СТИХОТВОРЕНИЯ
* * *
Пишу письмо. Душа и мысли врозь.
Я знаю - будет так, как прежде было.
Тогда все отболело и зажило,
А то, что не зажило, то срослось.
И с памятью нам нечего делить -
Разъехавшись, мы больше не соседи.
Темнее бронзы и дешевле меди,
Она годна лишь памятники лить.
Но вот опять, как старый змеелов,
В простор полей, на борозды линеек
Я отпускаю стаю юных змеек
В обличье грозных и бессильных слов.
Другое время. Вымер род Горгон
В моем обетованном Зазеркалье.
Писал Татьяну, думал о Наталье,
Как тот в мундире царском без погон.
Апрель 1999
_^_
* * *
Ты победила: лавры и Олимп,
печать блаженства и печали нимб.
Возьми с собой лишь крылья и стихи -
твои грехи.
Молвы не бойся, ты идешь к богам,
веселым, грозным, умным, дуракам,
не ведающим лета и зимы.
Совсем как мы.
Напейся неба на крутом крыльце,
спроси дорогу у жука в пыльце,
шагни, как в бездну, в сумашедший май.
Теперь ступай.
Май 1999
_^_
* * *
Набрось на плечи, царственней которых
Есть только восхожденье водопада,
Пушнину облаков,объять готовых
Смятенье рук столь гибельных для взгляда.
Пусти ручьи в излучины запястий
И пальцев русла поведи по склонам
Твоих вершин, что боле не во власти
Сдержать раскаты шепота и стона.
Пусть дрогнут и поднимутся ресницы,
Расчертят небо и свершат затменье.
Пусть стихнет ветер и замолкнут птицы,
И прекратится летоисчисленье.
Сойди по стеблю мутною росою,
Впитайся в землю и, зажегши жажду,
Умри и воспари, и стань грозою,
Уйди с дождями и вернись однажды.
Июнь 1999
_^_
* * *
Я стал хуже видеть и днем жгу свечи,
а ведь мне еще нет тридцати семи.
Окно едва достает по плечи
саду госпиталя Сен-Реми.
В комнате холодно и мерзнут кисти,
на пол падает снег из цветных перьев.
Я кладу их на ветви вместо листьев
черных и фиолетовых деревьев.
Не могу унять эту дрожь в пальцах,
но скоро смирюсь и с этой потерей.
Я вышиваю небо на пяльцах
нитками моих вен и артерий.
Туман занавесил мое оконце,
а, может быть, просто мешает марля;
в твоем же всегда было больше солнца,
когда мы делили комнату в Арле.
У тебя всегда было много женщин -
душистых и крепких, как плод кокоса.
Ты научился любить их как вещи,
не нарушающие хаоса,
водил меня за руку по притонам,
где, обижая шлюх, я писал крыши
домов, распахнутые, как ладони
и губы, навстречу лону Парижа.
Я не доверял зеркалам и свету,
и тем, кто хвалил за то, что похожи
мои лица на автопортреты,
которые были лишь картой кожи.
Я дарил их друзьям: рты и уши,
надменный взгляд в оправе щетины.
В ответ они слали мне почтой души,
распятые на шершавой холстине.
Я развешивал души между небом
в синих бенгальских огнях Мулен-Ружа
и полями, беременными хлебом -
моим единственным хлебом на ужин.
Видно, я вызывал у них жалость:
по ночам души шептали молитвы,
днем бранили меня за усталость,
и, разрываясь, стонали под бритвой...
Теперь по утрам над моей кроватью
развязывают кожаные ремни
и руки, уставшие от объятий
сада госпиталя Сен-Реми.
Я ухожу от него по аллее,
оставляя следы на снегу. Я знаю -
это мое отраженье светлеет
в зеркале. К весне и оно растает.
Амстердам, июль 1999
_^_
* * *
Привет тебе, явившейся извне
Очерченности вздоха-междометья
В уставшее от окриков столетье,
Чтоб научить пространство кривизне,
И рассказать, как двадцать с лишним лет
Жила невозвращенкой за пределы
Своей души, как покидали тело
В сознанье - да и в обмороке - нет.
Привет тебе, надежду на покой
и новую надежду на надежды -
Смирить свои послушные одежды
И развязать их собственной рукой.
Август 1999
_^_
* * *
Впусти меня в прохладу пустоты,
в пещеры глаз, за суетность зрачков,
где приступы небрежной доброты
скрываются за стеклами очков,
где горизонт нарисовал тоску,
и выше неба воспарила бровь.
Ты слышишь, как к стучащему виску
по мускулам карабкается кровь?
Пророчествам ужасным вопреки,
оставим этот город-монастырь,
и пусть найдут друг друга две руки -
одна - слепой, другая - поводырь.
Пойдем со мной по кладбищу песка,
средь разоренных раковин-могил,
дотрагиваться кончиком носка
до пены волн, что выбились из сил.
Мы скажем много необычных слов,
что прежде было стыдно говорить.
Нам рыбаки покажут свой улов
и объяснят, как нужно здесь ловить.
Входящий в предначертанный удел,
прилив научит терпеливо ждать
и постигать свой собственный предел,
который не обнять и не понять.
Впусти меня в прохладу пустоты,
где все дороги, что ведут назад,
закончатся и разведут мосты
в пределах горизонта, а не за,
где солнце не восходит для броска
на штурм рассудка, чтобы вновь и вновь
на жернова стучащего виска,
как на Голгофу, гнать мою любовь.
Август 1999
_^_
ДНИ НЕЗАВИСИМОСТИ
Празднуем Дни Независимости
видимого от видимости,
даты от места рождения,
слова от убеждения,
чисел от арифметики,
органов чувств от патетики,
пространства от стен квадрата,
сестры от сестры и брата,
судьбы от тюрьмы и паперти,
пятна от крахмальной скатерти,
сокрытого от дознания,
того и другого от знания,
таланта от дарования,
лестницы от дыхания,
рассвета от сновидения,
желаний от вожделения,
зарплаты от рук бухгалтера,
женской груди от бюстгальтера,
любви от постели и шепота,
инстинкта от тела и опыта,
Камбоджи от рук Пол Пота,
трудов от седьмого пота,
друга от обещания,
смерти от завещания,
лица от его фотографии,
мрамора от эпитафии.
А надо бы - "я" от "все мы",
нерва от нервной системы,
отца от смертельной усталости,
себя от сыновьей жалости,
молитвы от стона и крика,
Его от иконы и лика.
Август 1999
_^_
ПОД УТРО
Под утро - время больных и сирых,
в час, когда никто никому не должен,
на одной шестимиллиардной мира
пейзаж до невыносимости сложен
и тверд до окостенения взгляда.
Попытка осмыслить нагроможденье
предметов - мальчишеская бравада
мозга в реакции на отторженье.
Город укрылся простыней пустыни
неба после остановки дыханья.
Поезда метро уходят пустыми
под всполохи искр и скрежетанье.
На иглах рельсов вагоны похожи
на цинковые кубики инъекций,
вводимых в вены тоннелей - под кожу
города с остановившимся сердцем.
Позеленевшая с ума Свобода
тушит в заливе свой розовый факел,
более не различимый с восходом.
И Статуя превращается в бакен,
кричащий homo homini lupus est.
Город, заплеванный, как пол в бильярдной,
просыпается, целуя флаг и крест
на верность моей шестимиллиардной.
Август 1999
_^_
ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЬ
Я было и есмь! И путь мой означен -
Из чрева Марии в Иерусалим.
Я знаю что ждет меня там, но иначе
Нельзя, ибо зов Его неумолим.
Не ждите меня у дверей синагоги.
Как только зажжется восток на заре
И первым лучом прикоснется к дороге,
В тот час же покинет душа Назарет.
Мой путь - только мой, не идите за мною.
Найдите прохладу у кромки воды,
Где тополь тенистый спасет вас от зноя
И тело насытят вино и плоды.
Не ждите меня у дверей синагоги.
Молитвой пустыня иссушит мне рот.
А вас пусть утешат привычные боги
Всех ваших печалей, сует и забот.
Не перебирайте священные свитки.
Премудрость вовек не пристанет к руке,
Ласкавшей, как прелести женские, слитки
Терзавшей блудницу в хмельном кабаке.
Не ждите меня у дверей синагоги.
Чудес не случится. В назначенный год
И Рим венценосный падет вам под ноги,
Как только наступит тому свой черед.
И как не согнутся ливанские кедры,
И дождь не наполнит моря до краев,
Не станет никто от щедрот моих щедрым.
И пустят на ветер наследство мое.
Я есмь и буду! И путь мой означен -
Из чрева Марии в Иерусалим.
О, люди! Ваш плач будет щедро оплачен,
И голод любви ко мне неутолим.
Август 1999
_^_
BOARDWALK
Маленькая поэма
I.
Нельзя судить о ценности предмета
за то, что прост и объясним при этом.
Как часто форма, цвет и назначенье -
лишь результат случайного стеченья.
И, в силу беспричинности чудачеств,
природа в нем скрывает много качеств,
которых мы без должного труда,
быть может, не постигнем никогда.
Но в жизни экономя на предлогах,
Сегодня мы - подобья осьминогов,
в попытках быть в осьми местах и лицах,
осьми забот и на осьми страницах,
порой забыв, что есть один удел
у бесконечной вереницы дел,
и время - царь, и бог, и господин.
И в этом, к сожаленью, смысл один.
II.
Boardwalk - это деревянный настил
вдоль пляжных песков, лежащих без сил,
вдоль улицы с бегающими глазами
автомашин и скорбящими фонарями,
вдоль океана в нью-йоркском заливе,
спорящего в приливе-отливе
с абрисом материка-холерика,
именуемого Америка.
Утро на boardwalk'e хмуро и нежно,
ветер-младенец сопит безмятежно.
В камнях прибрежных всплеснется волна -
море вздохнуло и вновь тишина.
В небе высоком бесшумные птицы
ждут появления колесницы
старого Гелиоса, и, наконец,
плавится тусклый небесный свинец,
и возгораются туч эполеты,
и просыпаются тени предметов.
К спящим слетаются души, и вновь
к лицам домов приливает кровь
в час, когда засыпают грабители
и прочищают легкие двигатели
автобусов, пугая собак окрест
перекрестка Сёрф Авеню и Пятой Вест.
Бодрой походкой вкусивших от древа
на boardwalk восходят Адамы и Евы,
изгнанные когда-то из рая,
пороками тело и душу израня,
дышать испареньями йода и брома
очень полезными от всего, кроме
самих пороков и смутной надежды -
райские снова примерить одежды.
Жадно вдыхают ветер Атлантики
первые бегуны и романтики.
С потной земли подымаются томные
обернутые в тряпье бездомные.
Гаснут огни на фонарных столбах,
тает окружность луны в небесах.
Мрачней и острее становится тень -
над boardwalk'ом затевается день.
III.
Boardwalk скреплен миллионом гвоздей,
по шляпке на каждого из гостей -
пеших или прибывших в сабвее,
русских, латинос и макковеев.
Всё испытали соленые доски:
от кресла-каталки до спермы и соски.
Изредка в них прорастают растения
чайкам-хозяевам на удивление.
Будучи во всех отношеньях свободные,
чайки всегда почему-то голодные,
и птичий свой долг - подыматься в небо,
исполняют лишь вслед за корочкой хлеба,
что и доказывает неправоту теории
Дарвина в новейшей истории,
в которой слабейшие, как теперь водится,
получают пособия по беззаботице.
Издавна boardwalk имеет столицу -
на Кони-Айленд идут веселиться.
В парке железном царит кутерьма -
аттракционы и рыбья тюрьма,
в которой двужабрые перед двуногими
с фотоаппаратами и хот-догами,
в тесном аквариумном стакане
разыгрывают коммунизм в океане.
На Брайтоне boardwalk уже заграница -
кафе a la russe на Крещатике в Ницце,
водку здесь предпочитают виски
и оборачиваются на английский.
Здесь часто какой-нибудь бард-буревестник,
попавший в отказ за крамольные песни
сегодня поет про любовь и закат,
имея в виду Петербург и Арбат.
IV.
А вечерами на Брайтон-ривьеру
стекается люд поглазеть на премьеру
очередной серии эмигрантской пьесы,
начатой, кажется, кем-то в Одессе.
Каждый сам себе драматург и актер,
зритель и критик, гример, билетер.
Партер-авансцена садится в кафе
и роли играются здесь подшофе:
Моцарт с Сальери - партнеры по бизнесу.
Каждую пятницу, пусть хоть кровь из носу,
с женами-куклами для самоваров
смачно крушат кипяченых омаров.
Глазом, краснеющим от натуги,
вмиг отмечают жирок у подруги
и с ужасом этикетку в наряде.
Где уж тут вспомнить о яде?
Рядом с Моцартами и Сальери
сидят воспитанники Алигьери.
Закусывая шашлыком под аджику,
Орфеи разглядывают Эвридику
в деве в передничке и с подносом,
выныривающей перед самым носом
из кухни, как из преисподни,
в дразняще прозрачном исподнем.
Над следующим столиком официанты
вьются шмелями. Два секунданта
поле готовят для вечной дуэли
Гаргантюа и Пантагрюэля.
Стол живописен, как карта Москвы
с парками из салатной листвы,
кварталами блюд, площадями тарелок
и башней "Кремлевской" без стрелок.
На boardwalk слетаются души диктаторов -
генералиссимусов и императоров.
Души подсаживаются за столики
под зонтиками с пивной символикой,
и трепетно ждут августейшие зрители,
вселяясь в присутствующих посетителей,
чтобы на пике накала страстей
кто-то порадовал казнью гостей.
В кафе же на случай ЧП или драки
служат андерсеновские собаки
с глазами-чашками, мордами-блюдцами -
выглядят писаными ублюдцами,
пугая обидчиков и обиженных
мускулами на затылках стриженных.
И из уваженья к атлетике
все нынче помнят об этике.
На лавках галерки по обе стороны
Сидят пожилые синички и вороны,
нахохлившиеся, как шары пернатые,
то ли замерзшие, то ли горбатые.
Ждут, пребывая в оцепенении,
то ли пришествия, то ли затмения,
глядя на прохожие игрища
взглядом ни любящим, ни ненавидящим.
Мимо бредут воспоминанья о Сталине,
о войне, об оттепели и проталинах,
о первых женах и последних любовницах,
о тех и других - очень добрых и скромницах.
Гуляют собаки, застенчивей кроликов,
иногда оживают статуи алкоголиков
и кружатся в танце, выписывая плавные
траектории собак академика Павлова.
Гуляют мечты о счастливом билете,
внимательных и устроенных детях,
светилах-врачах и модных обновках,
о все покрывающих в жизни страховках.
Грустнеют глаза, принимая на веру
чужую удачу, в которой все в меру:
здоровье, зарплата, гениальные внуки,
зятья - мудаки и невестки - суки.
Мягко ступая, Юнги и Фрейды
обходят эскадру стоящих на рейде
скамеек с роденовскими фигурами
Психей, изогнутых под Амурами.
Так же, как и каналы Венеции,
boardwalk полезен для желез секреции
всех категорий местных влюбленных -
как не-, так и о-душевленных.
"Думать, что все мы - потомки Ноя -
антропоморфическая паранойя!" -
с внешностью беглого из СИЗО,
в толпе проповедует Ломброзо,
определяя задатки прохожих
не формой черепа, но цветом кожи
и схожестью черт, что подмечено метко,
с чертами зверей - вероятных предков.
"Смекалку заимствуем мы у макак,
патриотизм - у котов и собак.
Мадонны-подростки из-под ресниц
глядят на младенцев с ухмылкой лисиц,
и даже святые с холстов Тициана,
походят ужимками на павианов.
Если господь нас создал по "подобию",
то от чего у людей узколобие?"
V.
Над океаном, сокрытым во мгле,
небо пронзила, подобно игле,
молния, рвущая темноту
на слепоту и глухоту
глупых рыб и беспомощных птиц,
ныряющих в небо, упавшее ниц
на змей, насекомых, и прочих зверей,
у столиков, кресел, окон и дверей.
И пала вода на дощатую палубу,
заглушая скулящих жалобно
тварей, мечущихся меж бортами
с пеной у ртов и ловящих ртами
дикой толпы, потерявшей вождя,
молитву, что чудится в реве дождя.
Boardwalk качнуло гигантской волной
и оторвало от тверди земной.
VI.
Все на сегодня. Занавес-ночь.
Летним дождем все разогнаны прочь.
Влажным огнем фонарей загрустил
то ли ковчег, то ли просто настил,
то ли пустынный перрон полустанка,
где ветер катает пустые банки,
обрывки аккордов, смеха и фраз,
которые я напридумал для Вас…
июнь-август 1999
_^_
* * *
Повезите мою душу в Даун-таун.
Что музеи нынче ей, что зоопарки.
Я уже успел устать от здешних фаун
и от флоры, что скопилась в Сентрал-парке.
Покажите ей, откуда правят миром,
как живет наместник Бога в сейфах-трюмах.
Пусть увидит Уолл-стритовских вампиров
и апостолов при бабочках в костюмах.
В чаще железобетонного бамбука
поцарапайте мне душу небоскрёбом.
Эй, Свобода! Поднимите выше руку.
Пусть ваш факел обожжет глаза и нёбо.
Прокатите, если можно, мою душу
на пароме, что челночит по старинке.
Я не выбрал еще берег, что мне нужен,
этот - ясный или тот, который в дымке.
Но, боюсь, что все одно - зимой и летом.
Может, кануть в бессезонье на Мальорку.
Пусть решают Статен-Айленд и Манхеттен
сами мое местожительство в Нью-Йорке.
А пока что я живу, играю в куклы.
Иногда - наоборот, они со мною.
Видно, выпало мне обессмертить Бруклин.
Ну да Бог с ним, если Он тому виною.
Август 1999
_^_
ИЗ ДЕТСТВА
I
Отец и мать, их матери с отцами,
их сестры, братья, тетки и дядья
с детьми, родителями, женами, мужьями,
друзья, соседи, снохи и зятья
в тумане глянца смотрят в объективы,
под белый залп бенгальского огня.
Как незнакомы все и как красивы
на фотографиях эпохи "до меня".
II
Длина портьер разбужена дверями.
Из узких окон боком входит свет,
как яхта в порт, цепляясь якорями
за стулья и запыленный буфет.
Покой взрывается настенными часами,
держащими, как соску, ключ во рту.
И утро ставит чайник на плиту
и наполняет кухню голосами.
III
За стенкою соседская девчонка,
такая же рабыня, как и я,
терзает фразой комнат перепонки
из фортепьянной книги бытия.
И снова тишина. Мой брат со скрипкой
на прядь смычка наносит канифоль.
И в комнату пустую, как бемоль,
исходит звук, как стон - густой и липкий.
IV
Вверх! Мимо запахов чужой квартиры,
по лестнице, ведущей на чердак,
под мокрый шифер, под капель скозь дыры,
в изрезанный лучами полумрак.
Скольженье без дыхания по крыше,
на самый край к заборчику. Там ждет
лишь смерть на дне акации, а выше -
летит душа в погоню за дождем.
Август 1999
_^_
* * *
Душа еще не спит, и Память где-то возле,
Не то что бы в друзьях, но в комнате вдвоем.
Душа глядит в окно, а за окном промозглый,
Истошный черный ветер ломится в проем
Неплотных рам стекла, в щербины, шрамы, щели,
Под выступ кирпича, под краски волдыри.
И, в комнату войдя, шевелит край постели,
Как теребит дитя за юбку - посмотри!
А Память, не спеша, по лунным половицам,
По трепетным теням, по бликам фонарей,
Обходит по ночным очерченным границам
Округлости стола и замкнутость дверей,
Тесненых переплетов в нишах книжных полок
Угрюмое соседство в десять этажей.
А за стеной вдруг шорох тысячью иголок
Кольнет внезапно сердце, спящее уже.
В ночи кружатся сны, заглядывают в Душу.
Огромные глаза чернее пустоты.
Исчадия Души зовут ее наружу,
Туда, где жизнь страшней и дольше темноты.
Туда, где немотой охваченное пламя
Сжигает небеса, и за спиной обрыв,
Где до мечты уже дотянешься руками,
и сердце сладкой болью меряет разрыв.
Пророчица сама и матерь всех пророчеств
Встречает Память тех, кто в поисках родства,
Пришел в полночный сад бессонных одиночеств,
Предметов и надежд, опавших, как листва,
В сезон календаря без месяцев и года,
С прогнозами дождей из пепла и бумаг.
Тех, кто потом уйдет туда, где предан, продан,
Кого так сердце ждет, и кто ему же враг.
В окно вошла Луна, осыпанная мелом.
Так тихо входит смерть и терпеливо ждет,
Пока не воспарит над странным белым телом
Уставшая Душа, и Память не уйдет.
Сквозь лабиринты сна, обвалы и провалы,
Назад! Она уже садится на кровать.
Найти, вернуть себя, во что бы то ни стало,
И сердцу приказать: не спать, не спать, не спать.
Сентябрь 1999
_^_
* * *
Дождь ушел за тридевять земель,
Утирая слезы кулаками.
Вот и все. Чужими облаками
Застлана последняя постель.
Тысячестраничная душа
Вырвана из трепаной обложки.
На маяк кладбищенской сторожки,
Что вдали мерцает чуть дыша,
Сквозь туман венецианских грез
Поведет Харон за ним гондолу,
И найдет монетку валидола
За щекой - в уплату за провоз.
В той земле, где вновь сменили флаг,
Где родился и не умер некто,
Переулкам, улицам, проспектам
Положите на душу пятак.
Перекройте реку, что текла
Всеми отраженьями к надежде,
И покройте бронзовой одеждой
Некогда златые купола.
Над брусчаткой зимних площадей,
На глазах у слепнущих атлантов,
Пусть летают траурные банты
Стаями голодных голубей.
Октябрь 1999
_^_
ПРОЩАНИЕ
Я уже не помню многих дат,
не спешу за утренней газетой,
и считаю доброю приметой
повернуть на полпути назад.
Если там и ждут, то не меня,
если будут помнить, то недолго.
Все дела опять идут без толка,
если что горит, то без огня.
Мне пора. В погибель твоих глаз
я бросаю душу, как монету,
чтобы жизнь Галлеевой кометой
возвращалась мне в столетье раз.
Ты поймешь. Ну, что я говорю!
Ты вздохнешь, что есть почти прощенье,
память, грусть, досада, отомщенье
и скупой подарок сентябрю.
Сентябрь 1999
_^_
© Михаил Фельдман, 1999-2008.
© Сетевая Словесность, 1999-2008.
