Письма с планеты Юдифь
Ты знаешь, у нас будут дети...
Янка Дягилева***
Вчера (я стоял на балконе твоей квартиры и курил третью сигарету подряд, стряхивая пепел на разноцветное Ализино белье, сама Ализа сладко спала, посасывая собственную ногу, остальные звереныши в комнате смотрели «Теленяню», Расул, как всегда, отбыл в неизвестном направлении и на неопределенный срок) ты сказала главное, то, чего я ждал:
- Десять дней, - сказала ты. – Я вернусь через десять дней, считая с понедельника. Дождись меня.
***
Ничего не произойдет: девочка, похожая на Бьорк, меня не утешит, Настя не позвонит. Только человек, по совместительству являющийся моим братом, купит мне портвейн, еще, может, пива и сигарет. Я буду развлекать его своими слезами. Больше – ничего.
Полжизни назад я вернулся из Города-Не-Верящего-Никому. Самое главное – Настя сегодня уже не позвонит. Поэтому я буду блевать прямо на пол.
Дверь моего подъезда заперта на кодовый замок, соседи мнительны и неразговорчивы. Впрочем, возможно, дело во мне – и только.
Поздравьте меня: я обосрался по полной – вчера, и сегодня, и завтра, ведь портвейн кончается, а мне еще предстоит утро. Очень непростое утро, блядь буду. Но я не жалуюсь. Я лишь использую слова по их прямому назначению.
***
Когда я ехал сюда, мне говорили многие: ты не прав. В ту ночь мне не было дела до их мнения. Но я оставил в купе ботинки – не самые плохие осенние ботинки в моей жизни - и телефон, и еще клетчатый пакет с теплой зимней одеждой. Убей меня Адонаи, если я скучаю только об этом.
Я спрашивал тебя: зачем, и зачем, и зачем?
- Ну, понимаешь, - говорила ты. – Когда полгода не видишь якобы мужа, возникает вопрос: а ты ему, собственно, кто? Он вообще мужчина или нет? А дальше все происходит само собой. Ты же знаешь, как это у меня: раз – и сразу залет.
Мои тебе эсэмэски (мертворожденные письма, выкидыши писем, наброски, обрывки, огарки):
«ПРОЩАЙ ПРОСТИ ПРИЕЗЖАЙ ЕСЛИ СМОЖЕШЬ»
***
Я продолжаю – в конце концов, все, что у меня остается, это продолжать – я видел Волгу, и я видел залитую пивом бетонку (рядом с Академией права), про которую ты сказала: «Здесь прошла моя юность».
Может быть, для тебя это уже неважно, но я видел двор, обнесенный железной сеткой, откуда я ушел восемь лет назад. Каким-то образом тебе удалось родить еще троих детей, не считая того, который первый, который мой и который мертв. Но это никого не ебет, ведь правда?
Да, лучшее, что я видел за этот месяц – это, конечно, Волга. И вся моя жизнь, вся моя жизнь, вся моя жизнь.
***
Мы крепко выпили с Расулом в тот вечер (надеюсь, в первый и в последний раз) и он плакал, глядя на тебя и всех-всех-всех – Хану, Хаву, Адама, Ализу – на экране компьютера. Я много раз спрашивал тебя, издеваясь: что ты нашла в чеченском мальчике, с пятнадцати лет плотно подсевшем на транки? Вроде бы ни в чем, кроме зачатия тех троих, он не повинен – молодой адвокат с большим будущим и строящимся, правда, который уже год, белокирпичным домом-комодом. «Он был непонятен», отвечала ты. «Он был загадочен, как звезда», отвечала ты, хотя все дело было в том, что он медленно оползал по стенке от передоза. И еще дело было в том, что он отвез тебя в Чечню, туда, где убили моего друга и твоего первого мужа.
Я же поклялся – тебе, твоим невнятным богам, что больше ни слова не скажу о том, как я любил тебя, как ты меня любила, будь я проклят. Обещание выполняю.
***
Ничего не сбылось, вернее, сбылось все, только не так, как нам было нужно. Наглые мы и злые – хотели, чтобы все, все, все и все было наше. Восемь лет спустя, ебаный в рот.
Счастливые мы – имели то, что имели. Тебе было двадцать девять этой осенью, мне тридцать два – кому еще выпадало любить только так, как любишь? Прощай, сердце. Мои тебе эсэмэски:
«А ЧЕГО ЭТО МЫ ВДРУГ РАЗВЕСЕЛИЛИСЬ? ОВЦА СОСИ ХУЙ СВОЕМУ ОСЛОБЫКУ ЗНАЙ СВОЕ МЕСТО»
***
А потом я упал в обморок. Я только что приехал и сразу кинул тебе три палки (случай почти беспрецедентный), да смолол для твоей не в меру общительной идише мамы целый воз яблок – получилось что-то среднее между соком и пюре – а тут еще Адам собрался в цирк на братьев Запашных и чудо-мотоциклиста, и, само собой, я немножко устал. Потом я был на проспекте Кирова еще тыщу раз, и каждый раз искал в глазах идущих навстречу то самое сочувствие: «Это все его зверье? Тогда понятно». Я упал посреди проезжей части, и машины тормозили на полном ходу, и народ обтекал нас, и страшные каштановые кущи по обе стороны асфальта. «Кто она вам?». «Я не знаю, не помню». «Зажигалку ему в зубы вместо ложки, чтобы язык не прикусил!». И остановившиеся навсегда на этом перекрестке зрачки Ханы, Хавы, Адика и – из колясочки – Ализы.
Воскресение, радость, сухие глаза,
самый медленный поезд на свете,
все, что можно представить и все, что нельзя –
лишь бы только не видели дети.
(Запрокинется в небо чужое лицо –
и каштаны посыплются под колесо.)
Променад по больничному дворику – глянь,
как несуетна жизнь год за годом.
Я в нее проникаю до самых до гланд,
я вхожу в этот пряничный город.
(А потом – только пряди намокших волос.
Я взорву этот город, знакомый до слез.)
Но прошу тебя, ты обозначь, проследи
траекторию главного чуда
перед тем, как забьюсь-упаду посреди
оживленно молчащего люда.
(И каштаны посыплются на тротуар,
как последний,
сладчайший,
немыслимый дар.)
***
Как я тебя придумал. Моя большая и неуклюжая девочка с той самой планеты («Кто бы мог знать, а? Нет, ну кто бы мог знать? Встретиться вот так – и четыре души за ушами»). Когда мы ходили на рынок, на тебя оглядывались новобранцы и другие сексуально озабоченные, и тебе это нравилось – Бог, твой Бог с пропуском гласной, только он тебе судья, хули мне, я-то тебя любил безотносительно всех твоих мужей и детей, живых и не очень.
Вообще по идее я тебя не придумывал, а ты была всегда – отдельно ли от меня или со мной. Отдельно от меня и со мной ты любила те же, что и я, песни Летова и Янки. А это уже очень много, во всяком случае, для меня.
Ты уже была до моих представлений о тебе – с наглой белой прической, с этим вот блядским начесом, и было тебе ровным счетом шестнадцать лет, и ты была замужем за моим лучшим другом, и я убью каждого, кто скажет о тебе плохо после этих слов. Отдельно от меня и вместе со мной ты похоронила как минимум двоих очень важных для меня людей – и оба мы были причастны к их жизни и смерти. И отдельно от меня ты возила нашу дочь, больную ДЦП, в Евпаторию, и там теряла ее и лечила ее.
И в конце концов, это я приучил тебя к оральному сексу, что тоже много значит.
В любом случае – для меня.
***
Я написал три или четыре хороших или плохих статьи в местную газету, а потом провел веселую ночь в поезде с человеком, у которого были белые брови и никакого представления о порядочности. Теперь я знаю, что самые комфортные люди на свете – именно те, у кого белые брови и так далее.
До свидания, Настик, светлый мой. Я тебя не дождался, я свалил самым постыдным образом. Я не запомню. Коробки со стихотвореньями и фотоснимками будем сжигать, как договорились. Пожалуйста, не вспоминай.
Я не плачу. Мои тебе эсэмэски:
«КТО ТЫ? ШЛЮХА. И ХУЖЕ ТОГО – МЕРТВАЯ ШЛЮХА. ОТДАЙ ИХ В ПРИЮТ УБЕЙ ИХ НАХУЙ НО ТОЛЬКО БУДЬ СО МНОЙ СПАСИ МЕНЯ НЕ НАКАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК»
Казнь отложена на послезавтра. Перебирая тряпки,
лоскутки, бумажки, моментальные снимки счастья,
бедная девочка Эй играет с собою в прятки,
абсорбирует страх. Она и вправду эксперт по части
превращения воспоминаний в: буквы, слова, абзацы,
далее – скрип железной шконки, звяканье связки
ключей в руках тюремщика, сладость обсасы-
ваемого леденца за щекой конвоира, запах ваксы
и подмокшей махры. Все это было уже много
раз, и еще, и еще раз. Нам не бывает скучно,
когда мы врозь. Спроси у подкроватного гнома:
к какому дантисту ушел милый смешной Щелкунчик?
Запрещенные игры в большой траве. Ветер
сучит пальцами, как глухонемой, тщится
рассказать о главном. Но девочка закрывает веер,
дергает стоп-кран, дышит чем-то сухим и чистым,
с едва уловимой нотой фиалки. Нам не бывает больно,
когда нас ебут-и-ебут-и-ебут другие, правда?
В новостях – весьма ощутимая нота бойни:
жижесборник, флям, каныга, брат восстает на брата,
но нам-то какое дело? Мы натянем носы всем карлам,
сочиним письмо президенту мира,
а на каждом парадном напишем звериным калом:
«Здесь таких не живет – проходите мимо».
Вэлкам, бедная девочка Эй, вэлкам ту пэрэнойа.
Здесь светло, как в аду. Здесь не надо мыться,
обслужив клиента. Глянь, какое парное
утро. Говорят, ФСБ читает все наши мысли.
***
За шесть часов до отъезда я сидел в городском парке, там, где жуткий, черный, непохожий бюст Пушкина – здесь мне хочется написать пушкина с маленькой, до того он жуткий и непохожий – и кормил Адика сладкой ватой, а он был счастлив, а я уже нет. Но я думал – как назвать все это: жирных лебедей, доброго нищеброда с гармошкой возле отделения Сбербанка, липкого пятилетнего парня со свисающими с подбородка сладкими соплями, весь этот сытый город – и понимал, что все здесь, буквально все зовут твоим именем.
***
Восемь жизней спустя я узнаю, какую глупость я сделал. Опять же – кого это ебет? Но я все же как бы мужчина, и вроде не самый плохой поэт здесь, и потому – мне трудно не проклинать
тебя,
себя,
все, что случилось и не случилось. Сильная моя, светлая, самая слабая и одинокая девочка с планеты Юдифь, каково тебе там, на глубине полутора метров от поверхности земли, с распоротым горлом? Так не бывает, как ты хотела - чтобы все, все, все и все было наше - и это я говорю только тебе. Я сейчас курю крепчайшие сигареты и не могу уснуть, если тебе это интересно, конечно, и слушаю лучшие вещи Наутилуса, и не хочу, и не смогу уснуть.
Потому что только с тобой у меня хватало ума быть –
восемь жизней спустя, считая с понедельника.
Ты, и ты, и ты.
