-то обидел?

- Я сама себя обидела.

- Чем?

- Тем, что сначала пишу сообщения, а потом думаю.

- Если ты про... про...

- Да, я про свое идиотское признание. Оказывается, я обычный человек, потому что признаться в любви - это так обычно.

- Но я же пришел! - возразил Коля.

- Зачем? Ты все ясно мне объяснил, приходить не стоило. Мог бы позвонить, пригласить меня на чашку кофе или на прогулку по городу. Или куда там еще ходят друзья. Ведь мы друзья?

Он молчал.

- Я не хотела тебя "сорвать". Я даже не понимаю, что это значит. Так что, забудь об этом. Будем просто друзьями.

- Я хочу большего.

- Что? - переспросила Майя.

- Я не хочу быть тебе просто другом.

Он взял ее за руку, остановил и повернул к себе. Она подняла лицо и некоторое время будто не понимала, что это значит. Напряжение между ними стало таким ощутимым, что, казалось, искрило. Они смотрели друг на друга. Наконец, губы Майи задрожали, лицо сморщилось, стало некрасивым, а глаза заволокло слезами. Она отвернулась и попыталась вырвать у Коли свою руку, но он притянул Майю к себе, прижался к ее губам своим ртом и замер.

Несколько секунд они стояли неподвижно. Наконец, Майя отстранилась и посмотрела на него.

- Ты девственник? - вдруг спросила она.

- Да, - признался Коля спокойно и радостно. И Майя засмеялась.

- Не может быть. Тебе же двадцать один! Такого просто не бывает. Боже мой! - она хлопнула себя по лбу ладонью и пошла вперед. - Конечно, это же все объясняет! А я то, дура, голову себе сломала, пытаясь понять. Ведь я же чувствовала, что тебя ко мне тянет! Ведь тянет?

- Да.

- Я придумала целую теорию о том, почему мы с тобой не можем быть вместе: что мы слишком разные, я - обычная, да, да, обычная, мне хочется любви, человеческого тепла, сочувствия. Как любой женщине. Я - человек. А ты! Ты - космос! Равнодушный, холодный, красивый, как бог. Ты увидел, понял, что сделаешь меня несчастной, и поэтому написал про цветок. А тебя, оказывается, просто никто не научил любить! - она остановилась и снова поцеловала его. - Я научу тебя. Это просто. Я всему тебя научу.

Они шли рядом по залитой утренним солнцем аллее, держась за руки и улыбаясь. Каждый думал и чувствовал свое, но причина для этого была общей.



Их отношения в основном состояли из секса. Коля упивался им. Он хотел Майю постоянно. Стоило ей, уставшей после акта любви, закинуть на него свою ногу или прижаться грудью к руке, как он снова был готов. Коля не мог насытиться, будто решил наверстать упущенное. Майе его влюбленность льстила, и она с изобретательностью гейши учила его искусству любить. Называя все простыми словами, ей удавалось не скатываться ни в пошлость, ни в излишнюю сентиментальность, а объяснять все естественно, с юмором и возбуждаться самой от своих уроков.

Поначалу они стеснялись Нины Григорьевны, боялись, что она может войти в незапирающуюся комнату Майи, и занимались этим прямо за дверью, подпирая таким образом ее изнутри. Бабушка была глуховата, и ей вряд ли мешали сдавленные стоны (Майя зажимала себе рукой рот или закусывала нижнюю губу) и возня за дверью. Но глупой бабушка не была и поняла все довольно быстро, а судя по шуточкам, даже одобрила выбор внука. Они перестали бояться, и комната Майи превратилась в аттракцион возможностей для утоления страсти. Влюбленные делали это на столе, под столом, на подоконнике, держась за батарею, во всех возможных позах на продавленном диван-кровати. Они подолгу принимали ванну, лежали вдвоем: Майя сверху, Коля внизу, соединившись, и мычали, прислушиваясь, как усиливается звук водой и чугунной ванной, превращая его в объемное и ощутимое телом гудение.

Коля чувствовал, что абсолютно счастлив. У него было все, о чем он только мог мечтать, и даже больше. В Майе, казалось, он обрел любимую женщину, друга и поклонницу своего творчества в одном лице. И его перестали мучить сомнения, он как-то вырос в своих глазах, мысли об ущербности, о сумасшествии стали казаться недоразумением, в котором когда-то убедили его мать и доктор. Он мог быть нормальным, оставаясь самим собой, мог любить, творить и быть счастливым. Большего ему и не надо. А вот Майя... С ней происходило что-то странное, чего Коля не понимал. Она подолгу молчала и всматривалась в него, то хмурясь, то встряхивая головой, будто пыталась отделаться от навязчивой мысли. Молчание Колю не беспокоило, он и сам не любил говорить. Слова казались ему то слишком буквальными и прямолинейными, как бы намертво закрепляющими на живую реальность мертвые, неподвижные ярлыки, то наоборот, слишком многозначными и неопределенными, чтобы на них можно было положиться. Но ее взгляд, который он нередко перехватывал, поднимая голову от рисунка, окатывал его каким-то ледяным и оценочным спокойствием, будто на него в этот момент смотрело равнодушное космическое существо, а не любимая женщина. Майя смущалась, поднимала брови, виновато улыбалась и целовала его в нос, лоб, губы. И снова начинался секс. Но после него она уже не льстилась к нему благодарно и трогательно, а лежала рядом, положив под голову руки, глядя в потолок, усталая, чем-то раздраженная, и пыталась втянуть его в неприятный разговор:

- Между нам нет ничего кроме секса. Тебе так не кажется? - говорила она холодным, чужим голосом, будто они не были только что единым целым.

- Нет, - отвечал и замолкал, не знаю, что еще сказать.

Майя некоторое время молчала и вдруг с отчаянием в голосе обвиняла его:

- Нам с тобой даже не о чем поговорить!

- Разве обязательно говорить? - Коля поднимался на локте и с улыбкой смотрел на Майю. - Я не люблю слова. Ведь и без слов ясно, что хорошо, а что плохо.

- Если мы не будем разговаривать, как поймем друг друга? - умоляюще говорила она, - У нас не так уж много способов для понимания!

- Есть и другие.

- Какие? Сидеть и ждать, пока взаимопонимание само придет? Или когда моя любовь просто задохнется от твоего молчания и невнимательности?

- Животные же как-то понимают друг друга?

- У них есть свой язык.

- Язык прикосновений, - вставил Коля.

- Если волчица кусает своего самца, - продолжала Майя, - Он, наверное, как-то догадывается, что она не хочет спариваться.

Коля погладил живот Майи.

- Мне что, укусить тебя, чтобы ты понял!?- она вскакивала, отбегала и смотрела на него разгневанными, сверкающими глазами.

Коля садился, вытягивал руку ладонью вниз, будто и вправду успокаивал волчицу:

- Тише, тише, - шептал он.

- Ты действительно ничего не понимаешь? Или не хочешь понять? Секс - это все, что тебе нужно? А я? Что ты знаешь о моей жизни?

Коля молчал.

- Тебе безразличны люди. Живешь в мире своих абстракций, все остальное - не существует для тебя!

- Нет, не так. - Коля улыбался.

- Смешно? Тебе смешно? - Майя замолкала, а потом трагическим и холодным голосом просила, - Уйди, пожалуйста. Мне надо побыть одной.

Он уходил, но через несколько часов возвращался. Она просила у него прощения, он прощал, даже не думая, что она, Майя, тоже ждет чего-то от него. Пока однажды Майя ему не открыла.



А потом умерла бабушка, уснула и не проснулась. Однажды утром Коля услышал в трубке спокойный и ровный голос Майи:

- Нина Григорьевна умерла.

- Что? - переспросил он.

- Твоя бабушка. Она умерла ночью. Приезжай, пожалуйста.

- Как это ... Как ты? Ты в порядке?

- Со мной все окей, - Майя всхлипнула, голос ее стал сдавленным, - Мне кажется, ее что-то напугало ночью. У нее лицо... Перекошенное. Я боюсь.

- Что могло ее напугать?

- Не знаю. Она жаловалась на сны. Что-то душило ее. Это такой ужас! Знаешь, когда кажется, что за плечом кто-то стоит, а ты не можешь оглянуться, и задыхаешься. У тебя так бывает?

- Нет.

- Приезжай! Мне страшно.

- Скоро буду.



Все, что было потом, Коля воспринимал как-то смазано и в тумане. Будто после смерти бабушки власть над всеми событиями взял неумолимый, отработанный ритуал, и все были вынуждены ему подчиниться. Коля не запомнил почти ничего, единственное, что сильно врезалось в его память - бледное, напуганное и осунувшееся лицо Майи, которое он увидел, когда она открыла ему дверь.

Майя молча взяла Колю за руку и повела в комнату Нины Григорьевны, которая лежала на своей кровати с накрытым одеялом лицом. В комнате было душно, и Коля подумал, что бабушке должно быть жарко. Но когда Майя испуганно прошептала: "Смотри!" - и откинула одеяло, он забыл про духоту. Широко распахнутые мертвые глаза смотрели вверх и вбок, будто бабушка, не поворачивая головы, пыталась рассмотреть что-то за изголовьем кровати. Рот ее был открыт, а выражение лица не было похожим ни на одно из тех выражений, которые бывали на нем при жизни. Окаменевшая маска выражала смесь страха, боли и узнавания, будто бабушка только в самый последний миг поняла причину своего страха. Непохожим на человеческое это выражение делало то, что оно было лишенным жизни, и потому переставало быть лицом родной бабушки, а становилось уродливой статуей химеры, которые лепили в средневековые века на фасады храмов.

- Посмотри на ее руки, - прошептала Майя. Коля перевел взгляд и увидел, что скрюченные пальцы правой руки сжимают скомканную простыню. По его телу прошла волна то ли судороги, то ли мурашек, и он вдруг ощутил сильный озноб, будто уже несколько часов стоит на морозе.

- Пошли отсюда, - сказал он, накрывая тело бабушки. - Сейчас приедет мать. Она все сделает.

Они вышли.



Конечно, Коля помнил и свою деловитую мать, которая вскоре приехала и начала суетиться, и отца, он появился как раз в тот момент, когда санитары выносили тело бабушки из квартиры. Мать постоянно плакала, отчего на лице ее проступили красные пятна, но не забыла, уезжая, намекнуть Майе, что та может не торопиться с переездом и пожить здесь, пока они подыщут новых жильцов в квартиру. Коля смотрел на все равнодушно, без эмоций, будто это было не с ним, а в каком-то нудном и неинтересном фильме, который он почему-то вынужден смотреть.



Майю не звали ни на похороны, ни на поминки. Для всей семьи она была чужой, нанятой на работу сиделкой. Коля не распространялся про свою личную жизнь. То, что Майя, возможно, была привязана к Нине Григорьевне, никто не подумал. Сам Коля, подчинившись необходимости поддерживать заплаканную, суетящуюся мать, забыл про Майю. А она ушла, толком не объяснившись. Только дурацкий телефонный разговор на следующий после похорон день. Майя позвонила утром, Коля еще спал.

- Привет, - сказала она, - Разбудила? Как прошли похороны? Прости, что так рано, но... Нам нужно поговорить.

Она замолчала, и Коля почему-то испытал в этот момент легкое отвращение к Майе.

- Мне нужно устраивать свою жизнь, - ее голос звучал холодно, - Ты знаешь, у меня нет работы. И мне негде жить. Поэтому я уезжаю.

- Куда? - все услышанное показалось Коле нелепостью.

- Есть мужчина. Он хочет помочь.

- Какой мужчина? Я не понимаю?

- Ты не знаешь. Он намного старше меня.

- Что ты говоришь? Я - твой мужчина!

- Ты - мальчик. И не можешь мне помочь. Тебе самому нужна помощь.

- Какая-то ерунда! - сказал Коля - Тебя же никто не гонит! Живи у бабушки! Я буду работать. Ты устроишься на работу. Это же так просто! Как у нормальных людей!

- Вот именно, у нормальных! Но ты - не нормальный! - жестко сказала Майя, но потом нерешительно, будто испугалась своих слов, спросила - Разве нет? Ты сам знаешь, что у тебя не все с головой нормально. А у меня? У меня ничего нет! Мне нужно учиться. Для нас обоих будет лучше, если я...

- Послушай! Послушай! Все будет хорошо! Мы справимся. То, что ты говоришь, полная ерунда! - закричал Коля.

- Нет! Не ерунда. Для меня это не ерунда. Я уезжаю, - она повесила трубку.



Когда Коля приехал в Красногорск и поднялся в квартиру, Майи уже не было. Он открыл дверь своим ключом, не разуваясь, прошел в ее комнату, сел на криво, в спешке заправленную кровать и заплакал. Майя оставила свои книги. На полу в пыли валялся забытый сиреневый носок. Коля лег на постель и пролежал неделю.



Конечно, Коля звонил Майе, набирая ее номер снова и снова, а когда понял, что ему не ответят, писал смс. Сначала это были уговоры, нежные слова, признания в любви, но постепенно, когда чувства перекипали в нем, как в запаянном котле, превращались в горячий, разъяренный пар, он угрожал, приказывал, даже грозил расправой. Нет, не он должен был стать возмездием для нее, а сама жизнь, которая наказывает глупых. Через несколько дней в телефоне больше не раздавались гудки, номер был заблокирован, и Коля перестал звонить. Он лежал на кровати и думал. Мысли, как лошади, носили его по кругу воспоминаний и чувств, загоняя в отчаяние, погружая в трясину безумия и бессмысленности жизни. Ему казалось, рухнуло все: надежды на будущее, счастье, его "нормальность", он сам. Майя предала его, отняла надежду.

Было что-то издевательское в том, что Майя ушла от него в мае, подтверждая народную примету про майскую маяту. Но Коля не знал примет, а даже если бы знал - это ничего бы не изменило. Он промаялся сорок четыре дня: бросил работу, не выходил из дома, почти ничего не ел. Его жизнь сосредоточилась в квартире, пахнущей старостью и любовью, болезнью и похотью, злостью и безумием. Коля не жил, он выживал. И выжил, научился переносить свое первое разочарование в любви. Люди в таких случаях говорят "время лечит", но с Колей было не так. Он не умел забывать боль, но сумел найти от нее лекарство. Не наркотики и не алкоголь, это было бы все равно, что сдаться. Коля придумал себе задачу - понять. Если бы он мог взглянуть на мир глазами Майи, почувствовать то, что чувствовала она, прочесть те же книги, посмотреть то же кино. Он не рассчитывал, что это поможет вернуть ее, но ему казалось, что привязанная к сердцу ниточка, которая тянется к Майе, где бы она не была, становится от этого крепче.



4.

- Да задолбала ты, мораль читать! Уймись! Кошелка крашенная! - раздался рядом с Колей мужской голос, который выдернул его из воспоминаний. Он повернул голову и увидел, что по дорожке мимо его лавки проходит та самая пара, секс-инструктор и тонкая девочка на каблуках. Теперь Коля смог рассмотреть их: нетрезвое лицо парня искажено тупой алкогольной злобой, девушка чем-то раздражена, отчего лицо ее некрасиво.



- Харе бухать, придурок! - девушка попыталась вырвать из рук своего кавалера бутылку с пивом, но он замахнулся на нее. Она отбежала. Коля побыстрее перевел взгляд обратно в книгу, что бы не провоцировать.

" Маги древней Мексики видели хищника. Они называли его летуном. Человек для него - простой кусок мяса. Заурядный, косный и глупый, который сам не мечтает больше ни о чем, кроме куска мяса..."

Коля перевернул страницу и увидел сложенный клетчатый тетрадный лист, исписанный черной гелиевой ручкой. Коля не знал почерк Майи, они переписывались только смс-ками, но догадался, что это писала она: ровные, аккуратно выведенные строчки прерывались резкими, хаотическими скачками некоторых букв. С волнением Коля развернул лист и прочитал:

"Действительно ли существует нечто абсолютно агрессивное, злое и противное нам, нашему существованию и природе?

Хосе Аргуэлес от лица галактических майя описывают это явление, как черный луч синхронизации, в поле которого вошла наша планета более пяти тысяч лет назад. Из-за него мы потеряли способность к телепатии и погрузились во тьму сознания. Нам пришлось выдумать сложную систему знаков: языки, религию, науку, искусство, - что бы заново научиться понимать друг друга.

Дон Хуан говорит о хищниках - летунах, неорганических сознаниях, пришедших из космоса, которые пожирают наше осознания, провоцируя на беспокойства и неврозы. Не одно ли это и то же? То, что виновно в нашей рассудочности, меркантильности, бездуховности - это интеллект, разум в самом себе, оторванный от остального мира. Это и есть разум хищника?

Когда я лежу в постели, надо мной в темноте колышется тень. Мерзкая. Пугающая. Боюсь спать без света"



5.

Коля захлопнул книгу. Он почти ничего не понял, но ему передалось состояние нервозной восприимчивости. Уже стемнело. Он встал и медленно пошел в сторону пруда. Нужно было дойти до конца аллеи, перейти дорогу и попасть в густо заросший дикой бузиной и чертополохом парк, расположенный вокруг маленького водоема с кукольным бревенчатым мостиком посередине. Этот парк, пруд и мостик находились в естественном углублении, как в огромной чаше, в которой никогда не было ветра, а его идеальная и законченная круглая форма создавала особый, отделенный от города и всего человеческого волшебный мир. Коля любил этот парк, в нем он испытывал умиротворение. Это было одно их "его" мест, где, несмотря на близость цивилизации, возникало ощущение целостности и присутствия чего-то еще, кроме вездесущей человеческой хозяйственности.

У стоянки перед входом в парк Коля ощутил резкий порыв ветра. Стало холодно и тревожно, будто приближалась буря. Еще издали Коля увидел, как неестественно ярко в черной воде пруда отражается луна. Она показалась Коле лицом злой старухой, по которому, как судорога, проносились мелкой рябью темные облака. Ветер выл, как оголодавший зверь, а деревья, его безвольные жертвы, метались из стороны в сторону. Вместо любимого тихого парка Колю встретил взбешенный и неистовый лес. Тьма, тени, лунный свет - все это походило на стаю огромных черных волков из призрачного параллельного мира, которые ворвались и разорвали мир. В растерянности Коля спустился по тропинке к пруду и все понял.

Как пуля, прострелившая навылет грудь, парк и пруд разделили надвое развороченная самосвалами дорога и уродливый, наспех сколоченный широкий мост. Рваная просека в полотне деревьев темнела огромной черной дырой, сквозь которую залетал внутрь злой ветер и неистовствовал, как попавший в ловушку зверь. Рядом с Колей возвышалась мрачная и пугающая в темноте гора щебенки. Люди начали облагораживать парк, и теперь он рычал и выл, изнасилованное, умирающее пространство.



Коля шел по дорожке, огибающей пруд, плакал и повторяя:

- Нарушена квадратура! Придурки! Нарушена квадратура!

Он не совсем понимал, что значат эти слова, однажды услышанные от парня с безумными глазами и всклоченными волосами в трансерском клубе "DETI INDIGO". Тот парень точно так же, как Коля, видел нечто трагическое, что происходило вокруг и непоправимо меняло мир к худшему.

Чем дольше Коля шел, тем сильнее пропитывался горьким, злым и мстительным отчаянием, которое принадлежало не ему, и вообще не людям, а какой-то иной силе, могучей и древней. Коле стало жутко от предчувствия беды, последнюю часть пути вокруг озера он бежал.

Когда он выбрался из оврага на дорогу, идущую вдоль стоянки, все стихло. Была теплая летняя ночь. Будто два параллельных мира, отделенных не оврагом, а чем-то большим. Но Коля чувствовал, что стал другим, заразился болезнью раненого парка. Электрический свет фонарей слепил его, даже больше, он доставлял страдание глазам, нервам, всему телу. От фонарных столбов исходила тонкая вибрация, неприятный, назойливый зуд, пробиравшийся под кожу. Коля шел по дорожке, озираясь и шарахаясь от людей. Человеческие голоса слышались ему искаженными, их резкие, грубые звуки были так неприятны ему, что он затыкал уши и прятался за деревьями. Коля прижимался к стволам тополей, испытывая облегчение, и сквозь мельтешащие, электрические шумы со всех сторон становились слышны тонкие, зовущие голоса, будто сразу много детей звали: "Мама! Ма-мааа! Маа-мааа!". Коля оглядывался, смотрел за деревьями, но нигде не было никаких детей. Да и откуда они могли взяться поздней ночью? А в том, что ночь была поздней, Коля не сомневался. Он поднял голову, что бы посмотреть, есть ли звезды, и вдруг понял, откуда он слышал детские голоса - маму звали деревья. Каждая веточка заканчивалась нежным детским ртом, и молодые, бледно зеленые листочки складывались, словно губы, и открывались: "Ма-ма! Ма-ма!"

Он отбежал на асфальтовую дорожку, чтобы рассмотреть деревья со стороны, и ужаснулся. Каждое тянуло к нему свои ветки и листья, множество детских ртов. Они звали его на помощь. "Им больно! - подумал Коля. - Асфальт сдавливает их. Им нужно больше простора!" Но что он мог сделать для них? Разрушить город? Уничтожить техногенный, созданный людьми парк изувеченных насаждений? Разгромить бетонные ограждения аллей? Он этого не мог. Деревья это понимали. Они чувствовали и понимали друг друга, Колю, спящих по квартиркам людей, бездомную собаку, писающую на ствол, шестерых ее щенков, еще не рожденных. Они чувствовали беспомощность Коли и страх всех людей, маленьких, брошенных, отделенных даже в своей скученности и тесноте. И они слышали, как бегут под Землей соки, которыми питает она всех. Они чувствовали свою маму. И Коля понял, что деревья не зовут маму, а пытаются напомнить о ней другим.

Коля кинулся обнимать деревья. Он прислонялся к стволам и шептал: "Прости! Прости! Да, я человек, но я понял!" Он упал, споткнувшись, на траву, и долго лежал, продолжая говорить что-то. Время от времени были слышны отдельные слова: "почему ... хищники... квадратура... ребенок". Мысли так поглотили его, что вскоре он перестал замечать деревья, аллею и даже самого себя. Он поднялся и пошел к своему дому, разговаривая сам с собой.



Коля прошел всю аллею, перебежал дорогу, не глядя по сторонам, торопливо спустился к дому и уже достал ключи, чтобы приложить магнит к домофону, как почувствовал что-то мягко обволакивающее его правую ногу чуть выше кеда.

- Котяра! - сказал он рыжему лохматому коту. - Хочешь зайти в подъезд?

Кот еще раз обогнулся вокруг ноги.

- Заходи! - Коля распахнул тяжелую кованую дверь подъезда. Но кот отбежал на несколько шагов от дома и оглянулся, он будто звал. Коля почему-то пошел за ним в глубину двора, туда, где рядом с нелепой детской площадкой стояла лавка. Он сел, кот запрыгнул на лавку. Коля погладил его по спине. Выпирающие лопатки, ребра под длинной мягкой шерстью. Кот был ручным, скорее всего домашним, но очень худым.



Вскоре кот потерял к Коле интерес и занялся своими делами: раскапываеним в песочнице ямки. Коля из деликатности стал смотреть в небо.

Оно было широким, тревожным и темным. Что-то в небе шевелилось и дышало. Возможно, так казалось из-за быстро бегущих по небу облаков. Мутные звездочки, разбросанные на нем, казались дырками в большом одеяле, отделяющем от людей какой-то большой и яркий свет.

Тонкая вуаль облаков вскоре исчезла, и Коля оказался лицом к лицу со Вселенной. Постепенно она раздвинулась, стала такой большой и объемной, что Коля почувствовал себя маленьким принцем, который присел на единственную лавочку на своей прямо таки ничтожной в сравнении с черным космосом планетке. И его, вместе с лавочкой, котом и планетой, несет сквозь пустое и враждебное пространство.

Звезды, после исчезновения темной ряби облаков, стали ярче. Каждая светила своим светом, были среди них красные и голубые, белые и синие, даже зеленые. При долгом взгляде на любую из них Коля начинал ощущать легкую вибрацию в разных участках тела, менялось настроение и самочувствие. "Я ощущаю выход вневременности резонансным тоном сонастройки", - вспомнил Коля строки из стихов, которые составляла каждый день по майянскому календарю Майя. Он хотел настроиться на какую-нибудь звезду и отправиться на нее по лучу света.

Самые яркие звезды были того же ядовито-желтого цвета, что и электрические фонари, светившие по периметру двора. Агрессивное и навязчивое свечение затягивало Колю в тревожное состояние, в котором он начинал считать себя идиотом, напуганным маленьким дурачком, который сидит и пялится в небо вместо того чтобы спать, как все нормальные люди. Несколько раз он даже собирался встать с лавки и пойти домой, но каждый раз к его ногам льнул кот, и Коля оставался на месте и продолжал смотреть в небо, пытаясь понять, каково расположение и взаимодействие "добрых" и "злых" звезд. Через несколько минут усилий звезды разделились на несколько слоев - ближе всех к Земле были звезды злые. Коля даже заметил, что они периодически испускают кривые электрические разряды, похожие на молнии, которые бьют в вышки высоковольтных проводов, то ли заряжая, то ли наоборот, забирая у них энергию. Одна из вышек была на расстоянии около трехсот метров от детской площадки, а линия высоковольтных проводов проходила прямо над головой Коли. Она зловеще гудела. Густой, плотный, механический гул заставлял напрягаться все тело, охватывал с головы до ног, пробирался под кожу, в каждый орган, в каждый нерв, и сжимал их до боли. Постоянное короткое замыкание. Ужас навалился на Колю, он скорчился на лавке от боли, которая, как дыра, образовалась в районе солнечного сплетения. Он чувствовал, как стремительно теряет силы. Приближался обморок. От страха Коля начал часто дышать и озираться вокруг в поисках укрытия. Но гудение было вездесущим. "Ведь я же не замечал его раньше?" - мысленно крикнул Коля. И в этот момент что-то произошло, он как бы ненадолго потерял сознание, включился и выключился, и за этот краткий миг темноты ему будто ввели обезболивающее, он стал нечувствительным и безвольным.

Коля сел на лавке, растерянный, оглушенный, пытаясь понять, что произошло. Рядом сидел кот и нервно вздрагивал кожей, выпучив свои большие, круглые глаза в темноту впереди себя, будто видел там что-то и боялся. ЛЭП гудела по прежнему, и от этого страшного треска Коле хотелось сбежать. Он с надеждой посмотрел на свою высотку. Очертания ее в электрическом освещении были зыбкими, то вздувались, то опадали серые стены с рядами слепых, темных окон. От дома исходило угрожающее зыбкое спокойствие, как от спящего и мерно-дышавшего уродливого существа. Рядом с ней, впритирку, дышало точно такое же существо-близнец. Где-то в недрах - его квартира, норка, убежище. Коля хотел спрятаться и передохнуть.

- Котяра, мне пора. Ты... - но кота не было ни возле лавки, ни на площадке. Это напугало Колю еще сильней. Он встал, посмотрел по сторонам и заметил у гаражей мрачную и сутулую фигуру, после чего бегом направился в подъезд.



Электрический гул продолжался и в доме. Кроме того к нему примешивались другие механические звуки: шелест лифта, скрип дверей, какое-то утробные рыки и всхлипывания в глубине дома. Коля втянул голову в плечи и заткнул пальцами уши, но это не помогло.

Он вышел на пятом этаже, открыл входную дверь в квартиру, протянул руку и включил свет, но тут же зажмурился, издав стон. Выключил. Не снимая кед, он прошел в комнату бабушки, в которой еще стоял ее запах лекарств, нафталина и старых тряпок, и долго рылся в выдвижных ящиках громоздкой фанерной стенки. Наконец Коля нащупал свечки и взял целую охапку из разорванного бумажного кулька.



Коля очень хорошо видел в темноте множество деталей длинного коридора: обойный узор, щеколду на плохо покрашенной двери в ванную, обувную низенькую полку со стоптанными бабушкиными тапочками и ботинками, которые Коля никак не решался выкинуть. И темный, словно спрятавшийся в тени, дверной простенок над входом в кухню.

На окне в кухне не висело, как в других комнатах, плотных штор, в него лился свет фонаря. Двор, замкнутый и глубокий, казался с высоты пятого этажа колодцем, в стенах которого нарыли нор безумные кроты. Коля выглянул в окно и заметил, как от одного фонаря к другому метнулась быстрая большая тень. Коля побледнел и отшатнулся. Он понял, что электрические фонари специально слепят людей, что бы они не замечали эти огромные черные тени. Что-то хлюпнуло в углу кухни. Коля дернулся и стал всматриваться. В углу, казалось, был бесформенный, темный нарост, который медленно и лениво переваливал в темноте щупальца-клубни. Коле захотелось включить свет, но не электрический. Он стал искать спички. Но ни спичек, ни зажигалок в доме с электрической плитой не было. Коля с отчаянием это осознал. Он был беспомощен перед ужасами темноты.

Коля сел на табурет. Он видел, как двигаются по стенам и потолку черные тени, слышал как пыхтит, чавкает и хрипит канализацией дом, как натужно гудит линия проводов. Мысли его путались, он дрожал, чувства лихорадочно искали выхода из круга страданий. Слезы боли и страха заволакивали его глаза, превращая реальность в страшную и запутанную западню. Перед ним открылась бездна, в которую люди, сами того не видя, погружались все сильней. Он закрыл глаза, упал на колени и горячо, торопливо зашептал: "Помоги нам, Господи! Человек окружил себя машинами, проводами, каменными мешками квартир. Он спрятался от своего страха, но не победил его, а накормил его, сделал еще больше. Целая индустрия страха. Ради комфорта. Но какой ценой!? Человек ослеп, оглох, стал бесчувственным, постоянно живя в боли. И ради чего? Ради электрического освещения? Ради короткого замыкания в мозгу? Что мы делаем с собой, Господи! Убиваем чувствительность, восприятие тонкого, естественность, красоту. Что же делать, Господи? Как опомниться? Помоги нам!"

Слезы лились по Колиным щекам горячим потоком, и вместе с ними вытекали из него силы. Он чувствовал, что тело его каменеет, и все труднее становится дышать. "Я умираю", - подумал он, закрыл глаза и лег на пол.



Где-то в недрах дома заплакал ребенок, и Коля открыл глаза. Он прислушался и ощутил, что дом наполнен, как узниками, живыми людьми: бубнил грубый мужской голос, вскрикнула и затихла женщина, залилась истеричным лаем собака, опять молящий и неутешный плач ребенка - дом жил своими жителями, и все они испытывали те же страдания, из-за которых умирал он. Но они не знали, винили других, близких и таких же несчастных. Только младенец ни в чем никого не винил, а просто жаловался на мучительную жизнь. Над этими звуками навис, как летучая мышь, пищеварительный, урчащий звук дома. Будто что-то булькало и густо стекало по его огромному кишечнику, который вылавливал и впитывал тонкими волосками питательное вещество людей.

Коля вскочил на ноги, с грохотом уронив табурет. Залилась истошно собака, опять заплакал младенец, но Коля не слышал. Не взяв ключи, не запирая квартиру, он выбежал в коридор.

Коля не стал дожидаться лифта, а побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Он выбежал во двор и направился в между гаражами в густые заросли ивняка, лопухов и чертополоха. Он несся, не разбирая дороги. В темноте что-то трескалось и ломалось под ногами, несколько раз хлюпнуло, и промокли кеды, потом показалась протоптанная в траве тропа, слабо освещенная лунным светом. Устав, Коля перешел на шаг. Он интуитивно шел к какому-то месту, и вскоре увидел его.



Это был холм посреди пустыря. На его вершине росла береза. Коля взбежал на холм, сел рядом с деревом и обнял его руками. Он долго прислонялся к березе то одной, то другой щекой, плакал, целовал ее ствол и шептал какие-то нежные неразборчивые слова, успокаиваясь и проваливаясь в сон...



Ему снилось, что он шел по улице большого города, каменного и величественного в своей безжизненной красоте. Мимо бегали, охваченные паническим страхом, люди. Широкий проспект дымился и харкал звуками ударов сталкивающихся машин. Апокалипсический хаос, такой, как показывают в кино, царил вокруг Коли. Но он спокойно шел вперед. В нем совсем не было страха, наоборот, установилось тихое, мерное звучание какой-то одной, очень высокой и приятной ноты, на которую настроилась его душа. Под воздействием этого звука, который становился все мощней, Коля начал медленно отрываться от идеально-ровного каменного асфальта как раз в тот момент, когда он пошел большими горячими трещинами. Коля посмотрел вниз и увидел, как его тело сделало последний шаг и рухнуло в открывшийся перед ним разлом. Коля не почувствовал по этому поводу никаких сожалений. Его новое тело было легче, живей и радостнее, оно тянуло его вверх, к ровным снизу и структурным наверху облакам. Происходящее внизу не волновало Колю. Он заметил, что рядом с ним стали появляться другие прозрачные души. Все были радостны и светились. Коля чувствовал каждую как свою, как давно потерянного близкого друга, с которым он наконец воссоединяется так полно и глубоко, что не остается никаких преград и сомнений относительно друг друга. Абсолютное со-чувствие душ. К нему приближались люди, протягивали в приветствии руку, а Коля вспоминал то множество воплощений, в которых уже встречал это существо, которые было ему то матерью, то ребенком, то братом, то подругой. Миллионы и миллиарды раз они рождались и умирали, были вместе вновь и вновь, но не помнили об этом, и каждый раз мучились от одиночества и потерянности. Но теперь все это оказалось в прошлом. Страшные времена неведения и мрака прошли. Они снова встретились и узнали друг друга.



Проснулся Коля от того, что замерз. Джинсы и футболка напиталась влагой и прилипли к телу. Коля пошевелил онемевшими пальцами ног - в кедах хлюпнуло. Он потянулся, потер затекшую шею, встал на ноги и осмотрелся. В туманной дымке медленно всходило розовое, новорожденное солнце. Мокрая трава блестела от его лучей и исходила легкой испариной. Пейзаж был идиллическим. Коля никогда не бывал здесь раньше. Огромный, заросший пустырь, отгороженный гаражами, напомнил ему бабушкину деревню. Вдали закукарекал петух, и Коля ощутил абсолютное счастье. Он протянул руки к солнцу, выставил ладони вперед и зашептал: "Спасибо! Спасибо! Солнце, трава, береза! Спасибо!" Слезы умиления текли у него из глаз. Солнечный свет омыл его лицо, тело, душу, смывая воспоминания о страданиях. От влажной одежды Колю пробирал озноб. Он медленно спустился с холма и направился к тропинке, которая ночью вывела его к спасению. Сердце Коли пылало любовью ко всему, что было вокруг. И хотя он начал замечать следы человеческого присутствия, не переставал улыбаться.

Пустырь оказался заросшей и заброшенной свалкой. Вдоль тропинки из травы проступали кучи мусора, полиэтиленовые пакеты, ржавые банки и бутылочные осколки. В мусоре рылись собаки, которые, увидав Колю, неторопливо трусили в сторону грязных, спрятанных в траве бараков, сооруженных из фанерных листов, картона и ржавой проволоки. Оттуда показалась заросшая чумная голова бомжа и быстро спряталась. Второй раз закукарекал петух. Вскоре под ногами Коли опять захлюпало, по запаху он понял, что это было болото из сточных и канализационных вод. Кое-где были брошены в лужу бурого цвета старые доски разной ширины, по которым можно было перебраться через топи.



Пустырь существовал отдельно от города и был населен. Коля уже не очаровывался тем, что нашел нетронутый уголок природы, наоборот, он видел, что это было зачумленное и заброшенное нормальными людьми пространство, которое хаотически завоевывала природа и бездомные, одичавшие люди. Коля шел по тропинке и тихо плакал то ли от счастья, то ли от жалости. Он продолжал все любить и умиляться тому, как несгибаема и упорна жизнь в каждом, даже в кривом и больном своем проявлении. Только в любви, чувствовал Коля, было спасение для него.



Вскоре Колю догнала группа подростков. Четверо парней торопливо прошли мимо и не заметили бы его, если бы Коля не улыбнулся одному открытой и спокойной улыбкой, будто говоря: "Приветствую вас, жители земли"

- Это еще что за упырь? - спросил прыщавый парень с рыжими, зачесанными назад с помощью геля волосами.

Ребята остановились, и Коля смог рассмотреть, что их лица покрыты какими-то пятнами, а на лбу то появляются, то исчезают уродливые бугры.

- Клея обнюхался или обожрался чего, - ответил ему узкоглазый, с широким татарским лицом.

Коля молчал.

- Ты че не отвечаешь, придурок? - возмутился узкоглазый и больно толкнул Колю в плечо.

Коля видел, что все четверо находятся в том электрическом состоянии, в котором сам он был накануне. В них происходили необъяснимые паузы, черные дыры, зависания, во время которых тело застывало, а лицо передергивалось и превращалось в дебильную маску. Двигались все четверо прерывисто, будто их прокручивали, как киноленту, по кадрам.

С состраданием глядя на них, Коля сказал:

- Вам больно, я знаю. Короткое замыкание в сознании. Вы его не чувствуете, но оно есть, и причиняет вам боль. Вы так привыкли к нему, что не чувствуете. Но вы можете...

Коля не успел договорить, его прервал удар в шею. Узкоглазый метился в челюсть, но не достал. Коля закашлял, схватился руками за горло и согнулся, уворачиваясь от следующего удара узкоглазого. Рыжий, а затем и двое других, чьих примет Коля не запомнил, с радостной злобой, с оттягом начали бить его. Когда Коля упал, парни потеряли к нему интерес, рыжий еще пнул его в голову два раза, и все четверо, сплевывая и гогоча, ушли по тропинке в сторону города.

Коля дождался, когда голоса затихли, и медленно встал. Лицо его, несмотря на залитый кровью подбородок и опухающий глаз, выражало удивление.



Грязный, промокший и избитый он добрался до своего двора, до лавочки на детской площадке - единственного оазиса во всей этой бесконечно меняющейся и непостижимой вселенной. Под лавкой сидел кот. Коля обрадовался старому знакомому. Он лег на лавку рядом с котом, устремил лицо в небо и вспомнил, как ночью путешествовал среди звезд. Галактический майя, которому открылась тайна об электрическом свете и черном синхронизирующем луче. Устало и радостно он подумал, что вступил в борьбу с темными силами космоса и выстоял, победил, не потерял рассудок. И если однажды человечество сбросит с себя оковы духовной слепоты, то в этом будет и его, пусть небольшая, но победа.



Когда он подумал об этом, раздался мощный и резкий хлопок. Коля никогда не слышал настоящих взрывов, но сильную сжатую волну воздуха, прокатившуюся по телу, он сразу же мысленно назвал ударной волной. На краткий миг, буквально на тысячную долю секунды, все затихло, но в следующее мгновение завыли сигнализации машин, а из окон посыпались стекла. "Неужели, началось?" - подумал Коля и улыбнулся. Для него это было самым правильным и естественным финалом. Он закрыл глаза и заснул.



6.

Коля видел над собой мягкий белый свет, медленно превращающийся в диск луны. На ее поверхности медленно проступали нежные и заботливые женские черты. Коля подумал, что мама склонилась над его кроватью. Но у женского лица были более широкие, чем у мамы, скулы и зеленые раскосые глаза.

- Майя! - узнал он и улыбнулся.

- Я услышала в новостях про взрыв канализационной станции и приехала.

- Взрыв? Да, да, я слышал. Это был взрыв!

- Что с тобой случилось? Ты пострадал?

- Да, есть немного. Но это ничего страшного. Хорошо, что был взрыв. И ты приехала.



23.07.11




© Мария Косовская, 2011-2016.
© Сетевая Словесность, публикация, 2011-2016.





 
 

товары из америки

buyusa.ru

ОБЪЯВЛЕНИЯ

НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Дмитрий Близнюк: Осень как восемь [Все эти легкие чувства - шестые седьмые, восьмые - / твои, Господи, невесомые шаги. / А все мои слова - трехтонные одноразовые якоря; / я бросаю...] Айдар Сахибзадинов: Война [Мы познакомились, кое-что по-немецки я знал. Немец по-русски - десяток слов. Я выведал, что он живет на берегу моря, там хорошо, и когда бьет волна, прохладная...] Владимир Алейников: Отец [Личность - вот что сразу чувствовали все, без исключения, от простых людей, с улицы, до людей искусства. И ещё - сберегающий тайну. Хранитель традиции...] Сергей Комлев: Банальности маленький друг [Был мне ветер. Жилось мне приветно и споро. / Где б ни падал, являлася всякая чудь. / И казалось всегда мне - что скоро, что скоро, что скоро. / ...]
Читайте также: Владимир Алейников: Большой концерт | Андрей Анипко (1976-2012): Призрак арктической нелюбви | Людмила Иванова: Колыбельная Мурманску (О поэзии Андрея Анипко) | Семён Каминский: Учебное пособие по строительству замков из песка | Виктория Кольцевая: Несмыкание связок | Татьяна Литвинова: Два высоких окна | Айдар Сахибзадинов: О братьях моих меньших (дачная хроника) | Олег Соколенко: Вторая тетрадь | Ирина Фещенко-Скворцова: Попытка размышления о критериях истины в поэзии | Мария Закрученко: Чувство соприсутствия (О книге: Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений "Они ушли. Они остались" (2012 – 2016). Сост. Б.О. Кутенков, Е.В. Семёнова, И.Б. Медведева, В.В. Коркунов. – М.: ЛитГост, 2016) | Владислав Кураш: Айда в Америку: и Навеки с Парижем | Алексей Ланцов: Сейм в Порвоо, или как присоединяли Финляндию к России | Владислав Пеньков: Снежный век | Иван Стариков: Послание с другого берега (О книге Яна Каплинского "Белые бабочки ночи" - Таллинн: Kite, 2014) | Николай Васильев: Сестра моя голос
Словесность