Словесность
   

[ Оглавление ]

Повести и романы:
Ефим Гаммер



  

ОДИН  -  НА  ВСЕ  ЧЕТЫРЕ  РОДИНЫ

роман ассоциаций


"О дедушке Гомере спорили семь городов. О почти однофамильце великого слепого, Ефиме Гаммере, спорят всего четыре. Но и этого ему вполне хватает - поскольку спор уже выиграл великий Иерусалим".
Израильская газета "Секрет", № 572, 17 апреля 2005 года   



Отступление первое
КУРС  -  НА  ГОРИЗОНТ

Моя трудовая книжка.

Записи... записи...

Записи... записи...

Записи... записи...

Служба в армии...

Демобилизован...

Принят в склад №1 ОМТС завода "Саркане звайгзне"

грузчиком по второму разряду.

Уволен по собственному желанию.

(Уволиться по собственному желанию меня вынудили. Незадолго до того, как я подал заявление на бессрочный по сути уход из журналистики, моя сестра Сильва Аронес с детьми Ариком и Симоной, мужем Майрумом, его родителями Файвишем Аронесом, в прошлом узником ГУЛАГА, виноватого лишь в том, что был артистом Биробиджанского еврейского театра, и его женой Беллой-Бертой Аронес, певицей - исполнительницей классического репертуара, выехала на постоянное место жительства в Израиль.)



Следующая запись в трудовой книжке:

(В скобках отметим: не вышло тогда у блюстителей чистоты, так называемой партийной печати, с изгнанием тайного, должно быть, по их представлениям, диссидента и сиониста в придачу. Я ушел из поля их зрения - далеко, далеко, из Латвии в Восточную Сибирь. И остался самим собой. Они... Но это их дело...)

Под снежной совестью, на солнце,
при минус сорока, в тени, -
в какую бучу не втяни
себя, твой  с в е т   спасется.
Но только помни: среди тьмы
курс - на "авось", и жми без лоций.
Звезда судьбою обернется,
   и выведет из кутерьмы.


Ефим Гаммер - на фоне Киренска, города на острове, осень 1972 года

С этими стихами, написанными на борту ЛИ-2, рейс Иркутск - Бодайбо, под запредельное скрежетанье мотора, уже не впервые, но теперь не ради таежной романтики, я ступил 13 февраля 1973 года на студеную землю Киренска, островного города, зажатого в объятиях двух могучих рек - Лены и Киренги.

На этот раз я спустился по трапу самолета совершенно свободным человеком. В моем кармане лежало удостоверение члена Союза журналистов СССР за номером 61595, выданное 17 марта 1972 года, за три дня от отъезда сестры моей Сильвы в край обетованный.

Припозднись "торжественное вручение" хотя бы на неделю, и хренушки мне, а не ксива, дающая право жить на творческих хлебах, без опаски, что меня упекут за тунеядство. На работу ведь в Риге нигде не брали, а уволиться заставили.

Главный редактор "Латвийского моряка" Яков Семенович Мотель, к слову, тоже еврей по паспорту, дал мне понять: из высокого дома, откуда видна Колыма с Воркутой и отнюдь не туристические Соловки, пришла писуля с рекомендаций освободить меня от занимаемой должности литсотрудника на полставки - зарплата сорок рублей в месяц - "в связи"...

"В связи с чем" Мотель не уточнял...

В восемнадцать лет, при штурме Сапун-горы, в Севастополе, он подорвался на мине, лишился ноги, и всю жизнь проковылял на протезе. Да, солдату Второй мировой, было неловко прятаться за казенными словесами и округлыми формулировками. Ты виноват уж в том, что ты еврей, - хотел он, по всей видимости, сказать мне, как еврей еврею. И все-таки не сказал - излишнее гусарство в редакторском кресле была неуместно. Почитай, и стены у нас, в "Латвийском моряке", прослушивались в ту пору. Все-таки газета для моряков-загранщиков, а они швартуются в иностранных портах, где политическое убежище предоставляют не обязательно солистам балета Большого театра.

Совесть Мотеля осталась чистой.

Моя совесть тоже осталась чистой. Я его не подвел - уволился по собственному желанию.

А устроиться было некуда.

Куда не тыкнешься - выставь на обозрение пятый пункт. А он у меня неизменный.

Однако, я не рвал на себе волосы и не страдал, подобно дедушке Фройке и бабушке Сойбе, над решением основного вопроса бытия - куда податься бедному еврею?

Я знал куда податься. К солнышку свободы. За горизонт. В уснувший в глубоких сугробах Киренск, куда уезжал и прежде, в трудные для меня моменты жизни. Там, на улице Ивана Соснина, 2, в бревенчатой избе, сложенной из двухохватных кедрачей, на первом этаже, в комнатке, справа от кухонной печи, ждала меня - дожидалась Света, моя - тогда еще - негласная жена. Заблаговременно, видя, как складываются обстоятельства, она перебралась из нашей редакции, где числилась всего лишь машинисткой, в киренскую газету "Ленские зори", и стала полноценной журналисткой.




1

Вот я и вернулся в Киренск...

После слякотной Риги сибирский мороз хуже разбойника. Правда, падок не на твой кошелек - уверен, что пуст - падок на твое, припасенное про запас под фланелевой тельняшкой, телесное тепло

И курлыкаешь перелетной птицей. Но не улететь. Принайтован к аэродромному гудрону. Индевеешь - рта вскоре не раскрыть из-за примерзших к бороде усов. Тоска глаз твоих ищет попутный транспорт и, напуганная, набредает на аэровокзальный термометр.

Ртуть в нем, огромном, размером с баллистическую ракету, синим шариком рвалась к земле.

Самолеты подали в отставку. Ни один не жаждал высоты. Впрочем, высоты больше не существовало. Высоту обобрал туман, плотный, спирающий дыхание, нависший на уровне человеческого роста.

Каким чудом мой ЛИ-2 - трескучий воздушный извозчик - совершил посадку, предпочитаю не выяснять. Скорей всего, у пилота припасена где-то в окрестных закромах душечка-зазнобушка. Иначе чего ради ему рисковать?

Я вышел за ограду летного поля. В ногах морозное покалывание. Лаковые туфельки - не утепленные собачьим мехом корбоза. Изучаю у столба с фонарем аляповатое - цветной карандаш, тушь - расписание движения единственного на весь аэропорт маршрутного автобуса, с исправлениями, внесенными шариковой ручкой. Жди его! - появится (при наличии водителя и улучшении видимости) часов через... Не разберешься в каракулях... Околеешь до их прочтения... А выпить для согреву негде. Не предусмотрен в сей глуши ресторан. В этом, по определению ленчан, медвежьем углу, распитие спиртных напитков предпочтительнее производить в берлоге: и основательное оно, и стабильное, под хозяина тайги, а он закон знает.

Осматриваюсь. Примечаю парочку легковушек, покрытых снежком-свежаком. Эти сахарного оттенка "козлики" не вызывают во мне прилива оптимизма. Номера у них аэропортовские. Никуда они тебя, мил-человек, не повезут. Ни за рублевку, ни за трояк, и даже за червонец. Кому любо продираться несколько километров до города? Ищи дураков! В Европе, за Уральским хребтом, может, и оставлены еще на развод - для музея этнографии и быта. Но не здесь. Здесь они не водятся.

Дураков нет, умные тоже ушли в запой. А как добраться до центра, пока мозг не превратится в ледяную кашу? Пешком? Минус под серьезным градусом. На попутной? Это достойно моей башковитости.

Ау, частник! Левак-самоходчик, ау!

Пальцы, втиснутые в кожаные перчатки, коченели.

Туфельки - подметки на апельсиновой, поди, кожуре - возбужденно похрустывали корочкой снега. Им бы, конечно, сбежать с моих ног на родину, в свою благодатную заграницу, к лазурному морю, в Канны, где тепло и кинофестивально. Но не разуваться же ради их побега, к тому же не подарочные, куплены из-под полы, за свои кровные, 35 р. с носа.

Я постукивал каблуками о наст, срывал с бороды сосульки и мало-помалу, погружаясь в уныние, отвлекся от дороги. Но спасибо ей, дороге сибирской - чудеснице, вспомнила о подмороженной моей башковитости и подогнала ко мне "Москвич", вишневого, фасонистого цвета.

- Корреспондент? "Ленские зори"? - спросил "Москвичок" простуженным голосом водителя.

- Он самый.

- Садись. Поехали.

Устроился рядом с шофером, сумку с вещами бросил на заднее сидение. И замертвелым пальцем - в ветровое стекло.

- Вперед! К Свете!

- К свету? - переспросил водитель.

- К Свете! Когда весь белый свет в копеечку, - я указал на оранжевое, копеечной величины и яркости солнышко, томившееся на подходе к зениту, - лучше к Свете. Ничего иного не придумаешь для согреву.

- Первачок?

- И пуховичок!

- Заметано, - развеселился водитель. - И ее знаю, верней, догадываюсь. Светлана Петрусь, заведующая отделом писем.

Я удивленно посмотрел на него: ну и газетолюб!

- Ошиблись, - сказал поспешно: не дай Бог, запишут по халатности мысли в любовники. И не к кому попадя, а к жене второго секретаря Киренского райкома партии. - Моя Света не в отделе писем. Она в отделе литературы. И отвечает на письма трудящихся, которые... в основном - так получается - поэты от станка и пашни.

- Там и Татьяна Сергеевна. Она меня тоже когда-то на курс истинный ставила.

- Вы поэт?

- Был, когда стихи писал.

- Сейчас не пишите?

- Она и отучила. Передайте ей благодарность от лица моего экипажа, а то я всех замучил... "Хорошая рифма - плохая?" "Это метафора, нет?" "Как думаешь, напечатают, или опять в корзину?" А речники - люди простые...

- По морде дали?

- Мне нельзя по морде, я капитан судна. Стали бузить, мол, скидываемся на двоих, а распивать выходит на троих - я, он и стихи.

- Третий - лишний?

- Шутка! Но... Оттого и перестал читать им стихи по киру, А без киру не читаются, да и не слагаются без киру. Неуютно им, видите ли, нарождаться по трезвой лавочке. Вот такая поэтическая "ко-то-ва-си-я".

- Кот и Вася я?

- Именно! Будем считать, представился. Василий Андреевич. Не припоминаете?

- Нет.

- Хорошо, к моей личности еще вернемся. А пока что... Вот что... передайте ей, Татьяне Сергеевне, не шлю ей ничего новенького в редакцию не по вине лени-матушки, а просто по законной у стихотворцев причине - "не пишется". Это, мне известно, случалось и в прошлом. И у Сергея Есенина случалось, допустим. И у Ярослава Смелякова. И у Николая Рубцова.

- Какой великий выбирал путь, чтоб протоптанней и легче? - охотно откликнулся я. - Не грустите, Василий Андреевич. Не подведу, все передам, слово в слово, по-соседски. Танька... Татьяна Сергеевна в одном дворе со мной проживает. На Ивана Соснина, 2. Только в редакции уже не работает. А в редакции... муж ее, Мишаня. Но он искусствовед. Он - узкого профиля дока, больше по картинам. В стихах мало петрит. Ему что с рифмой, что без рифмы - один хрен. Не специалист.

- А ваша Света? Специалист?

- Она специалист. Правда... правда, предпочитает верлибр.

- А с чем его черти едят?

- Во-во! Черт их разберет, с чем они это едят. Главное, в другом. Хотите, я вам открою секрет?

- Поэтический?

- В некотором роде, поэтический.

- Валяй!

- Самый большой поэтический секрет в том, что мы всеми силами спасаемся от напора молодых и старых дарований. Они газетам покою не дают, заваливают журналистов мешками писем со стихами.

- Ладно! - махнул он рукой и переключился со второй на третью скорость.

Моя журналистская память, закаленная в морских передрягах, не отказывающая и при штормах, когда всего выворачивает наружу, вела героический поединок с многочисленными лицами, выплывающими из забвения под ритмичный шелест колес.

- Так и не признал? - возрадовался водитель, обернувшись ко мне: морщинистый лоб, взлохмаченные брови, неприметный шрам на щеке.

- Чему радуешься?

- Долго жить буду - такая примета.

- Я не против.

- А кто против?

- У нас все - "за!"

Засмеялся.

- А я вас признал, сразу. С одного пригляду. Вы у нас, на судоремонтном, выступали. Как строить репортаж, как очерк - рассказывали.

- Ну и как?

- Поначалу обрядно.

- Что - потом?

- Потом - "не употребляю больше".

- Это после какой - "не употребляю больше"?

- Запамятовал... чай, шестая...

- А-а... Слет редакторов стенных и судовых газет?

- Именно.

- В октябре семьдесят второго? Двадцатого, кажется, числа. Я тогда приезжал сюда в отпуск.

- Не в марте же... В марте, двадцатого числа, отпуск проводят на юге, при плюсе, с девочками и загаром... А у нас под тридцать ниже нуля...




Отступление второе
ПОГРАНИЧНЫЙ  ШЛАГБАУМ

В марте, двадцатого числа, я находился в Москве, в аэропорту Шереметьево. Провожал сестру мою Сильву, племянников, мужа ее Майрума, его родителей. В Израиль. А это навсегда. По тем представлениям, никогда мы теперь не увидимся... Никогда...

Сегодня, открывая блокнот со старыми, выцветшими уже, но каким-то чудом сохранившими эмоциональную окраску записями, я воочию вижу - как это было. И нет желания редактировать, что-то выправлять-гримировать. Мы были такими, какими были...



...Снег, метелица, бубенцы. Полозья летят по скрипучему насту. Кто из русских не любит быстрой езды? Тройка! Эй, зале-о-о-тные!

Будущее смотрит на меня закаменелыми, наполненными слезами предков, глазами Стены Плача. Настоящее смотрит такими же закаменелыми и наполненными той же соленой влагой глазами сестры, улетающей навсегда в Израиль.

Шереметьево полнилось иностранной разноголосицей. Грелось в норковых шубках. Переливалось жемчугами. Поблескивало золотом. Пахло долларами, марками, фунтами стерлингов, франками и йенами.

Только на нашем пятачке, у алюминиевого барьерчика, разделяющего два мира на реальное "сегодня" и непредсказуемое "завтра", толпятся привычные взору пальтишки и шапчонки, да торчит мордастый милиционер - этакий штырь-звукоуловитель в отглаженной форме.

- Давайте! Давайте, будьте, добры! Проходите, пожалуйста, уже некогда! - вежливо, не повышая голоса, произносит столь же мордастые слова, облаченные тоже в отглаженную форму. И подталкивает... подталкивает... Сильву... ее детей... Туда подталкивает, за барьер. - Вам, граждане, пора на досмотр. Таможня справа, наискосок. Идите себе, проходите. Не привлекайте, прошу вас, своим неуместным скоплением внимание иностранцев.


Ефим Гаммер, Вика Ивагло, Григорий Гросман
город Пярну, 1968 год

И Сильва, и Майрум, и его родители - были для него, по непостижимому закону психологии, еще "своими". Не врубалось в милиционера: и они отныне иностранцы. Впрочем, и в них не врубалось это. Сопровождаемые недовольным ворчанием охранителя алюминиевого заслона, они послушно прошли вперед и скрылись за дверью, в неизвестности, оставив меня и моего двоюродного брата Гришу Гросмана на запретной отныне для их пребывания территории. "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек", - пробормотал Гриша и направился к ближайшему телефону - звонить девочкам, что он предпочитал делать в любое, свободное от работы время.

Во мне начался тревожный отсчет секунд.

Тридцать-двадцать-десять.

И опять.

Тридцать-двадцать-десять.

И опять. И опять.

Я знал, что у Файвиша Львовича, в прошлом узника Сибирлага, в подрамнике одной из памятных фотографий, запрятаны документы диссидентского характера и мои самиздатовские стихи.

"Зачем рисковать?" - думалось мне. Ни о чем другом думать я не мог - Гриша не давал сосредоточиться.

- Да-да-да, у Домжура. В шесть часов вечера, как после войны, - барабанил он метрах в пяти от меня у открытого всем ветрам и стукачам телефона, цвета заграничного (по соображению дизайнеров из КГБ) - перламутрового. - Раньше не получается, нам еще надо в издательство заскочить. Книжка у нас наклевывается.... А у вас? А у вас в квартире газ! С кем будешь? С Валечкой? Нет, она на метр выше моего героя. С Ниночкой из литературного? О, кей! Хоккей! - говорю...

Довольный собой, Гриша подошел ко мне:

- Ну как?

- Пока никак. А у тебя?

- Договорился, - сказал он, поправляя круглые, в металлической оправе очки. - Компашка правильная. Скучать не дадут - артистки.

- Ладно тебе...

- А тебе? Гляди!

Из дверей выглянула Сильва, сопровождаемая таможницей.

- Вот... не пропускают, - она протянула мне бутылку рижского бальзама. - Говорят, бутылка глиняная, нельзя... без рентгена...

Я взял бальзам, ожидая еще каких-то слов, либо намеков. Но таможница не позволила лишнего.

- Не задерживаться! Не задерживаться, граждане! Иностранцы смотрят! - и отпихнула Сильву в глубь зала.

Алюминиевый барьер, разделяющий нас, превратился в пограничный шлагбаум.

Из скрытых динамиков понеслось - "Широка страна моя родная".

Мы с Гришей стояли у заставы в тот, закрытый для нас мир, и гадали, поднимается ли Сильва по трапу на борт "Боинга" или сидит уже в кресле, пристегивая ремни. Сердце, как маятник, тяжеловесно било по ребрам.

- Завершается посадка на самолет Москва - Вена...

"Завершается! Завершается!" - громыхнуло в нас.

- Закончена посадка...

"Закончена! Закончена!"

Все! Бог не выдал, свинья таможенной службы не съела! Пронесло! Пронесло!

"И никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить!" - прокатилось порогами нашего страха, подхваченное тут же динамиками и вынесенное на простор аэропорта - к ничего не подозревающим иностранцам с вездеходными паспортами - милым, глупым зрителям обычной для Шереметьева жизненной драмы, идущей ежедневно, причем, без репетиций, на этих блестящих как мрамор подмостках...

Я посмотрел на наручные часы. Полдень.




2

На часах - двенадцать. Еще минут двадцать катить по заснеженному большаку и... Мысленный взор, этот самоуправный художник, взбодренный упоминанием о сороковке, рисовал родненький, прогретый дыховитым кухонным теплом пятистенок, удобистую комнатенку с узковатой, но все же вместительной кушеткой и выдвинутым к окну письменным столом. Правда, картина, воссозданная по наитию, будет неполной, если не упомянуть о распаренном изобилии пельменей, строганине, рыбе-кондевке, парочке пузырей с питьевым спиртом в одной алкогольной компании с коньячным красавцем - полковничьи звездочки вширь стеклянной груди.

По телеграмме, мне полагалось быть в Киренске еще вчера. Но сибирские телеграммы - лгуньи беспардонные. Рейс задержали из-за нелетной погоды... А сегодня... спросите у пасынков метеорологии, она летная? Однако прогноз - бич влюбленных, романтиков и людей кавказской национальности, торгующих зимой цветами на вымороженных базарах Бодайбо, Усть-Кута, Катанги, смилостивился на три, червонцами задобренных часика, и я с попутчиками проскочил в щель между двумя циклонами.

Мало-помалу, подпитывая свой внутренний взор рисованными образами, я начал кемарить, но вдруг очнулся, словно по тревоге: мое, чуткое до информации ухо газетчика, уловило нечто, официально-полезное, годящееся для первой полосы.


Танкер ТО - 1506 идет по Лене

Я различил сквозь дремоту:

-... танкер готов к навигации, выведен на линейку технической готовности досрочно, со значительным опережением графика.

- Какой танкер? - встрепенулся я. На календаре февраль, пока Лена скинет льды - ого-го с присыпочкой.

- Говорил, какой. ТО - 1506.

- Из Алексеевска?

- Откуда еще? Алексеевского судоремонтного...

- Так вы - Соколов?

- А то нет! Василий Андреевич.

- Точно, Василий Андреевич Соколов. Так это я о вас писал? О том ЧП, помните, минувшей осенью...

- О ком еще же? ЧП на то и ЧП, чтобы случаться нежданно.

- Мне потом претензии предъявляли.

- Кто?

- Ружников, секретарь горкома комсомола.

- А-а... это ничего... ему по рангу положено. Кто был ничем... Помните?

- Тот вставит всем, - сымпровизировал я

- Не берите в голову. Паря он свой. А что по рангу, то по рангу. И чего он?

- Дескать, краски сгущаю. Кто это в наши дни залезет на сопку и станет пулять ради баловства из тозовки по проходящим мимо судам?

- На пушку берет - вы с запада. Не принимайте всерьез.

- Как было, так и написал. Со слов комсорга судна, кликуха Гриша Сверхштейн.

- А то! Сверхштейн - форштейн? - у нас говорун знатный, но курс держит, не барон Мюнхаузен.

- Вот с его слов и написал. Помнится, танкер, написал, прошел от Якутска до Тикси, дотянулся по Яне к Верхоянску. При том, при всем, без поломок, простоев и всяческих "не могу". Хотя... хотя не обошлось и без чрезвычайных происшествий. Некий бузотер - ни имени, ни фамилии: не поймали! - положил при проходе по узкости всю команду на палубу, под прикрытие бортов, и баловал огнем из тозовки по живой мишени. Никого не убил, не ранил, но отойди капитан Соколов от штурвала, чтобы укрыться от пуль, и пиши - пропало: судно непременно село бы на мель, и тогда ущерба - не сосчитать.

- Не бузи! Написал как было.

- Как было, так и написал!




Отступление третье
ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ  ПРОРЫВ  БЛОКАДЫ

"Как было, так и написал!" - с этими словами в уме и рукописью документальной книги в портфеле, где лежала и "запрещенная к вывозу в Израиль" бутылка бальзама, 20 марта 1972 года, часа через два после проводов Сильвы, я поднимался по лестницам "Воениздата" в кабинет полковника Дьяченко.

На каждом этаже, чтобы не сочли за вражеского лазутчика, я демонстрировал пропуск, выправленный на проходной. И часовые, сличая паспортную фотографию с оригиналом, смотрели на меня с некоторым недоумением. На их памяти, по этим ковровым дорожкам в святая святых, в отдел мемуарной литературы Воениздата, восходили - в сопровождении инфарктов, инсультов и душевных потрясений - разве что седовласые старцы.

Я в свои 27 был исключением из правил, хотя правила на то и существуют, чтобы кому-либо удавалось их нарушать. Случилось это из-за моего очерка "Небо на всех одно" о Герое Советского Союза, летчике Алексее Степановиче Клюшкине, напечатанным в сборнике "В годы штормовые", издательство "Лиесма", Рига, 1971 г. Книга была распродана в рекордные сроки. И в столь же рекордные сроки, чуть ли не на второй день после выхода ее в свет, я стал неимоверно популярным у бывших фронтовиков, готовых без страха - а в дальнейшем и упрека - лечь под мое писательское перо. Телефон надрывался от звонков.

Словно почувствовав во мне земляка, коренного уральца, рожденного, как и он, в Оренбурге, вышел на меня и полковник Каверин, командир третьей морской бригады. Алексей Григорьевич поразил мое воображение рассказом об осуществленным им прорыве блокады Ленинграда еще в 1941 году, что тщательно скрывалось от общественности историками Великой Отечественной войны. Из-за этого, вернее, из-за стремления поведать об этом - "дабы имеющий уши, да услышал!" - Алексею Григорьевичу пришлось хлебнуть немало горя. К слову, и с присвоением очередных званий его постоянно обходили, хотя под его началом были дивизии и корпуса. Действительно, случай уникальный. В отставку, командуя в пятидесятых дислоцированным в районе Вентспилса корпусом, он вышел в звании полковника, а в подполковники его произвели еще до войны, на Халкин-Голе, где он служил оперативным помощником маршала Жукова.

22 июня 1941 года Алексей Григорьевич встретил в Риге, в оперативном отделе штаба Прибалтийского военного округа. В ходе боев, в тылу у врага он сформировал из отступающих частей дивизию и вывел ее к Ленинграду. Здесь, получив приказ "наступать", он прорвал сомкнувшееся вокруг города кольцо окружения и устремился вперед.

"Казалось бы, еще один натиск, и не будет 900 дней и ночей повального голода, - говорил Каверин, когда мы втихую, не чокаясь, иначе разбудим его жену, пропускали на кухне по "сто фронтовых". - Но нет! Все это людоедство должно было состояться. А почему? Спрашиваешь, почему? Отвечу. Командующему фронтом маршалу Кулику донесли о моем нежданном успехе, а он... Он просто-напросто испугался удачи, как смерти, и приказал немедленно отвести войска на исходные позиции".

Прорвав кольцо окружения, полковник Каверин взывал о помощи, требовал пополнений для развития наступательных действий, а ему - отступить! за неподчинение - расстрел!

Он и отступил под угрозой расстрела, заручившись от расстрела за отступление письменным приказом маршала Кулика.

Этот письменный приказ спас Алексея Григорьевича от неминуемой смерти при встрече с Ворошиловым, который по распоряжению Сталина сменил маршала Кулика на посту командующего фронтом.

- Расстрелять мерзавца! - рявкнул Ворошилов, когда полковник Каверин онемевшей от волнения рукой отдавал ему честь, чувствуя, что вместе с честью отдаст и голову, если не оправдается в отходе. - Как ты смел отступить? Мать твою! так-пе-ре-так!

- Я выполнял приказ.

- Не было такого приказа, потому что быть не могло его в природе! Кто мог отдать тебе такой идиотский приказ? Мать твою нерусскую! Это же не приказ, а сплошное вредительство!

- Вот! - полковник Каверин расстегнул нагрудный карман гимнастерки и передал Ворошилову вчетверо сложенный лист бумаги-спасительницы.

- Кто? - орал Ворошилов, съедая голос до хрипоты внезапно охватившим его страхом.

- Маршал Кулик.

Вспоминая об этом эпизоде на кухне, Алексей Григорьевич нервно посмеивался, правда, уже после третьей: "Ох и крыл сукин сын по матушке, с таким перебором крыл, что, право, и повторить совестно."

В сорок первом Каверина не расстреляли за прорыв блокады.

А в семьдесят первом я приступил к написанию его мемуаров.

Пока я работал над рукописью, Алексей Григорьевич договорился с Воениздатом о публикации книги. На последнем этапе, когда мы, как обычно под вечер, правили текст на кухне, раздался телефонный звонок. Полковник Каверин поманил меня пальцем. Москва на проводе, Воениздат. Я по его предложению приложился ухом к обратной стороне трубки, чтобы услышать и ничего не пропустить из важных "ЦЕУ".

Но услышал нечто странное.

Москва, оказывается, запрашивала полковника Каверина, "что за литератор осуществляет литературную запись его воспоминаний".

- Кто? - переспросил Каверин и бодро ответил: - Ефим Гаммер!

- Латыш? - донеслось до меня с того московского света.

- Минуточку. Не спрашивал. Сейчас уточню. - Алексей Григорьевич повернул ко мне лицо: - Кто ты?

- Еврей.

- Он еврей! - радостно сообщил полковник Каверин, не подозревая, что на противоположном конце провода происходит далеко не рутинное заполнение стандартной анкеты.

И я понял: зря старый солдат преждевременно радуется книге, еще вилами на воде писан договор об ее издании.

С этим не слишком оптимистическим настроем я поднимался по ковровым дорожкам, мимо часовых-охранников, в отдел мемуарной литературы Воениздата.

Полковник Дьяченко сидел за массивным столом красного дерева, в мундире, с орденскими колодками на груди, а сбоку от него, по левую руку, стояла лампа с зеленым абажуром, точь-в-точь такая, как у Сталина, если судить по давнему фильму "Падение Берлина".

- Что у вас, рукопись? - спросил Дьяченко, будто сам неделю назад не торопил с ее скорейшей доставкой.

- Воспоминания полковника Каверина, - сказал я, и не удержавшись, добавил: - В моем исполнении.

Я положил на стол объемистую папку, на обложке которой было выведено "И заговорило белое безмолвие".

Полковник Дьяченко поморщился, прочитав название.

- Попроще нельзя было, что ли?

- Можно и попроще... Алексей Григорьевич настаивал на заголовке "Третья морская бригада в боях за Родину в годы Великой Отечественной войны". Это попроще. Но кого привлечет такая книгу? Историков, разве...

- Согласен, второе название тоже не годится. Алексей Григорьевич командовал не только Третьей морской бригадой.

- Дивизией и даже корпусом, - подсказал я.

- Хорошо, над этим мы еще помозгуем...

Полковник Дьяченко поднялся из-за стола, прошел к широкому окну, наполовину прикрытому собранной в гармошку портьерой защитного цвета и уставился, думая и дымя сигаретой, на Москву. По моим представлениям, из его окна открывался вид на Кремль, если мне это не почудилось. Достоверно не помню, ум затмило мыслью: с какой стати он повернулся ко мне спиной, ждет чего? Я вспомнил о Сильвином бальзаме, не пропущенном в Израиль. Опустил руку в портфель, но силы вытащить керамическое изделие алкогольного предназначения не доставало. Как это взять и поставить на стол незнакомому человеку литруху - вот вам, товарищ, смоляная-сорокаградусная, шибает на все сто, не взирая на звездочки и лампасы.

- У вас все? - обернулся ко мне полковник Дьяченко.

Моя рука замерла в портфеле, на округлой, как женская грудь, и твердой, как противопехотная мина, бутылке рижского бальзама. И меня повело:

- Товарищ полковник, а вы выпиваете?

- Что? - опешил редактор в военной форме.

- Нет, ничего. Просто, у меня с собой сувенир для вас. Рижский бальзам.

- Ах, вот оно что. Знаете, когда дойдет до выхода в свет, тогда и выпьем. А пока... Пропуск на выход у вас с собой?

Я машинально кивнул и протянул зеленоватую бумажку.

Бальзам выставить на стол не решился. Смущенье заело... Опыта никакого... Иди представь - кем окажусь в глазах чужих... да и в собственных - с непривычки.

Я спустился к проходной Воениздата, к поджидающему меня в нетерпении Грише Гросману.

- Ну как?

- В порядке.

- Взял?

- Без проблем.

- Тогда гуляем!

- Рукопись взял, Гриша.

- А-а-а... а бальзам?

- Бальзам... Я же не умею, сам знаешь.

- И никаких намеков?

- Сказал: "Когда дойдет до выхода в свет, тогда и выпьем..."

- О! Тогда пьем дважды. Когда дойдет до выхода в свет - с ним. А сейчас с девочками! Гриша накинулся на висящий тут же, на стене, телефон-автомат. И ну наверчивать диск.

- Алло! Алло! Катенька? Это я... опять... по твою душу. Дяди-полковники довольны, а у нас - книжка наклевывается. Так что не будем ждать до шести часов вечера, как после войны... Уже одеваешься? О, кей! Что? Хоккей, говорю...




3


У дверей редакции газеты "Ленские зори"

Машину я отпустил в центре Киренска, у съезда на Лену, единственную дорогу, летом водную, зимой ледовую, соединяющую город с остальным таежным миром. Помахал Соколову рукой и давай прогребаться по снегу к редакции "Ленские зори", чьи окна выходили на гладь сибирского тракта, заречье и Красноармейский судоремонтный завод.

Во дворе двухэтажного особняка, метрах в десяти от крыльца, торчала квадратная будка - шапка сугроба на крыше. Из круглой дверной дыры вился сигаретный дымок. Тайное курение молодых линотиписток - было не в новость. Но вот трафаретная надпись на будке... она кого угодно из местных опрокинет в обморок. Надпись гласила - "ТУАЛЕТ". Я протер глаза - не ошибся ли? Нет, почитай, еще достаточно грамотный. "Что бы это значило?" - подумалось.

Из будки, видимо, разглядев меня, выскочила с недокуренной сигаретой Лида Бабок, наша линотипистка и ближайшая подруга моей Светы, заводная и всегда веселая девчушка с льняными, слегка вьющимися волосами и добрыми, не впадающими в уныние глазами.

- Косыгин приезжает! - на скоростях сообщила она, догадываясь о моем недоумении. - Он корнем отсюда, старики говорят. Жил у ската к Лене, по воду с коромыслом бегал. Промеж делом, дочу тут родил. Вот и подваливает, на пролете... "Когда?" - в диком секрете. Пока он в Якутске... А далеко - не близко!.. Там мировые проблемы с японцем решает. Освободится, и... Но мы уже готовимся.

- Ну, да! Ему прямым ходом приспичит в ампир типа сортир. А тут, пожалуйста, удружили - написали по-русски: "Милости просим".

- Ты - что? Не врубаешься? Не японец приезжает. Косыгин! Ты у него интервью брать будешь. Наверху решили - ты! Галстук повяжем, костюм - твой. Выйдет представительно.

- Предварительно подмыться?

- Не ерничай. Это там у себя на Западе ты себе на уме. А здесь ухо держи востро.

- Оторвут?

- Ой, балабол! Кто тебе тут что оторвет? Наши бабоньки к тебе - расстегнись! - даже в штаны не полезут. Ты за Светкой, как за каменной стеной.

- Тогда пошли к линотипу. У меня материал в номер.

- Когда успел?

- По пути из аэродрома.

- Даешь стране угля!

- Журналиста ноги кормят, девочка.

Под приглушенный стрекот механизмов, превращающих расплавленный свинец в металлические строчки, вдыхая воздух типографии, своеобычный, словно подогретый на машинном масле, мы прошли к покрытому потемнелой зеленой краской высоченному агрегату, с удобистой только для пальчиков без маникюра клавиатурой. Лида угнездилась на поворотном стульчике, вопрошающе уставилась на меня: кожица на переносице у нее смешно сморщилась - восклицательный знак - да и только.

- От-ливай! - отдал я команду, подобную Чкаловской - "от винта!"

- От-ливаю! - подражая мне, отозвалась Лида.

- Заголовок... "ТО-1506 - на линейке технической готовности..." От-ливай!

- От-ливаю!

- Абзац... На дворе лютый февраль, до открытия навигации еще не менее двух месяцев, - приступил я к высшему журналистскому пилотажу - диктовке сразу на линотип. - Однако танкер Алексеевского судоремонтного завода ТО-1506 уже выведен на линейку технической готовности, что само по себе является своеобразным рекордом... От-ливай!

Пародируя знаменитое Чкаловское "от винта", я подсознательно демонстрировал свою не иначе как мистическую связь с кудесником высшего пилотажа тридцатых годов. Причем, это было свойственно не мне одному, а всем моим друзьям детства, мальчишкам нашего двора - Рига, ул. Аудею, 10. Ведь все мы появились на свет не просто на Урале, а в Чкалове, чуть ли не на том аэродроме, где будущий ас впервые поднялся в небо. Наши мамы подчас "не добегали" до родилки. Некоторые из нас, подражая Наполеону, вываливались из их бездонных утроб прямо на пороге... правда, не их собственного дома, а производственного цеха. Случалось, приземлялись и под верстаки военного авиационного завода №245, где работали до полного изнеможения, с утра до вечера и с вечера до утра, наши родители. Потом город вновь переименовали в Оренбург - отдали дань исторической родине "Капитанской дочки" А. С. Пушкина, который - "это наше все".

О нас, "детях войны", как водится, подзабыли. Когда же вспомнили, а произошло это при выдаче паспортов, то навалили на наши мальчишеские головы невероятные, если думать трезво, исторические проблемы. Как писать в графе "место рождения" - "Чкалов", когда имечко это стерто с географической карты? Полуграмотные милиционеры, доверяясь нам, а с наших слов и тому, что Чкалов и Оренбург - это одно и тоже, писали в графе "место рождения" - "Оренбург". И... И брали на поллитра, так как без поллитра в этом деле не разберешься... Мы же, не прибегая по малолетству к водке, уповали, чтобы власть-окрестительница не добрались снова до Южного Урала с очередными новшествами "в области увековечивания памятных мест в честь революционных и боевых подвигов советского народа".

С мокрыми гранками я поднялся на второй этаж, к раскаленной плите, погрел руки о мелованный камень и левым коридором прошел к Хохлачеву, редактору газеты.

- С приездом! - сказал он мне.

- И со свежим материалом, - ответил я.

- Оперативно. Когда оформляемся?

- Пишите - с завтрашнего дня, - я протянул ему трудовую книжку. - Сегодня мне еще гулять предстоит.

- Знаем-знаем... Светлана готовится. Мы ее пораньше домой отпустили. А вот вас... вас немного задержим. Познакомьтесь с товарищем.

В кабинете Георгия Нилыча сидел незнакомый мне человек интеллигентного вида - очки в роговой оправе, черные с проблесками седины волосы, нос с характерной горбинкой.

- Свердлов, - представился он. - Заведующий отделом печати Иркутского обкома партии.

"Ого! Свердлов? Не родственник ли тому? Какого рожна, интересно, пожаловал? Небось, кинули в такую глушь заради приезда Косыгина".

Несомненно, обкомовский гость был евреем, но настолько обрусевшим, как это часто бывает с моими соплеменниками в Сибири, что, скорей всего, не придавал этому никакого значения.

- Присядем? - предложил он мне, указав на стул.

Георгий Нилыч поднялся из-за стола:

- Не буду мешать! - и пошел вычитывать гранки к Матрене Лаврушиной - ответственному секретарю редакции. Муж ее Владимир Александрович, по просьбе нашего редактора, познакомил меня некогда с другом детства Никодимом Корзенниковым, ставшим героем моей документальной повести "Феномен образца 1941 года".

Свердлов сел в кресло Главного, достал блокнот, что-то в нем чиркнул авторучкой с золотым пером. "Имя, фамилия, - выхватил я краем глаза. - Но почему в столбик?"

- Как вас по батюшке? - спросил Свердлов.

- Аронович.

"Ах, вот почему в столбик, - догадался я. - К имени плюсуем отчество - строчка первая. Фамилия - строчка вторая. Национальность? Был ли судим? Родственники за границей? Состоишь? Не состоишь? Строчки... строчки... Глядишь, и дело завяжется. Поди, и сюда, в тьму-таракань заегипетскую, докатилась писуля о Сильвином отъезде. Тогда... Из "Латвийкого моряка" отвалил "по собственному", чтобы Якова Семеновича Мотеля, шефа газетного, не подводить. А здесь? Здесь, чтобы шефа газетного не подводить, придется и вовсе отказаться от оформления. Я другой такой страны не знаю, где так вольно... Житуха для покойников".

До национальности не дошло.

- Ароныч! - начал старый еврей на русский лад, даже смутно не предполагая, что мне, прибалту, чудится какая-то нарочитость в его обращении, естественном для россиян.

- Слушаю...

Свердлов вынул из бокового кармана серого, в крупную клетку пиджака номер "Водного транспорта" - всесоюзной газеты форматом с "Известия". Выпускалась она в сухопутной Москве, как и журналы "Морской флот" и "Вымпел", а предназначалась для моряков загранплавания, рыбного флота и речников.

- Вы писали? - ткнул пальцем в мой очерк, сверстанный на первой полосе с переносом на третью, что делалось крайне редко, и лишь по личному распоряжению Главного редактора.

- Ну?

"В чем подвох? - подумалось мне. - Эта штуковина напечатана еще осенью прошлого года. В ней ни на полвздоха нет ничего особого, чтобы "хранить вечно" - не досье Зорге".

"Архивные пристрастия" обкомовского босса прояснились довольно быстро, но совсем с неожиданной для меня стороны.

- Ароныч! У нас, в Иркутске, в отделе печати, немало ваших вырезок. Статьи. Очерки. Фельетоны. Все бойко, читабельно... И - не взирая на лица... Признаюсь, мы, в Иркутске, обратили на вас внимание еще при первом вашем наезде в наши края. "Районка", должен отметить - (кстати, с этим согласен и товарищ Хохлачев!) - преобразилась... правильнее сказать, приобрела этакий столичный оттенок под вашим пером.

- Спасибо. Кто из Кронштадта, а мы из Риги, - без всякого задора, больше для сотрясения воздуха, откликнулся я - не по моим представлениям было, куда клонит Свердлов.

А он...

- Мы в Иркутске прекрасно знаем, что такое творческая неугомонность. "Десять суток шагать, десять суток не спать ради нескольких строчек в газете". Здесь, как у нас говорят, горячий песок сенсаций прямо под ногами валяется. Слева - Тюмень, с небывалыми залежами нефти и газа. Справа - Бодайбо, с Ленскими золотыми приисками. А связующей ниткой - слева направо - БАМ. Материала не на одну книгу. Привлекает? То-то и оно! А чем привлекает вас Киренск тоже догадываемся. Суровая романтика... Экзотика... Междуречье... Киренга... Лена...

- И Света, - сострил я, сбивая Свердлова с покровительственного, настораживающего меня тона, памятуя: благими намерениями вымощена дорога в ад...

- Допустим... Но при этом следует учесть: Света., как и вы из Риги. Она тоже не имеет никакого отношения к Сибири, хотя... хотя уже перевелась из Латвийского университета в Иркутский. А это говорит... Это говорит о том, что вы намерены здесь у нас укорениться, я бы сказал, по-семейному. Вот я и предлагаю вам...

У меня отвисла нижняя челюсть. В последнее время мне предлагали только самые неприятные вещи. Убраться из газеты, не повредив карьере редактора, тоже еврея. Смотаться куда подальше, чтобы вынужденным "тунеядством" не мозолить глаза компетентным органам. Снять свою фамилию - литературного обработчика - с рукописи воспоминаний полковника Каверина, у нее и без того, из-за честно изложенной истории о "досрочном" прорыве блокады, практически нет шансов преобразиться в книгу.

- Я вас слушаю, - повторил я.

Ковшиком ладони подхватил отвисшую челюсть. Ногу перекинул на ногу. Локоть упер в колено, для прочности.

- В Киренске, сами понимаете, вам некуда расти. Здесь никаких перспектив. Ни для вас, ни для вашей жены.

- Мы еще...

- Знаем, знаем. Не оформлены... Не проблема! Оформим.

- А вдруг я... - меня чуть ли не повело к нервному смеху. - Вдруг я, товарищ Свердлов, отнюдь не из "Недорослей" Фонвизина. А напротив - не хочу жениться, а хочу учиться. ВГИК, допустим, на примете. Высшие двухгодичные курсы сценаристов и кинорежиссеров. Мастерская Тарковского, например.

- Хотите - что хотите! Хотеть не возбраняется. Вот и мы, в Иркутске, кое-что хотим. Мы хотим предложить вам должность ответственного секретаря. Где? В Братске.

- Это там, где Братская ГЭС?

- Да-да, стройка века, Евтушенкой воспетая...

- Уже ведь воспетая, - попытался я выйти из растерянности.

- Помните, из Светлова? "Новые песни придумает жизнь." Так что и на вашу долю останется, что воспевать. Не отказывайтесь, не подумав. К тому же... это всего на год. Пока оформим кандидатский стаж, примем в партию...

- А Света? - вырвалось у меня, хотя главная загвоздка в другом: в партийцы ни я, ни кто-либо из нашего древнего рода жестянщиков, музыкантов, художников и поэтов никогда по своей воле не стремился. Никто и не вступил.

Из задолбанного благими намерениями далека донеслось:

- И Свету примем в члены. Примем и оформим. В отдел писем... заведующей... Годится? С дальнейшим переводом к нам, в Иркутск. В "Восточно-сибирскую правду". Ее по тому же статусу. Вас с повышением. Мы, в Иркутске, предлагаем вам пост заместителя Главного редактора. Имейте в виду, областной газеты. А область наша - не шутка! На две Франции, плюс Голландия с Бельгией. Наш "зам" - это в будущем году - выходит на пенсию. По выслуге лет. Вы его и смените. Ну, а дальше... Дальше - посмотрим...

"Дальше" - скрывалось за столь потаенным горизонтом, что и в бинокль его не разглядеть.

Ой, мать моя, Родина!

Там в Риге, ты, мать моя, Родина, хуже мачехи. Скалишь свои антисемитские зубы, метишь в глаз указующим перстом: "Не пущать, такого-сякого! В курьеры - да, в литсотрудники - нет! а если - "да!", то на полставки, чтобы не высовывался! Ибо штатное расписание газеты проложено по передовой идеологического фронта!"

А здесь? Широка страна моя родная, много в ней различных штатных единиц. И дороги открыты - прими лишь веру основоположников.

О, Боже! Угораздило! Уже и пятый пункт, выходит, - не преграда. Никто как будто отныне, займи я предложенное кресло, не выдаст мне мимоходом укоризну - "ваша нация..."

"Ваша нация..." - это ползало в моих ушах, почитай, с рождения, как неистребимая сороконожка, встающая каждый раз не с той ноги, чтобы мы, евреи, допытывались друг у друга - а с какой ноги она встала сегодня и как это отразится на нашей судьбе?

В смущение введена моя душа. Что сказать? Как?

Видимо, догадываясь о моем состоянии - ведь, как ни крути, сам еврей - Свердлов внезапно перевел стрелку разговора на другие рельсы.

- Ароныч! Вам, должно быть, известно... Насчет Косыгина...

Я пожал плечами.

- Доложили... По телеграфу ОБС.

- Что?

- Одна Бабка Сказала - телеграф такой, беспроволочный.

- Понимаю. Уже не секрет. Так вот... Алексей Николаевич изъявил желаниие. Да-да, на перелете Якутск - Москва сделать здесь, у вас остановку. Родину свою малую, так скаать, навестить.

- Ну... хлеб-соль, каравай хлеба. Все, должно быть, устроим, как в кино.

- Вот-вот. А хотелось бы, не как в кино. Родина все же. Первая любовь, дочка тут родилась.

- С Хохлачовым поговорите. Он здешний. Он вам все памятные места покажет. И где Косыгин жил, и куда на рыбалку, за тайменем, ездил. Даже лодку косыгинскую отыщет. Только укажите - где искать.

- Ароныч! А что-нибудь пооригинальнее? Неужели у вас нет на примете никакой свежей идеи? Косыгин джаз любит. А вы из Риги, от Раймонда Паулса, из самого что ни на есть джазового заповедника... Импровизируйте!.. А мы вас поддержим!

И тут меня осенило.

- Поддержите?

- Поддержим.

- Тогда слушайте... Этой осенью, к концу навигации завезли к нам сотни телевизоров. А кому они нужны - без "тарелки"? Стоят себе в магазинах, вместо мебели, пылятся... А народ душевно страдает: как так? - думают люди, - телевизоры есть, а смотреть по ним нечего. Пусть Косыгин распорядится, и нам тут поставят "Орбиту".

- А кто к нему выйдет с таким предложением?

- Я и выйду. Мне, по разнарядке свыше, интервью у него брать. Вот и... Поставит "Орбиту" - слава о нем пойдет по всей Руси великой. Не поставит...

- Стоп-стоп!.. "Орбита" в данный момент - это очень болезненный узелок. Скажем так, на шее всей нашей области. Усть-Кут. Бадайбо. Катанга. Мда, разрешить такой вопрос... заманчиво-заманчиво... Но как, в какой упаковке преподнести его?

- Чисто по-журналистски, товарищ Свердлов. Но сначала маленький экскурс в туманное прошлое "Ленских зорь". Здесь на чердаке хранятся подшивки нашей газеты. В двадцать восьмом она называлась "Ленская правда". И в ней активно сотрудничал Алексей Николаевич. Я нашел немало заметок за его подписью. И большинство из них, учтите, посвящены борьбе с недостатками.

- Те недостатки, надеюсь, исправлены?

- Те исправлены. Вот это... самой собой, в том же ироническом ключе и доложите Косыгину. И с той же предрасположенностью к доброй шутке преподнесете ему авторский экземпляр газеты. Какой? Нашей. Сегодняшней. Но... Но состоящей сплошняком из архивных материалов. Каких? Догадываетесь? Да-да!.. Тех самых! Тех, что приносил в редакцию молодой Косыгин. Ну? Старый Косыгин не расчувствуется, не всплакнет, типа, были когда-то и мы рысаками? Всплакнет. Расчувствуется. Тут и пора сделать ловкий ход конем. Мол, все недостатки, с которыми вы боролись по молодости лет, Алексей Николаевич, действительно, выкорчеваны с корнем. Но время на месте не стоит. Новые песни, как предсказывал поэт Михаил Светлов, придумала жизнь, а с ними, понятно, возникли и новые недостатки. Однако, с присущей вашему перу легкостью, и новые недостатки вы способны устранить без всяческих затруднений. Например... Если уж завезли сюда, в Киренск, телевизоры, то почему бы не соорудить у нас заодно и "Орбиту", чтобы эти телевизоры хоть что-нибудь нам показывали. Поймите правильно, держать их в доме заместо табуреток - накладно и не практично. Как идея, товарищ Свердлов, свежая, а?

- В ней что-то есть... Есть, есть в ней, что-то, Ароныч!.. Мы подумаем над вашим предложением. А вы подумайте над нашим.

- Один ум хорошо, а два - лучше, - сказал я, довольный спонтанной игрой воображения. Все-таки, пусть я и не музыкант, не джазмен, как мой брат, но чувство импровизации и мне не чуждо.

- Да-да, посоветуйтесь с вашей Светой...




Отступление четвертое
А.Н. КОСЫГИН  -  НЕСОСТОЯВШИЙСЯ  РАЗБОЙНИК  ПЕРА

Самиздат семидесятых... памятный самиздат. Породил сыскные команды, доносчиков и зеков. Потом, в свободные времена, историков, исследователей и кандидатов наук. В моем варианте, - станцию телевизионной космической связи "Орбита". Так называемую "тарелку", отнюдь не инопланетную. Установлена она в таежном городе Киренске. И по сей день, полагаю, забавляет сибиряков московскими телепрограммами.

Может быть, пора ее приватизировать?

Пора, брат, пора...

Но прежде... Прежде, текстовая загадка.

Подсказываю, автор - не Пушкин.

Итак... "Внимание широких масс должно быть привлечено к вопросу кредитной политики. Правильная, классово-чуткая политика распределения кредитов в деревне - одна из основных задач".

Ну?

Нет, эти строчки не из телешоу "Крестьянский вопрос".

Они из Киренской газеты "Ленская правда", переименованной впоследствии, когда я работал в ней, в "Ленские зори". (№53 (342). Суббота 7 июля 1928 года).

Название заметки "Международный день кооперации". Автор - А. Н. Косыгин. Да-да, тот самый Косыгин, Алексей Николаевич, поклонник джаза и Председатель Совета Министров, а в прошлом внештатный корреспондент районной газеты, мечтающий лишний раз опубликоваться на страницах партийного печатного органа...

"Я призываю кривошапкинцев - бросить старые бытовые предрассудки и отказаться от традиционной "масленицы", - писал А. Косыгин 15 февраля 1928 года (№13 (301) "Ленская правда") - Оставшиеся средства обратить на приобретение облигаций 4 крестьянского займа "Укрепление крестьянского хозяйства"...

Призыв Косыгина, тогда еще не министра, напоминал глас вопиющего в пустыне.

Платить деньгами за всякие новшества, даже включая займы, сибиряки мало желали. А вот рыбкой выловленной, горностайчиком с порванной шкуркой - пожалуйста! К сведению для неверующих в характер заматерелых на сорокаградусном морозе мужиков - доложу без стеснения: в 1973 году в одной из вымерших деревень я обнаружил в подвале, леднике по-ихнему, немало царских денежных знаков и чуть ли не мешок "керенок".

Так что деньгами - ни-ни! Тут и приспела цитата из Косыгина. Из "Ленской правды" за 1928 год.

Рубрика: ВЕСТИ ИЗ ОКРУГА (По телеграфу и спешной почтой от наших корреспондентов).

ЧЛЕНСКИЕ ВЗНОСЫ БЕЛКОЙ


В д. Максимово (Усть-Кутского района) комсомольцы организовали ячейку Осоавиахима. В ней насчитывается 17 человек.

Ячейка взялась за работу. Занятия проводятся по два часа в неделю, в дни отдыха ребята занимаются физкультурой, проходят строй.

Ввиду заморозков хлеба у некоторых нечем платить членские взносы. Но и тут ребята не отступили: вместо денег тащат в ячейку добытые беличьи шкурки. Собрали три рубля на выписку газеты.

Ячейка просит окружную организацию Осоавиахима прислать указания, как работать дальше.

После этой заметки, я догадываюсь, каждый встал бы на сторону кривошапкинцев и никулинцев. Какого черта им действительно нужен окружной город Киренск с его указаниями? Белку, конечно, нужно постращать, но ведь не ради членских взносов. Мех ее и для пропитания сгодится, когда бы жить по закону семьи, с уваженьем к заезжим китайским торговцам, а их расстреливают, будто они японские шпионы. Какие они шпионы, если платят наличными?

Они платят, их расстреливают. А партийцы? Партийцы не платят, а вместо денег морочат головы газетными шапками в "Ленской правде":

КРЕЧЕТОВ - КРЕСТЬЯНСКИЙ СЕРЕДНЯК КУПИЛ НОВОГО ЗАЙМА НА 120 РУБ.

С МЕСТ ИДЕТ ПРИЗЫВ К КРЕСТЬЯНАМ ОКРУГА - НЕ ТРАТИТЬ НА "МАСЛЕННОЕ ГУЛЬБИЩЕ" ДЕНЕГ. А КУПИТЬ НА НИХ ОБЛИГАЦИИ.

Был у меня соблазн: поинтересоваться судьбой середняка Кречетова. Но ни в одной деревне - ни среди кривошапкинцев, ни среди никулинцев - нигде я не получил его прижизненный адрес. Поди, его и не существовало? В особенности, после сообщения о том, что не в общак, а на какой-то поганый займ кинул он свои натруженные рубли. Другое дело, пацаны из Осоавиахима! Собери еще семь копеек и за три-ноль-семь можно было купить поллитруху. Правда, в семидесятые годы.

И все-таки мне повезло. На обочине от темы про середняка Кречетова. В деревне Марково. От деревни ничего не осталось. Все вымерли, кроме домотканного старичка, лет девяносто на вид. Он говорил, что ему сто двадцать, и родился еще до царской власти.

- Дедусь! - спросил я при встрече. - А какая власть была на дворе, когда ты уродился?

- Наша!

- Какая, дедусь, ваша?

- Я их маму имел!

- Так вы, дедусь, еще старше, чем себя изображаете.

- Я с Ермаком ходил в поход. И взял себе якутенку. Она мне трех щенков принесла. И подохла. Собака оказалась дряхлая.

- У вас, дедусь, со здоровьем...

- О'кей - еврей! Мы с пониманием. К нам психиатры не приходят. Мы их в сторожку упечем, и пусть на морозе онанизмом греются.

- Да вы, дедусь, философ!

- Философом я был во времена Гиппократа. Я ведь прислан сюда погибать. Как народовольник. Это опосля медицинского факультета. Скольких я вылечил, скольких спровадил на тот свет. И все мне благодарны. В особь те, кто пострадал от Тунгусского метеорита. Тут он над нами пролетал. А было это... было...

- В одна тысяча девятьсот восьмом.

- Как вчерась помню. Я с мелюзгой пошел на речку купаться. И тут! Летит будто бочка какая с помелом на хвосте. И искрами сыплет. Чирк-чирк! Затем бабахнуло. Раз, два... Точно, три удара шумных было, земля вздрагивала, туча навроде грозовой над тайгой поднялась. Люди - молиться, а потом ко мне за лекарствами. Жалко, деревня вымерла. Некому сказать про меня. Хоть одно доброе слово!.. И я готов - туда, к ним. Хочешь со мной? По стаканчику! и вперед!

- Дедусь, а почему ты признал меня за еврея?

- О'кей - еврей! Мы с пониманием. Налей стакан.

Стакан я ему, естественно, налил. (По Сибири не ездят без граненного).

Старик хлебнул и повеселел. Больше не упоминал о моей национальности, хотя, наверное, не от близорукости кое-что определил для своего хитрого умишка, воспитанного, по его словам, у Бехтерева. Правда, давным-давно, давным-давно...

- Дедусь! Я к вам в Марково завернул не по оплошности. Тут у вас был комсомольский почин. В году, скажем, двадцать восьмом.

- Починов, милок, у нас не было. Мы сами починяли все то, что прохудилось.

К сожалению, мои журналистские изыскания обернулись только бутылкой водки. Дедок пошел спать. А я, возвращаясь на морозе в Киренск, читал и перечитывал корреспонденцию А.Косыгина, и с горечью осознавал: ничего от активности местных жителей не осталось. Может быть, по причине всеобщей смертности - либо от голода, либо от пуль разного калибра, русского и немецкого. Вдовые, понятно, тоже ненадолго пережили свое вдовство. Да и детей своих, кравших изредка колосок на колхозном поле, где, на самом деле, колосилась 58-я статья.

Что остается, если от деревни Марково ничего не осталось? Думаю, и дедусь мой ныне там не живет, общается в светлом мире с добрым учителем своим Бехтеревым. Следовательно, приведу цитату из молодого Косыгина - опять же, главная для него газета тех напряженных времен! "Ленская правда" 1928 года!

МАРКОВСКИЕ КООПЕРАТОРЫ ПРОЯВИЛИ АКТИВНОСТЬ


12 января в Марковском народном доме под руководством союза совторгслужащих была поставлена пьеса из кооперативной жизни "Именины подвели". Реклама была вывешена за два дня вперед, весь сбор от спектакля должен поступить в пользу красного уголка.

Не знаю, какую пользу получил красный уголок от этого сбора. Представляю, сбора вообще не было. Сибиряки, как отметил, предпочитают платить белкой, собольком, но прижимистые на наличные. При слове "наличные" у них чешутся кулаки.

Для справки: древний дедусь, с которым я промывал мозги "Столичной", не помнил о красном уголке, куда переводят деньги. Деньги, помнил он со времен профессора Бехтерева, переводили только на выпивку...

Теперь от древнего дедуськи этого надо повернуться лицом к Алексею Николаевичу, но уже не к внештатному корреспонденту "Ленской правды", ставшей затем "Ленскими зорями", а к Председателю Совета Министров.

Случилось так, что в 1973-м году т. Косыгин вознамерился вернуться на день-другой в "Альма-Матер" свою, в Киренск.

Желание это возникло у него в Якутске. Там он принимал японского посланника. А заодно, наверное, и на грудь. Это уже вместе с гостем. Японец - рисовой, он - московской. Башка и поехала. От возлияний. У обоих. Японец, спохватясь, мотанул в Токио. Еще по сознанке, держа документы о подписании чего-то такого в надежных руках тайного охранителя. Алексей Николаевич? Употребив московскую, он вспомнил не о секретных бумагах... О городе первой влюбленности вспомнил. И приказал отбить телеграмму. "Приезжаю! Ждите!! И дождетесь!!!"

Отбивали телеграмму с трепетом в пальцах. Получили ее с трепетом в сердце. Читали с трепетом душевным, до полного выпрямления мозговых извилин.

Что делать? А делать нечего, когда, что ни делай, все одно - не Москва.

На слуху при этом: у клана Косыгиных в Киренске богатая собственность. Почитай, с незапамятных лет. А ведь - верно! То ли папа его, то ли дед будут из ленских купцов, владельцев судов-пароходов. Так судачили знатоки-старожилы, вгоняя местные власти в холодный пот..

Догадываюсь о соображениях Киренского городского руководства. "Ну, не станет же сын своего папы-купца, если он ныне Председатель Совмина, претендовать на возврат Ленского речного флота. Нет, не станет! Но - дом родной? Почему бы ему дом родной не увидеть? Почему бы ему не посетить редакцию газеты, где он некогда столь часто публиковался? Господи! Спаси и помилуй! Ностальгия, видать, их там в Москве замела, если готовы кинуться в глухомань, где и сидяка в сортире отродясь в наличии не наблюдалось".

Вот с этим "сидяком" и возникли у нас в газете "Ленские зори" большие проблемы. Дело в том, что все совслужащие ходили - во двор. И по малой нужде, и по большой. И неважно было - ты главный редактор, или ты корреспондент, или маленькая, как птичка, линотипистка. Туалет один. Туалет на всех. Он дощатый. При температуре минус сорок даже говном не пахнет. Но... из-за небрежности, или из-за малотворческого интереса к предмету употребления, на нем, то есть вокруг "очка", вздымались айсберги из мочи и всяких неприличных для этого рассказа фекальных кружев. Представляю, что бы случилось с "Титаником", если бы он по глупости своего капитана завернул в сибирскую глубинку и наскочил на местный айсберг.

Итак, картинка нарисована. Дальше - размышления на вольную тему.

Разумеется, размышляя вольно, в редакции "Ленских зорь" немедленно подумали о туалете. "А вдруг он захочет покакать?" (В скобках. Это цитата. Каждое слово - доподлинно. Но не выдам человека из редакции районной газеты, кто первым осознал о неучтенных протоколом явлениях косыгинского организма. Организм, он и есть организм. А вдруг организму - надо?)

Редактор Хохлачев вызвал слесаря Диму. (Дима не просыхал на работе. Такая была у него работа - не просыхать). Он выслушал приказания и отдал честь.

- Будет исполнено!

-...И убери - не-мед-лен-но! - эти наледи с писями! Противно смотреть!

- А говно? - уточнил Дима, называя вещи своими именами.

- Все убери!

- Трешник.

- Совесть, гляди мне, пропьешь!

- Двойняк вперед!

Надо отдать должное слесарю Диме, он не воспользовался "двойняком", чтобы тут же его просадить в ближайшем буфете. Он уважал свою универсальную профессию. И потому пригласил за рублевку шахтера с отбойным молотком. Под влиянием трудового энтузиазма раскололи глыбы непристойного по внутреннему содержанию льда, бурую окрошку спустили в очко. Но перед тем, как идти пить, вспомнили: Косыгин - интеллигент, ему подавай товар в чистом виде, без микробов и бацилл. Посовещались. И оба - в один голос решили: выпить мы все равно выпьем. А рабочая гордость? Рабочая гордость, - посовещались они, - заключается, по случаю приезда заморского гостя, в чистоте и в порядке. Сбегали они на Лену с коромыслом, принесли в туалет два ведра. И помыли все, как и полагается. Вот теперь-то, смекнули, пора и выпить.


Сотрудницы редакции и типографии газеты "Ленские зори"

Они пошли пить. А в редакции стали думать: как без излишней назойливости, по-культурненькому и спокойненько, не называя вслух неприличное место пользования, пояснить Косыгину, какое следует избрать направление - по нужде, как по малой, так и по большой...

Так родился невероятный по глубине подтекста транспарант. Красным плакатным пером по белому полю ватмана было выведено: "Туалет вниз, во двор, и налево!" Когда его прибивали к стенке, раздался испуганный крик. Нет, не от удара молотком по пальцу. От видения, которое открылось на ледовом шоссе Лены.

- Приехал!

Хохлачев посмотрел на реку и узрел кортеж легковушек, в основном "Москвичей", конфискованных, понятно, у местных жителей. Чинно, по порядку шли они по насту. В салоне своем, одном их многих, но в каком - это секрет, везли они, очевидно, САМОГО!

- Приехал? Уже? - поразился редактор. - Почему не сообщили?

Схватился за телефон. И давай названивать по начальству.

Страх окутал редакцию. Дело в том, что из-за нехватки краски не удалось пририсовать к транспаранту стрелку, по форме этакую молнию: мол, вниз по лестнице, и во двор, пожалуйста.

Однако обошлось. И суматоха улеглась. Наша машинистка, среагировав на вопли, преобразовалась в художники и израсходовала весь тюбик помады на этот дорожный указатель. Так поступают советские люди!

Потом выяснилось - тревога была ложной. Машины проводили просто-напросто подготовительный проезд по ледовой магистрали. И не по пьянке, не самоуправства ради - по настоянию райкома партии, чтобы в ответственный момент все получилось как у людей. Кстати, трезвыми водители были еще и потому, что все виды алкогольных напитков предварительно изъяли из магазинов. А участникам тренировочного автопробега пообещали по два литра спирта, если они заведутся и поедут. Они и завелись. И поехали. Им холод - не тетка.

Главная проблема с Косыгиным, пославшим свою телеграмму из Якутска, состояла вовсе не в очке, которое стараниями слесаря Димы и его товарища было готово к приему. Главная проблема, вернее неприятность, торчала занозой в том, что никто не помнил месторасположении избы, в которой Косыгин проживал с женой и где родилась его дочка.

Я пошел изыскивать жилище Косыгиных....

Каким-то образом попал в заводское общежитие. Не подумайте, что здание это было каменное. Нет, обычный пятистенник, но на два этажа. В нем - общежитие. В общежитии - комендант, могучая баба с задатками штангиста.

- Что вам надо?

- Мне? Надо узнать: здесь жил Косыгин - да или нет?

- Нет! Здесь никто такой не жил.

- Я о Председателе Совета Министров.

- Уйди!

- Тетка! У меня задание редакции. Косыгин приезжает, доходит? Дом свой хочет увидеть!

- А-а-а! Косыгин? Тот Самый? Врешь?

- Самый-Самый! Не вру. Показывай хоромы.

- Они не виновиты!..

- Кто?

- Они там... там они... с работы... неурочное время, сам понимашь... пьют и трахаются... они не виноваты... у них жизнь такая..

Что удивительно, я попал по адресу. Старый и чрезвычайно по-советски опытный редактор Хохлачев дал мне правильное направление. Другое дело: молодая тетка-комендантша не представляла себе, чем командует. Впрочем, необходимо пояснение. Тетка-то знала, где командует. Не знала другое: на месте ее общежития стоял Дом Косыгиных. Избу эту из-за отсутствия жильцов снесли еще в каком-то занюханном пятьдесят втором, когда боролись с космополитами. И построили общагу. А тут, представьте себе, у Косыгина в голове ностальгушки. Он хочет посетить Теремок своей молодости.

Секретари райкома, догадавшись о косыгинских пожеланиях, приняли единственно правильное и, понятное дело, гениальное решение: немедленно выселить из помещения всех работяг. Провести там ремонт. Повесить портреты Брежнева и Косыгина на стенах, и показать их Председателю Совмина во время экскурсии по исторической Родине. Пусть себе поет под Роберта Рождественского: "Что-то с памятью моей стало".

Здесь необходима словесная пауза. Здесь необходима минута молчания.

Суть всей стратегической операции, проводимой в Киренске, заключалась в ином. В город завезли телевизоры. Их уже все - до последнего - раскупили. А смотреть в них - это как в оловянное зеркало, когда по старинке причесываешься. Не то что Москву, Ленинград - свой областной центр Иркутск не увидишь. Без спутниковой связи. Связь же в Киренске была, как в вышеописанном общежитии - половая.

Местным жителям представлялось - решение об установке в этом древнем городе современной "тарелки" может принять только Косыгин. Поэтому его надо и обрадовать видом родного дома, взять у него интервью, если даст, показать красную стрелку на транспаранте в дворовый туалет. Словом, удивить и обрадовать ростом культуры в дикой этой провинции.

Ведь никто другой! Он - именно он! - писал о развитии жизни в лучшую, ближе к современности, сторону. Вот пример.

КАК ИСПРАВИТЬ НЕДОЧЕТЫ


На израсходованную сумму по содержанию ревизионной комиссии можно содержать постоянного платного квалифицированного работника. Ревизионная же комиссия, получив деньги, ничего не сделала и не оставила результатов и следов своей работы...

А. К.

("Ленская правда". №33 (332). Среда 25 апреля 1928 года)

На ремонт общаги райком партии тоже израсходовал много народных денег. (В скобках следует заметить, эти деньги действительно пошли на доброе дело. Впоследствии заводские ребята снова вселились в этот дом и жили уже в гораздо лучших условиях. Правда, после работы продолжали заниматься своим любимым делом - пить водку и трахаться, пока их от этого не стало отвлекать телевидение. Ибо подключение Киренска к станции космической связи "Орбита" состоялось. И закупленные впрок телевизоры начали демонстрировать речи, рукопожатия и поцелуи Брежнева, Косыгина, Суслова и других старцев Марксизма-Ленинизма).

Как же киренчане добились такого чуда? Все очень просто.

Сидя на утепленном чердаке нашей редакции, я раскопал подшивки газеты - за прошлые годы. И обнаружил статьи и заметки А. Н. Косыгина. Зная, что любому автору приятно почитать самого себя - прежнего, предложил смакетировать свежий номер газеты с разворотом из архивных материалов, принадлежащих перу нынешнего Председателя Совмина. Номер был сверстан и выпущен в свет. Но не на обычной бумаге и не обычным тиражом, как предлагал я. А на ватмане, и всего-навсего в трех - подарочных! - экземплярах. Видя, что ситуация выходит из-под контроля, я утащил домой из типографии верстку двух полос. Смекалку проявил еще до того, как все спохватились: делают ведь Самиздат! Самый настоящий Самиздат! Причем, на государственные деньги и в государственной редакции.

Один экземпляр этого государственного Самиздата отправили в Иркутск, в обком партии.

Второй экземпляр государственного Самиздата забрал Киренский райком партии.

Редакции газеты ничего не досталось. Только я успел взять - на память - верстку, пожелтевшую ныне под израильским солнцем.

А лично Косыгину вручили Главный Экземпляр государственного Самиздата - напечатанную на ватмане газету "Ленская правда" с его статьями и заметками 1928 года. К редакционному подарку приложили нижайшую просьбу всего района: подключить Киренск к спутниковой телевизионной связи.

Председатель Совета Министров, умиленный своим ранним творчеством, выполнил просьбу земляков. И "тарелка", именуемая в обиходе "Орбитой Косыгина", вознеслась в таежной глубинке - над пихтами и кедрами.

Жители этой глухомани мечтали вырваться за счет телепрограмм из своей отсталости к московским проспектам. Надеялись, бывший земляк им в этом поможет. Ибо еще на заре Советской власти он, А.Н. Косыгин, писал о прорыве сельского жителя к всеобщей культуре. Правда, желание мужиков получить за ценную пушнину не только зерно, но и табак, чай, сахар он называл иждивенчеством, все больше стремясь проводить высокую политику - навязать населению займ, утвердить государственную монополию на закупку пушистой охотничьей добычи, потому и стал впоследствии важным политическим деятелем.

Вот его нетленные строчки. Ими, пожалуй, я и закончу эту ностальгическую историю.

БУРСКОЕ БОЛОТО


Отдаленность от города, от своего районного центра Макарово, к которому Бур совершенно экономически не тяготеет, послужила одной из причин чрезвычайной культурной отсталости Бура сравнительно с другими селениями нашего округа.

Регулярного почтового сообщения нет. Письма, газеты идут с большим опозданием даже в зимний период, не говоря уже о летнем, когда почти всякое сообщение отсутствует.

Из культурных учреждений имеется лишь красный уголок, работа которого поставлена весьма слабо: арендуемое помещение не приспособлено, никакой общественной культурной работы не ведется.

В то же время культурных сил для деревни в 40 домов, надо считать, больше чем достаточно: здесь обследовательский пункт РОКК, в котором работает врач, фельдшер, имеется учитель, посылаются ежегодно работники Ленсоюзом для постоянной работы в кооперативе. Однако, несмотря на такое большое наличие сельской интеллигенции, общественность в деревне отсутствует.

По словам местного крестьянства, врач, фельдшер на сельские собрания совершенно не ходят, учитель на собраниях бывает редко.

То же наблюдалось на общем собрании, где стоял вопрос о создании интегрального машинного т-ва: учитель пробыл на собрании 10-15 минут и почти не принял никакого участия. Выступления учителя показывают его малую приспособленность для ведения общественной работы среди крестьянства. Небольшое выступление учителя на сельском собрании пестрит словами: "идеология", "психология" и др., совершенно чуждыми крестьянству.

Все это способствовало возникновению того общественного болота, которое сейчас имеется в Буре...

Работа по распределению займа не велась, среди крестьянства не распространено займа ни на один рубль. Полученные облигации займа в Бур на 35 рублей были распространены исключительно среди местных служащих.

Председателем сельсовета было заявлено, что заем у них вообще нельзя распространить, а кто хочет купить, может купить в городе (за 200 верст), никакой разъяснительной работы по распространению займа проведено не было...

Наиболее активную часть собраний составляют группы из бывших торгашей - таенов, которые в прошлом закабаляли и кредитовали тунгусов, однако ни один из таенов избирательных прав не лишен.

Наибольшим же злом района является острая конкуренция среди заготовителей пушнины.

К сезону заготовок в Бурском районе работало четыре заготовителя: потребобщество, госторг, охоткооперация, киренское кредитное т-во. Два последних заготовителя выезжали специально для заготовок белки и после сезона, оставив розданные кредиты, уехали.

Регулирование кредитами отсутсвует, сельсовет этим не руководит, никакой согласованности среди заготовителей нет. В результате такой заготовительной работы нет ни одного двора, ни одного охотника, который не был бы должен заготовителям, причем суммы розданных кредитов в отдельных хозяйствах достигают 400-500 руб. на двор. Бесконтрольное и бессистемное кредитование всех заготовителей, лишь бы больше захватить пушнины, создало и укрепило иждивенческие настроения у населения.

Иждивенческие настроения настолько сильны, что объявив на собрании о выделении ссуды Ленсоюзом в размере до 600 пудов хлеба на кредитование населения ввиду неурожая, не только не удовлетворило участников собрания, а сейчас же было предъявлено требование о выдаче в кредит и других продуктов, как-то: масло, чай, сахар, табак и проч. под осеннюю пушнину...

Среди крестьянства ведутся разговоры, что пушнина нужна всем заготовителям, а раз так, значит будет и кредит. Не даст кооператив, пойдем к Маркову (так называют Госторга), - там дадут.


А. К.

("Ленская правда" №32 (321) Суббота, 21 апреля 1928 года).

Как видим, в регионе величиной с нынешний Израиль, "из культурных учреждений", по словам А.Н. Косыгина, имелся лишь красный уголок, "работа которого поставлена весьма слабо". Ну, теперь и прикиньте, насколько своевременным было вмешательство спутниковой связи и телевидения в развитие культурного потенциала жителей островного города. Произошло это в 1973 году. В историческом масштабе совсем недавно. И приятно сознавать, что в этом есть весомая доля и моего участия.




4


Киренский речной порт

Всю ночь, пока я в компании укротителей Зеленого змия наливался под Светкины пельмени с Мишаней Гольдиным, братьями Карауловыми, героями моего очерка, и Валдисом, кинооператором-документалистом с БАМа, горючей смесью из питьевого спирта и рижского бальзама, в типографии тикали печатные машины. Секунда - разворот, секунда - второй. И на каждом, сбоку от фирменного клише газеты, броский заголовок: "ТО-1506 - на линейке технической готовности".

Поутру дошло - мог и не спешить: за смертью, выяснилось, все равно не угнаться.

Смерть настигла капитана Соколова раньше моего появления в редакции, через несколько минут после того, как мы с ним распрощались и он пустился на своем "Москвиче" вдоль по Питерской нашего Киренска - по Лене, туда, к Алексеевскому судоремонтному.

Его самоход обнаружили в сугробе, неподалеку от берегового взлобка, выводящего к райкому партии. Тело отыскали случайные лыжники, вышедшие на прогулку. В пяти километрах от машины.

И без криминалистических изысканий "картина ясная" - убит ударом в затылок. Чем? Тоже не секрет. Ломиком. Причем, - вот ведь характерная деталь! - ломик, отсвечивающий льдистой корочкой крови, был демонстративно воткнут в наст, у самого трупа.

Кто убил? Местный? Пришлый?

С целью ограбления? Но вроде бы ничего не пропало. И почему "Москвич" не угнали, а бросили у райкома? Намеренно? С намеком? Либо без всякого скрытого умысла?

Вопросы... вопросы...

По личной моей версии, последним Соколова видел в живых не кто-либо из героев моего будущего криминального репортажа, а именно я. Подобные догадки хороши для начинающего детектива: питают интуицию сыскаря азартом погони. Но для потенциального свидетеля они рисуются в ином качестве и обкатывают молодецкое тело мелким ознобом: как бы не сочли - пробуксовывает по извилинам - за подозреваемого.

Нудно жить на белом свете, иногда и страшно, но другого света не придумано.

Мне представлялось: горит-разгорается буча среди следователей Киренской прокуратуры - кому снимать допрос? Было-то их, следователей этих, всего два. И оба, как на показ, с изъянцем. Игорь Жолудев крив на левый глаз. Марина Морышкина хрома на правую ногу. Прокуратура - в их лице - и выглядела соответственно: косила и хромала

Мучило: кто из них вытянул счастливый лотерейный билет. Лишь бы не Марина... Вызвала она меня разок бумаженцией приказного тона. "Явиться ровно в 10.00. Иметь при себе паспорт".

Явился - не запылился. Но с непривычки неуютно. Ерзаю на стуле. Присматриваюсь. Портрет Ленина. Портрет Брежнева. А Марина вместо того, чтобы сидеть напротив, между них, за столом, хромоножит по кабинету, на расстоянии, доступном дуновению ее духов.

Выяснилось: пару дней обратно, в разгар танцев, сунули мальчонку какого-то из ГПТУ под лед. Мальчонка поплыл по течению, злоумышленники - в заводское общежитие. Меня в тот вечер засекли к клубе, на исходе "женского" танго. Может, и я засек кого-то в подозрительном радиусе от проруби? У местных - рот на замке, играют в молчанку. Авось, я не такой.

Я не такой, и не на "авось". Но интуитивно догадался - не нужны от меня никакие сведения, нужен я, просто-напросто я, живой человек, молодых светлых лет, готовый скрасить тоскливое женское одиночество.

Спасибочки! Я уже скрашиваю одно женское одиночество. Весь район, включая любознательных ходоков из Иркутска, в курсе.

На мое, сказанное по делу: "не знаю", "не видел", "не участвовал", Марина наложила очаровательную резолюцию: "Я тоже из интеллигентной семьи. А здесь не с кем словом перемолвиться. От черного кофе их рвет. От сухого вина корчит. Притушишь свет, чтоб - интим, сразу - лапать ручищами. А нет, кабы - ласка, духовная близость, возвышенное прикосновение эрогенными зонами". И бочком-бочком к стулу моему - впрямую сухая нога не пускает. О, господи! Спаси и помилуй! От возвышенного соприкосновения с ее эрогенными зонами!



...В фотолаборатории тепло и покойно. Обеденный перерыв. Все разбежались - в сельпо "выкинули" женские сапоги-чулки на платформе, а я сижу у пузатого "Крокуса" - не снимки печатаю, а маюсь от мук творческих над чистым листом бумаги. Шекспир бы на нем написал сонет. Зощенко - юмористический рассказ. А я? Я еще сам не знаю, что... В мозгах - каша.

"Работая над статьей, размышляйте от души - просторно, и отнюдь не о стиле, - вспомнились невзначай наставления редактора Георгия Нилыча, живущего с правильной мечтой: выйти на пенсию без происшествий. - Ленского стиля вам все равно не усвоить. А вот мыслить вширь души - километрами - непременно обучитесь. Район наш богат в обхвате - Франция плюс Швейцария. Сочиняешь, вестимо, здесь, в центре, а читают тебя аж за пределами Кудыкиной горы, глядишь, и у черта на куличках. Гордись, но помни: все-таки не в Ницце, и не в Лозанне. А в поселке буйных во хмелю древорубов Куйбышевского леспромхоза, а то и далее по матушке-реке, в Петропавловском. Вывод? Живи и дай жить другим. Своего читателя заумью не подкармливай. Не осилит - в запой уйдет. А пятилетка? А качество? То-то и оно!"

Зауми и не наблюдалось. Район, не доживший при регулярном перевыполнении плана до обычного водопровода, санузла, газа и действующего по назначению телевизора, питался простецким газетным материалом, особое предпочтение отдавая фельетону, по теме тоже простецкому. Открываем "Ленские зори". Ищем гвоздевой заголовок. Находим...

"Будем ли уступать дорогу лихачам?"

Ищем содержание. Находим...

"Нет, не будем!"

В чем же суть? А суть лихачества в том, что какой-то бодливый водитель вместо того, чтобы ездить себе по ледовому панцирю Лены, выкатил на берег и прошвырнулся на грузовике по городской гудронке. Направлялся он, понятно, в продмаг, за ящиком питьевого спирта. Не таскать же высокоградусный груз на горбу, вдруг поскользнешься на спуске-катке да грохнешься со всей стеклотарой. Убьют - не помилуют!

Объяснения подобного рода привечаемы, должно быть, в тех странах Европы, например, Франция или Швейцария, которые Киренский район обогнал по обхвату территорий еще на заре человечества, но не в сибирской глубинке. Здесь цивилизация непуганных пешеходов, и каждый из них охраняем не столько законом, сколько собственным кулаком и каленым пером журналиста, ищущего "острый" материал, способный обойти рогатки цензуры. Посему "наглому" шоферюге и досталось на орехи, чтобы имелось чем закусить, когда он накарябает в редакции "объяснительную".

Покаянное письмо тиснули на четвертой полосе.

Водителя прав не лишили. Поставили ему что-то такое на вид, и он принялся колесить по Лене, не сворачивая в город. Но, разумеется, до следующей получки, когда вновь приспело загружаться ящиком чистого, как слеза...

Тогда его и загребли, чтобы эмоции по-матерному не распускал.

Сначала сказали - "оставь машину внизу, а ящик спускай по снегу юзом".

Но бузотер к восприятию действительности и на вершок не продвинулся: "Ты - чо? - кричал продавщице, обличая ее несуразно - якобы в четвероногом происхождении: Чо, телка сучья, русский язык не понимаешь? Машина - разуй глаза! - уже у крыльца. Мне ее - чо?- снова сгонять на лед? А потом обратно подниматься, да?"

Его и загребли, потрясли за грудки, а затем, уняв страсти-мордасти, приволокли в прокуратуру. На допрос к Игорю Жолудеву. Молодой следователь питерской выучки русский язык понимал лучше продавщицы. На нем, в свободные от службы часы, писал стихи для нашего партийного органа и попутно залихватскую уголовную хронику. Оперативную по той причине, что преступления здесь, в таежном краю, где на примете - любое новое лицо, раскрываются за сутки-другие... Он признал бузотера менее виновным, чем тот о себе уже думал, примеряясь к отсидке за мелкое хулиганство. И отпустил восвояси, попросив подписку о невыезде. А куда из Киренского района выедешь? Никуда и не выедешь, если самолетом не улетишь - тайга да тайга, до горизонта и дальше.

Вот он, зоркий следователь прокураторы, и явил свой кривой глаз в редакцию, когда я сдавал Георгию Нилычу свежий материал. Время уже послеобеденное. Местная сиеста завершалась фиестой. В просторной комнате, где сгруппировалась прекрасная половина журналистской команды "Ленских зорь", шла активная примерка женских сапог-чулок на платформе. Слышались возгласы скрытого ликования и не менее радостные замечания.

- По ноге, будто по колодке!

- Тютелька в тютельку!

- Я в них в театр пойду.

- Куда? Милочка, где ты нашла у нас театр?

- В Иркутск съезжу. Там и пойду.

- Скатертью дорога! - откликнулся Мишаня Гольдин, язвительный после вчерашней попойки. По той же, похмельного вара причине, сапоги он привечал лишь в кирзовом или яловом исполнении. В них, по утверждению недавнего студента-искусствоведа, вернувшегося с Невского проспекта в родные Пенаты, и под вражьим огнем не сгоришь, и в навозной жиже не утонешь.

Мишаня Гольдин - потенциальный победитель в игре "Что? Где? Когда?" - знал наперечет десятки работ "великих русских" Репина, Сурикова, Левитана и вынужденно, в подверстку, как говорят журналисты, все рекордные и иные удои по району, и жонглировал цифрами и названиями картин, как иной болельщик результатами матчей любимого клуба.

Мишаня сидел за столом в углу, у окна, и поскрипывал перышком, борясь с канцелярским стилем и ленским арго.

Игорь Жолудев, не тревожа бабье царство, занятое примеркой и демонстрацией ножек не первой упитанности, позвал его из коридора полусогнутым пальчиком. Прочел недоумение в глазах, тогда, для большего соблазна, высунул из-за полуприкрытой двери сложенный вчетверо номер "зорь" и многозначительно постучал тем же согнутым пальцем по заметке "ТО-1506 - на линейке технической готовности".

Мишаня, полагая, что манят на зов "газетной утки", прыти не проявил и указал пальцем на рыжекудрую принцессу фестиваля удачных покупок.

- Света! - сказал, усмехаясь. - Тебя молодой человек домогается. Из прокуратуры, судя по внешности. Нет, чтобы повесткой вызвать, сам, как Садко - заморский гость, незваным приходит. Чего уж тяготиться приличиями, а? Дыра! Провинция! Не столица... Хотя... конечно... если за уши подержать на весу, Москву и отсюда увидишь.




Отступление пятое
А  ЗА  ОКНОМ  ГОЛЛАНДСКОЕ  ПОСОЛЬСТВО

Москва. Метро. Мы с Гришей вышли на станции Калининская и пешочком, как скороходы, топ-топ по Калининскому к Арбатской. Не доходя, свернули направо, кинули настороженный взгляд в сторону Калашного переулка, где таилось притягательное для евреев Советского Союза Голландское посольство, и - вдоль металлического забора с распростертой на фанерном щите "Правдой" - шасть-шасть во двор Домжура, к ожидающим нас девушкам.

- Привет! Вот и мы.

- Гриша, а нас пропустят? - спросила, по всей видимости, Катенька..

- С нами - всегда!

Я предъявил "вышибале-швейцару" членский билет Союза журналистов СССР № 61595, выданный в Риге меньше недели назад.

Он кивнул, выражая "узнавание".

Пройдя через фойе и кафе-буфет, мы ввалились в ресторан. Оценили обстановку - "тесно, но до отказа не забито". С прибалтийской сноровкой завсегдатаев фирменных питейных заведений выловили у окна свободный столик. Поспешили к нему. В кильватере за нами пристроился круглолиций конкурент, явно приезжий - журналистский значок на лацкане пиджака, не обмятого, еще с магазинной вешалки, сегодня, по всей вероятности, и купленного где-нибудь в Мосторге, нейлоновая рубашка, галстук в крапочку.

- Я вас не стесню?

С внешним беспокойством, но по сути бесцеремонно, он потянул к себе стул, пятый, сбоку от нас, и угнездился на нем, недовольно бормоча что-то под нос. Скорее всего, его мысли были заняты тем, что настоящим работником умственного труда и партийной прессы, живущей под лозунгом "Пролетарии всех стран, объединяйтесь!" - является он, пришедший в Домжур с опознавательным прямоугольником на груди, а не эти голоногие стрекозули, пробивающие себе дорогу к печатному органу известно каким местом...

Грудь наших спутниц и впрямь не высвечивала золотым пером с серпом и молотом. Но она интересовала нас в совершенно ином смысле. Более того, признаюсь, - в тот вечер питала наши, сексуального настроя, надежды. А это, согласитесь, немало...

Бормотание провинциала, вошедшего занозой в тесное содружество людей, желающих выпить и поболтать без "третьего уха", раззадорило Гришу.

- Девушки, значит так... - пришпорил он свою скороговорку. - На первое, обмываем нашу книжку. И пусть издательские сроки рассчитаны на бессмертие авторов, однако...

- Пьем сегодня, - подсказала Ниночка, подруга Гришиной Катеньки.

- Точно! - согласился Гриша. - Но это на первое.

- А на второе?

- И на второе имеется, что обмыть. Известинские корочки.

- Удостоили? Ты же... - Катенька скосила глазки на незнакомца и с явным намеком поскребла ноготками по кончику носа. - Ты же... ростом не вышел...

С той же хитринкой в голосе Гриша ответил:

- По фотографии не определить. Три на четыре - стандарт! - и распахнул на ладони, обложкой с золотыми буковками наружу, синенькую книжицу Латвийского корпункта "Известий". Внутри, на развороте, надпись: "Пропуск №137. Тов. "Известия" имеет право посещать концерты, спортивные соревнования, различные мероприятия". Ни фамилии, ни фотки, ни надписи "внештатный корреспондент". Документ - вездеход.

Произведенным впечатлением Гриша был доволен. Он незаметно подмигнул мне - мол, знай наших!

Я знал его превосходно. С детства. Как ни крути, двоюродный брат! Родился он в Одессе, под бомбами, 25 июня 1941 года. Младенческие годы провел в эвакуации - на Урале, в Чкалове-Оренбурге, где весной сорок пятого появился на свет я. В шестилетнем возрасте осиротел. Его мама, родная сестра моей, умерла в 1947-ом, в Риге, не дожив до 24-ти. И оставила его с новорожденным Ленечкой на попечение мужа, сестер, родителей. Выводить же его в люди вызвалась бабушка - Ида Вербовская.. Она и отправила Гришеньку в первый класс - за пятерками, разумеется. Потом - в пионеры. Дальше - больше. Завод. Вечерняя школа. Аттестат зрелости. Армия - 1 гвардейская танковая дивизия, в которой впоследствии служил и я. Рижский политехнический институт. Рижская филармония, где он - нет, не подумайте лишнего! - не пел, не танцевал, не декламировал, а работал инженером-электриком. Это позволяло внештатному корреспонденту беспрепятственно встречаться на репетициях с маститыми гастролерами, от столичных до иностранных, типа Дина Рида и Карела Гота, и поставлять оперативную информацию газетам, иногда и московским. Отсюда - известинские корочки.

Гришу я знал превосходно. Но знал и провинциальных журналистов. Многие из них, входя в Домжур, лелеют думку заветную: познакомиться со знаменитостями, дабы козырнуть "дружбаном" в глухом углу и, при везухе, тиснуть стобец-другой в центральном издании, на зависть друзьям и коллегам.

Выискивая место в ресторане или под лестницей, в пивбаре, районно-областной газетчик превращает себя в этакого физиономиста - интуитивно определяет по штампованным рожам комсомольско-партийных разбойников пера самую мордастую, самую полновластную. Зачастую он ошибается в исканиях и попадает, в лучшем случае, на какого-нибудь затрапезного сотрудника музея революции или завхоза типографии, которые - в словоохотливости им не откажешь! - будут пересказывать свежие сплетни, подвешивая к ним либо Аджубея, либо Лапина, для солидности.

Наш сосед по столику, судя по облику и настырности, был именно из таких, из желающих засветиться на столичном небосклоне. Он ерзал на стуле, вылавливая момент, когда следует вклиниться в разговор.

Выловил и вклинился.

- А что пить будем, мужики?

- Модно - "Наполеон", но "Столичная" полезнне. Проверено - "мин нет!", - отозвался Гриша.

- Мне - что полезнее, земеля.

- Сам и закажешь

Гриша подозвал официантку.

- Примите заказ.

- Слушаю...

- Поджарочку, значит, вашу - фирменную. А пока сготовите... Закусочку для аппетита. К ней бутылочку беленькой. Что еще? - обратился к нашим подругам. - Кофе? Конечно, кофе. Кофейничек. И.. ну да... с тортиком.

- А мне, - поспешил сосед, чтобы официантка не упорхнула. - Мне рюмашку, будьте добры. Сто грамм, - конфузливо показал согнутыми пальцами - сколько наливать. - Пиво... Есть у вас жигулевское? Ах, есть и чешское! Тогда... Нет, лучше жигулевское... свое - карман не тянет. Сосисочек порцию. И что еще? Еще... рюмашку. Теперь уже "Наполеона". На пробу. Кутузов трахнул его под Москвой. А я... я - под кофе. Или... Нет, лучше... под чай. У меня все...

- Заказ принят.

Через несколько минут мы уже чокались с нашим соседом и фамильярно называли его "дядей Гиляем", под корифея репортерского цеха Гиляровского, чтобы потрафить его самолюбию.

- Вы... московские... оторваны... от глубинки... - "дядя Гиляй", настроенный "пробиться", прощупывал почву. - Мы вам можем подкинуть такой материал!.. Тематика - пальчики оближешь!.. Героические почины!..

- Стахановы вышли из моды, - пресекла Катенька его поползновения.

- Сейчас на экраны просятся... - замялась Ниночка.

- Те, кто идет на грозу, дядя Гиляй, - подсказал я, вступая в игру озабоченных интеллектом полупридурков.

- Вот-вот! - оживился сосед. - А что делается у нас на ниве пытливой мысли? Вы и не представляете.

- Не по мозгам нам, - согласился Гриша.

- Представьте себе, перед вами стоит...

- Нет-нет! Увольте! - заволновались наши спутницы.

Но "дядя Гиляй" увлекся, весь "ушел" к Грише с "известинскими корочками". По моей прикидке на местности, он уже просто-напрсто был не способен всерьез воспринимать девочек, которым еще предстоит усвоить, что не все, что стоит, - член.

- Представьте себе, перед вами стоит столб высоковольтной линии передачи. А под ним. Что под ним, спрашивается?

Гриша рискнул с догадкой:

- Такая же кутерьма, как под кустами, дядя Гиляй. Шумел камыш, деревья гнулись. Всю ночь гуляли до утра.

- А вот и неправда ваша! Под столбом корзина. Для чего? Для гуано.

- Чего-чего? - Катенька округлила глаза, сейчас грохнется в обморок.

- Девушки, закройте уши! - попросил сосед.

Наши подружки, сморщив как по команде носики, заткнули пальчиками уши и капризно надули губки - актрисы!..

- Гуано по-испански - научное слово! Созвучное с русским, правда, не очень научным. Но говно есть говно - из песни слова не выкинешь. Даже культурный фельдмаршал Кутузов в фильме "Война и мир" - помните? - не удержался и сказал о французах: "Хотели Москву, а получили говно!" - продолжал засланец сельских рационализаторв. - Итак, возвращаемся к нашим баранам. Что мы имеем? А имеем мы фекалии или удобрения.. А если говорить попроще... Птички, соображаете, фекалят там наверху. Их недержание желудка, выясняется, на вес золота. Это - за границей их гуано на вес золота, говорю для уточнения. А у нас? Догадываетесь? У нас хоть кучу навали этого гуано - по-испански, примут за говно - по-русски, плюнут сверху и разотрут. Получается, птички фекалят без всякой пользы для народного хозяйства. Не лучше ли собрать их говно в корзину и продать под видом гуано за кордон, в ту же Америку, Англию, Францию, а?

Гриша задумчиво посмотрел на "дядю Гиляя". И с той же задумчивостью произнес:

- Хотел бы и я так фекалить - на вес золота.

- Цены бы тебе не было, Гришенька! - расхохоталась, чуть под стол не сползла, Катенька.

- Да уж... - смущенно махнул рукой Гриша, и ну разливать - разливать, лишь бы не давиться от смеха.

Раздосадованный "дядя Гиляй" намекнул брату моему, очкарику - не найдется ли в известинской братии кто другой, потолковей, кому "по мозгам" окажется предложение. Гриша намек уловил. И стал по доброте человеческой отыскивать взглядом "кого другого", потолковее. Разглядел в дальнем углу узнаваемого по габаритам и количеству блюд Бовина, хотел было переадресовать к нему настырного мужичка. Но тот уже отвлекся от великих мыслей по переплавке птичьих фекалий в заморское золото. Его заинтересовала длинная очередь за окном, на противоположной стороне Калашного переулка. Не постигал мужик: там, за широким окном, и впрямь пробитым в Европу, - Голландское посольство. А люди на тротуаре - евреи, его соотечественники, мечтающие ими не быть.

- Что дают? - спросил он.

Измученному наставлениями жены, тещи, дочки, ему везде мерещились дефицитные товары, которыми, по наводке командировочных, полнилась Москва.

- Визы дают, дядя, - сказал Гриша.

- Какие визы?

- На выезд в Израиль.

- По туристической?

- На постоянку.

- Как так?

- А вот так!

- Что же им тут не хватает? Глядите, одеты как баре. И в джинсах. За сто двадцать рубчиков.

- Там джинсы - рабочая одежда!

- Ну да?

- Да, дядя Гиляй.

- Устроились. Всюду им родина. Евреи...

- По паспорту.

- Бывают и другие?

- Бывают и по вере.

- А-а... Вон тот, - сосед показал пальцем в окно, на бухарца в расписном халате с белым платком на пояснице. - Тот в тюбетейке... По паспорту?

- В паспорт ему не заглядывал, дядя Хиляй, - Гриша специально, для девушек наших, для меня, что ли, переименовал надоедливого соседа на джазовый манер - "Хиляй" - "сматывайся отсюда!"

- А эта? В русской шали? Мордашка - Марья-кудесница. Тоже - по паспорту?

- Эта?.. Эта скорее по вере. Есть такая деревня в России. Ильинка называется. Так там, еще с Петровских времен, все они, русские по паспорту, исповедуют иудаизм. Следовательно, по вере все они - евреи...

- Как так? Нация и по вере?

- А вот так, когда не заглядывают в их паспорт.

- Выходит, по паспорту одно, а по нации другое?

- Не по мозгам, но выходит.

- Я бы этих... русских... стрелял в первую очередь. Мы пол-Европы своими костями устелили, чтобы их в Германию, на чужбину не высылали, а они... Они сами волокутся на чужбину, будто мать им не мать, а мачеха.

- По их вере не на чужбину, дорогой ты наш человек из романа Юрия Германа. По их вере, на Святую Землю. А Святая Земля, по их вере...

- Постой! Не знаю лишнего о их вере. И знать не хочу! Но что знаю, то и доложу... тайн от народа не держим! Получается... Мы тут из окна, получается, наблюдаем за движением... нет, не очереди, а пятой колонны. Так ведь? - "дядя Гиляй" облизнул покрывшиеся коростой губы.

- Какая колонна, друг наш Хиляй?

- Э-э, не скажи, земеля! Едут к ним. А секреты вывозят - чьи? Библейские? Наши!

- О переплавке птичьих фекалий в золото?

- Есть и другие. Даяну все сгодится, лишь бы от нас урвать кусок пожирнее. Помните? - "а сало русское едят!"

Эту басню заставляли нас учить в школе. Наизусть. До полного изнеможения детских извилин.

Мы ее учили и балдели от невежества сочинителя. Хоть кричи во всю мощь легких: "Евреи сало не едят! Ни русское! Ни американское! Ни китайское! Ни-ка-ко-е! И ни-ко-гда! Иначе они не евреи!" Но кому кричать? И когда? Кругом - "вредители в белых халатах" и "космополиты - критики российской словесности".

В Домжуре тоже кричать неохота. И я втихую, вынырнув из размышлений о сдаче рукописи в Воениздат, поспешил Грише на выручку.

- У меня тост!

- Публика замерла в ожидании, - подхватила Катенька.

- Меняем пластинку! Пьем за Сильву! У нее уже - приземление, - я отвернул рукав пиджака. - Верняк! Приземление!

- Пьем!

- А кто она, Сильва ваша? - настороженно, боясь подвоха, спросил "дядя Гиляй". - И что за приземление?

Гриша брякнул, не подумав. А подумав, брякнул бы то же самое.

- Сильва? Пора знать, друг ситный! Газеты читаешь или только пишешь в них?

- А что?

- Она из отряда Терешковой.

- Женщин - космонавтов? Отчего же! Помню. Была такая заметка. Прошла по белому ТАССу, не для печати. "Отряд Вали Терешковой".

- В точку!

- Погоди. Но там без имен.

- Кому без имен, а кому и с именами. - Гриша щелкнул по костяшкам ударного кулака известинской книжицей. - Читай в завтрашнем номере. Под рубрикой - "Возвращение с победой на земли обетованные".

- Приземление?

- Для вас заодно и взлет, дядя Хиляй. А для нас... для нас - повод.

- От винта! - выдал я и поднял рюмку.

Питейный дом, стеклянный звон - как много дум наводит он...




5

Я сидел в редакторском кабинете. За широким, выцветшей полировки канцелярским столом. Напротив Георгия Нилыча. У пишущей машинки "Ундервуд", скалящейся никелированными ободками клавиатуры с затертыми буковками в центре. Нервно поигрывал пальцем - "скрип-скрип" - по кругляшке с обозначением латинского "Икса" и привычного русского "Х", но без излишнего шума - молоточек не достукивался до резинового валика.

Георгий Нилыч намыливал меня в командировку, за сотенку километров. Матерый газетный волк вмиг смекнул, чем способно обернуться для меня последнее прижизненное свидание с капитаном ТО-1506 Васей Соколовым, запротоколированное в сегодняшней публикации.

Ровный голос редактора, побратим его бесстрастных ЦЕУ, подрагивал под потолком, в сыроватом дымке от "Шипки". Подрагивал в такт с полом, которому передавалось из подвального далека, пусть уже приглушенное расстоянием, тарахтенье типографских машин. Днем, во внеурочное время, они работали над выпуском самиздатовской газеты из собственноручных писаний Косыгина, санкционированной к подпольной жизни мной, ныне вынужденным исчезнуть из города на пару-тройку дней - иначе ходи под следствием.

Я молча выслушал редактора. И не дожидаясь завершающей точки, спросил:

- А как насчет?..

- Наверху свои порядки. Кто мы такие, чтобы нам докладывали?

- Не говорите, Георгий Нилыч. Зачем вам доклад? Вы и по дуновению ветра определите, идет самолет на посадку или...

- Пока еще даже не на взлете. Погода - не летная. Да и... задерживается... Переговоры, сами понимаете, - "не фивти-фивти"... Курилы...

- Чужой земли мы не возьмем ни пяди, но и своей земли не отдадим, - припомнил я давний мотив.

- Поют и по-другому. "Нам чужой земли не надо пяди, но и своей вершка не отдадим." Но как ни пой...

- При перемене мест слагаемых, сумма, Георгий Нилыч, не меняется.

- Сказано метко. Поэтому я вас и плюсую к Михаилу Александровичу Петрусю, чтобы не ошибиться потом при подсчете живых голов. Он сам просил об этом...

- Муж Светы из отдела писем?

- Второй секретарь райкома партии, отвечающий кстати - по вашей специализации - за промышленность, друг мой.

- Ага, - догадался я, усмешливо шмыгая носом..

- Чем это озарены ваши мысли? - с некоторой хитрецой улыбнулся Георгий Нилыч.

- Срочная командировка? Сейчас, накануне? Значит, время, действительно, - терпит. И можно обернуться туда-сюда... Причем, не пустым. А с рекордными цифрами, победными рапортами с мест. Узловая ветка БАМа! Ввод в строй! Досрочная подготовка к навигации! Все наперечет. И....

- И? Имейте в виду, это - "И"- не менее важное. Более того, если покумекать на посошок - заглавное.

- Получается, у нас есть шанс тиснуть всю эту сверхоперативку - "до".

- До-ре-ми - щуку рыбою корми! Углядел - в корень. Так что, друг мой, пора и поспешить, чтобы людей не насмешить. Журналиста ноги кормят.

В дверь постучали. В приоткрытой створке, у порога, появилось пылающее, будто с мороза, лицо моей Светы: рыжие кудри - гребешком не расчесать, веснушчатый носик оседлан очками редкой овальной оправы. Краснела она мгновенно, и без всякой внешней причины - стоило, допустим, войти в кабинет к начальству - "бац!" - щеки пунцовые. Та же комедия, если - и без всякого брудершафта! - попросят не церемониться, а перейти на "ты" или предложат сигарету.

- Извините, - сказала эта обманчиво робкая женщина, которая, и без стихотворных прикрас, коня на скаку остановит, в горящую избу войдет, а потребуется и против бандита встанет, не испугается оружия.

- Извините, - повторил я следом за Светой, постигая на раз: по пустякам меня не побеспокоят. Ответственный момет получения ЦЕУ, не хухры-мухры.

Редактор махнул мне рукой:

- Идите!

- Иду! - откликнулся я, выходя в "предбанник". - Журналиста ноги кормят.

Света передала мне с рук на руки "высокого гостя" из Киренской прокуратуры, следователя Игоря Жолудева, а сама поплыла в соседнюю комнату, на второй акт театрального действа шекспировского размаха, с примеркой сапог для лучшей половины человечества.

Игорь Жолудев часто наведывался ко мне в редакцию со своими новыми стихами. Они, по известной причине, никогда не были лучше старых. Это позволяло мне мутозить поэта с чистой совестью в боксерском клубе "Водник", куда я, ознакомившись днем в очередной раз с его виршами, брал его вечером на спарринги. Боксировать с таким студентом мне, профессору ринга, было несколько смешно, но и опасно. Из-за его косоглазия. Парень смотрел в одну сторону, бил в другую. Вся надежда - на реакцию. Не уклонишься - сидеть на заднице.

- Вот... - Игорь, в отличие от моей Светы, краснел неумело. Щеки его, поросшие все еще пухом, не знакомым с лезвием самобрейки, розовели, но не приобретали пунцового оттенка. - Вот... - протянул свежий номер "Ленских зорь". - Читал? - и тут впрямь сконфузился от оплошки: - Ты писал?.

- Ну и? - поднял я кулаки на уровень подбородка, принял стойку, чтобы разрядить обстановку.

- Ты пока единственный свидетель. Дошло?

- Не убийства же!..

- А если сам?

- Чего "сам"?

- Не доходит? Ты последний, кто видел Соколова живым.

- Последний - убийца! - озлился я.

- Вот-вот! Пишем в уме... Раз!..

- Ты?.. хочешь? записать? меня? в?.. - побежал я по вопросительным знакам.

- Не я, Марина. Дошло? Два!..

- Чем я ей насолил?

- Не хотел быть первым, сделает последним. А последний...

- Убийца?..

- В нашем, нечемпионском деле, - так. Намек уловил?

- Выходит, надо было переспать с ней? Прямо на прокурорском столе? У портретов? Между Лениным и Брежневым?

- А у тебя получилось бы? - Игорь прыснул в ковшик ладони.

- Боюсь, что нет. При свидетелях у меня... Не все, что стоит - член.

- Аут!

- И не говори. Надо принять на грудь. Хотя бы кофейка.

Я провел Игоря в фотолабораторию.

Махонькая, но при том при всем уютная комнатушка, пахла табачным дымом, проявителем, закрепителем и прочими доступными химикалиями с привкусом алкоголя. Закинув пачки с фотобумагой на полочку, я высвободил на столе, сбоку от "Крокуса", место для керамических чашечек с вензелем. Из подобных я бывало пивал в кафе "13 стульев", на Домской площади, под мелодичное урчание самого мощного в Европе органа.

В фотолаборатории взамен фуги Баха мне могли предложить нечто, совсем неравноценное: стихи Игоря Жолудева, исполнение автора.

Могли и, пользуясь моим удрученным состоянием духа, предложили.

Я вручную молол зерна и кипятил воду на электроплитке, создавая музыкальное сопровождение: этакий джазовый шорох щеточек по барабану плюс ритмичное бульканье. Тусклая подсветка красного фонаря тоже располагала к восприятию поэзии гражданственного звучания.

Игорь подзарядил творческий аккумулятор рюмочкой бальзама и на крыльях вдохновения - ноги его уже не держали - понес свое рифмованное бормотанье:

"Клубило небо в непокое,
Когда расстался я с тобою.
Прости меня. Не виноват.
Каков приказ - таков солдат!"

Я поспешно опрокинул рюмашку, чтобы непритворно, гримасой от принятия сорока градусов, выразить достойное виршей восхищение.

- Как? - расстроился Игорь.

- Так, Гоша, так... Лучше преступников сажай в тюрьму.

- Настолько?

- "Насколько" - мы потолкуем вечером, на ринге. "Каков приказ - таков солдат".

- А сейчас? Не разберешь ли мои стихи, в порядке учебы, так сказать?

- Сейчас выпьем. И я объясню тебе, почему не разбираю стихи.

- Почему?

- Папа мне однажды разобрал...

- Он специалист?

- Профессор!.. Молотка и ножниц. Аккордеона и баяна. Талант в четырех измерениях. Вот он мои стихи и разобрал. Одно спасение, первые в жизни, да и было мне всего 12 лет. Помнишь, 1957-й, Спутник - "пик-пик-пик"? Или ты еще не родился?

- Почему? - по-детски надул губы Игорь.

- Да, папа Арон!.. После него уразумеешь навсегда: стихи - штука не разборная, не конструктор. Или - или... Среднего не дано. Или стихи, или...

Я разлил кофе, добавил для вкуса бальзамчика. Грея ладони на крутых боках керамической посудины, наблюдал за Игорем. Он чиркнул спичкой и, устраиваясь поудобнее с дымящейся сигаретой на табуретке, расстелил на коленях нашу газету, на нее и поместил чашечку с блюдцем, чтобы не отвлекаться.

- Слушаю.

Глаза его, как он ни старался, не фокусировались на мне, смотрели в разные стороны, поверх стола, на краешке которого притулился я, и это создавало комический эффект, вполне соответствующий моей истории.

- Что ж... Он сказал - "поехали!" и взмахнул рукой... В моем варианте, он сказал нечто совсем несусветное. Это я о себе в третьем лице, не пугайся и не пиши мне, Игорек, направление в психиатричку..

- Все там будем.

- Не зарекайся. Итак... "Пик-пик" - по телевизору, по радио... "Спутник!" Это известие долбануло меня по кумполу с дикой силой. И я тут же, без всяческой подготовки, кинулся из пятого класса прямиком на Парнас, будто уже не еврей, а прирожденный альпинист.

- У альпинистов тоже стихи получатся. "Если друг оказался вдруг и не друг и не враг, а так..."

- Слушаешь?

- Слушаю.

Мне было смешно, но я крепился, вспоминая вслух детское свое словоблудие от чистого сердца:

"Летит в поднебесьи наш Спутник родной.
Он сделан умелой рабочей рукой.
Все выше и выше он поднимается,
Все ниже и ниже религия опускается.
Вперед, чудесный дар народа,
Перед тобой открыты все ворота!"

- Мда, - заметил Игорь. У нас в Питере, на Васильевском, по морде бы не схлопотал. Думал, будет хуже-е...

- Переходим к разбору? Или станем дожидаться, когда на Васильевский остров придешь умирать?

- Чего тянуть...

- Прочитал я папе эти стихи. Он в восторг не пришел. Сыночек, - сказал мне. - Наши овации переходят в авиацию. Где ты видел, чтобы Спутник летал в поднебесьи родном? У Спутника нет поднебесья - ни родного, ни чужого. Спутник на то и Спутник, чтобы летать в космосе. А в космосе нельзя подниматься все выше и выше. В космосе - космос, он без "вышины-нижины". Так и с религией. Твои дедушки и бабушки ходят в синагогу, и ты с ними ходил, когда был маленький. Разве видел ты, чтобы религия куда-нибудь опускалась? Религия не проще космоса, тоже без "вышины-нижины". А уж - "вперед, чудесный дар народа, перед тобой открыты все ворота!" - вообще ни в какие ворота не лезет. Где ты видел в космосе ворота? Космос - не рай