Словесность      
П
О
И
С
К


[ Оглавление ]

Гуш-мулла



ГУШ-МУЛЛА * 


I

Зоология как форма мизантропии есть наука поэтическая, а орнитология - вдвойне, поскольку имеет дело с невидимыми голосами, недоступными гнездовьями и неизведанными маршрутами.

В Астраханском заповеднике обитает 317 видов птиц, и первая публикация Велимира Хлебникова была посвящена описанию позывных их певчего подмножества. Нет задачи более сложной для слуха и голоса, чем транскрибирование птичьего пения. Хлебников был математически точен в своей зауми, организуя ее не в качестве "сыр-щир-бала" (таково, увы, мнение большинства), а как певучую сверхреальную алгебру, настолько же мощно, насколько и малодоступно, подобно моделям современной теоретической физики, раскрывающую полноту мироздания. Я был потрясен, когда снежной зимой в лесу услышал трель большой синицы - зинзивера: "Пинь-пинь-пинь!" - не зазвенело, а именно тарарахнуло, разорвало воздух над головой.

Сама по себе задача из фонетической пластики вылепить формы птичьих голосов по высоте не сравнима с задачей глоссолалической какофонии, наобум извлекающей на слух из эмпирея сомнительные смыслы.

И потому неверно так понимать звукосмыслы Хлебникова, которые не имеют никакого отношения к произволу, а есть высокоточное транскрибирование певческой мысли, истории, драмы, - в ходе которого раз за разом совершается попытка раскрытия главной тайны языка: идентификации медиума между смыслом, порождаемом при выражении сознания - и звукоформой слова, развивающей этой смысл в сознании воспринимающем.



II

Я же начал с яйца - и тут же продолжил убийцей. В небольшом сарайчике, под двумя жердями, в пыльных травных потемках, пронизанных спицами света, нашарил в соломе яйцо. Впервые я был потрясен мирозданием. Самозарождение этого яйца - солнечно теплого, драгоценно дышащего всей своей новорожденной поверхностью - казалось необъяснимым.

Я застыл. Колесо небосвода поворачивало спицы.

- А в старое время кур носили резать в синагогу. Еще моя мать носила, - сказала бабушка и зажмурилась. Я тоже зажмурился - и опустил топор.

Дальше я вижу окровавленное лицо бабушки, ее слетевшую медную прядь, медленно она подносит запястье к щеке, моргает, - и взгляд несется за пронзительно безголосым черным петухом, пылящим по двору зигзагом, его башка - с бешенным глазом, орущим клювом, алым гребнем, держась на коже, метет между мелькающих шпор, ее отдавливают лапки раскорякой, петух спотыкается об голову и затихает долго, ритмом конвульсий постепенно сравниваясь с остывающим пульсом. Кровь толчками заворачивается в пыль.

Потом были воробьи, которых мы на время уловляли при помощи пяти кирпичей, согнутого гвоздя и корки хлеба, теплые, упруго толкающиеся в ладони пушинки; птенчик, свалившийся из гнезда, - его Вагиф ногтем избавил от кошки; два птенца трясогузки, подсаженные в пустой скворечник на уходящем в лазурь стволе березы; ворона, у помойки напавшая на женщину с мусорным ведром - визг и вопли, взлетающее ведро, кульбиты птицы, кувыркания, наскоки, потом долго еще сидела на тополе и харкала, мы швыряли в нее камнями; потом был ворон Сокол из юннатского уголка, скрипя, вышаркивавший позывные: "Будь готов! Всегда готов!"; была гоньба почтарей с голубятен - стайка блесток, свист и хлоп; были жаренные сизари за гаражами - гирляндой на вертеле, угощенье, есть не стал, - и после битвы: "Пески" стенкой на "Гигант", с огвозденным кольем, одного убили, положили на рельсы, Москва - Казань, ростовский "скорый", левостороннее полотно - еще до Витте строили англичане, - ходили с родственниками всем двором собирать фрагменты тела, растащенного по шпалам километра на три - "скорым" поездам, как сердцу, останавливаться запрещено, - быстро бежали вперед, находя группы ворон и галок, отгоняли: части хирургическим зажимом складывались в мешок из-под суперфосфатных удобрений.

И как отец, вернувшись из заплыва - на Каспии он всегда любил вспомнить телом молодость, например, уплыть часа на три за горизонт, оказывается, чайки пикируют на уставших пловцов, расклевывают безглазое тело, - оно покоится на дышащем утреннем штиле, огромное солнце всходит. И были попугаи в больничном холле, и тоска, и хрипы в левом легком, и приближающееся щелканье какой-то бусинки в мамином ортопедическом каблуке, благодаря которому устремлялись слезы избавления, а потом попугаи вылетели стаей, шныряли "мессерами" с карнизов, медсестры ловили, обнажая под халатиками купальные полоски.

Вечность спустя жили долго в Измайлово, где на рассвете будили вороны под окнами - и лежать без сна, особенно с богатырского похмелья - ой, ты, ворон, что ж ты вьешься; в Измайлово наряду с воронами был волнистый враг Кики, обгрызавший углы и корешки книг, обои, косяки, смертельно кусавший за палец, месяцами обитал вне клетки, перед поездкой в Крым едва донес его до зоомагазина, вместе с клетью, бесплатно - хотел подозвать кошку, открыть ей дверцу.

И был сон, где птица Рух из-за гор с тайной книгой в когтях, и однажды на волжском степном острове подбирал и складывал между страниц цветастые, серые, пестрые перышки - фазаны, сойки, вьюрки, дупеля, коростели прошивали пушечным пролетом высокие дурманные травы - и вдруг поднял голову: внезапно вверху лавиной стронулось большое движение воздуха, - да, сперва я услышал звук, высокое движение, свист и шорох перьев: белоголовый орлан, застив взгляд по нисходящей, спланировал к реке, тяжело коснулся, задумчиво, как перо в чернильницу, погрузил плюсну в речную воду и, с подмахом оторвавшись, порожняком ушел за тот берег, за сбитые ограды левады, сарай, обрушенный коровник.



III

Мой первый - и долго-долго единственный рассказ, написанный на коленке - на скамье Страстного бульвара 13 лет назад, был утерян тут же, в течение часа. Рассказ этот был птичий - и вспорхнул он из рук именно по этой причине. Тогда на углу Петровки вместо "Американ-бара" зияло замызганное кафе, в котором мои друзья повадились назначать "стрелки", и где кофе с гвоздикой обычно шел два к одному с "Солнечным брягом". За коим я и встал в очередь, держа в руках исписанные листки, все еще что-то высматривая в каракулях. Вдруг сзади хлопнула дверь и раздалось тонкое, неземное позвякивание. Оглянувшись, я обнаружил длинноволосого человека, задрапированного с ног до головы кружевной замшей, с медными колокольцами на обшлагах и куриной лапкой, свисающей вместе с пучком разноцветных перьев с пояса. Вскоре этот человек, поглядывая по сторонам, дзенькнув чашкой с кофе, подсел ко мне за столик. Я рассматривал его замысловатое обмундирование, все изощренное подвесками, косичками, разноцветьем фенечек, ксивника, крупной гальки с дыркой, оплетенной полосками кожи и висевшей у него вроде брегета. Внезапно он спросил:

- Ты пишешь?

- Ага.

- О чем?

- Об истории одной курицы.

- А ты знаешь, что курица - священная птица?

- Нет.

- Вот это - "куриный бог", - он ткнул в камень с дыркой, - древнеславянский амулет.

- Круто.

- Дай посмотреть, - он кивнул на листки.

- Не дам.

Колокольчик звякнул. Он повернулся к окну и скоро пересел за освободившийся столик.

Пришел мой приятель. Оставив под его присмотром свой рюкзак - на стуле и листы с рассказом - под стаканом, я метнулся за угол в соседнюю рюмочную, - там был туалет.

Вернувшись, обнаружил, что народу в кафе несметно прибавилось, что мой приятель болтает с кем-то в очереди за выпивкой и что столик наш занят. Я обрадовался сохранности рюкзака, однако листков с рассказом не обнаружил - и сколько не кружил, заглядывая под столы, расспрашивая публику, уборщицу, сидельца за прилавком, заглядывая в посудный задник, - все было тщетно. Наконец, я догадался вспомнить этого чуднóго чувака с куриным оберегом.

- Легко пришло, легко ушло, - утешил я себя и более рассказов не писал лет десять.

А рассказ тот в самом деле был птичий, о курице. Ее звали Ольга, а имя ей дал человек с необычной фамилией - Ваш. Будучи одиноким пенсионером, он однажды рассеяно упокоил купленные яйца - вместо ячеек холодильной полки - на ячейках отопительной батареи. Была весна и топили уже не сильно, так что девять яиц, не сварившись, протухли, а из десятого вылупился птенчик, озаривший своим пухом и писком одиночество старика. Так родилась пеструшка Ольга, которую Ваш, закупаясь на "Птичке", выкармливал канареечной коноплей - и дважды в день гулял с ней в палисаднике на поводке за лапку. Но вот Ваш умирает, и соседи вместе с участковым вскрывают топорами квартиру. Тело Ваша обнаруживают в постели, старик умер во сне, на его веках серебряные николаевские рубли, которые он прикладывал на ночь от конъюнктивита. Ольга расхаживает по одеялу, кудахча, и время от времени клюет монеты. Вскоре дальние родственники Ваша прибирают к рукам квартиру, а Ольгу отвозят в выходные на дачу, где частникам задарма отдают на птичий двор. Не оказавшись несушкой, Ольга обречена - при попытке ее уловить и зарезать, она увертывается, бежит, взлетает - и длинными мерными взмахами отмеряет расстоянье до реки, леса, горизонта, солнца.


2005, июль




© Александр Иличевский, 2005-2014.
© Сетевая Словесность, 2007-2014.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Александр Уваров: Созвездие Волка [Вы не удержите Волка на привязи! / Волк во мне, Волк вне меня, Волк выше меня. / Он уничтожит вас, он сожрёт ваш мир вместе со всеми банановыми островами...] Катерина Груздева: Древний сон [...Пытались по-разному: книги писали, музыку и картины, открытия научные делали. Местное население обращает на это внимание иногда, но в массе своей не...] Владимир Савич: Письма из Эдема [Минут пять сидел он неподвижно, с тихой грустью осознавая, что это недлинное письмо венчает собой конец не только тех 15 счастливо-сумасшедших дней минувшего...] Константин Стешик: Три рассказа о Собаке [Собака славился поразительным умением заранее чуять любую беду - на то он и Собака, чтобы знать наизусть её дымный запах...] Елена Рышкова: Сдоба дня [эта метеосвора глухих часов / перед самым рассветом может свести с ума, / и тогда поднимается ветер, и жизнь течёт / через дыры в сердце темней...]