астроение у Ивана Грозного было постное. Не в том смысле, что он календарные особенности русского меню исполнял и девок в подклети не беспокоил, а просто противно ему было. В жизни каждого человека бывают моменты, когда все окружающее кажется знакомым, много раз пройденным, изведанным, известным наперед. И человек вспоминает детство с конфетами "Подушечки", восторг от первых зрелищ, запахи далекой весны, и вздыхает: "Теперь такого нет!".
               И что бы не обещали нашему всезнайке, чем бы не манили, все ему скучно, все легко представляется "во мыслиях", вспоминается по прошлым разам. И вино его не веселит, и ласка не греет, и власть не бодрит. Смотрит паралитик на половецкие пляски, на гибкость, скорость, завлекательность и ворчит: "Ну, и что с того? Сейчас напляшутся, напьются, наваляются, отрубятся, и подумают, что цель достигнута... Молодежь!"...
               Вошел Федор Смирной. Доложил о текущих делах. Тоже они были кислые. Перемирие с Польшей длилось исправно, захваченные Баторием земли не партизанили, не взывали к Москве. Готовились к весеннему севу. Спор с соседями о главном имении Ивана - царском титуле, вертелся бесконечно то вокруг неприятия слова "царь", то вокруг перечня "вотчинных" городов и земель. Одни не хотели называть Ивана Смоленским, другие, наоборот, - Астраханским. Третьи опасались расширения "и иных", все им мерещилось собственное попадание в эти безъязыкие и безносые "иные".
               Пока никто из титульных знатоков-международников не возражал против "всея Сибирския земли", но это они еще о малахите, песцах, золоте не знают.
               Наконец, в докладе Смирного блеснул возбуждающий лучик. Из дворцового приказа униженно осведомлялись, повелит ли государь к празднику Светлого Воскресения очистить пристенные лабазы от битых бочек, многолетней рабочей рухляди, дырявых лодок, сгнивших деревянных лопат, ломаных телег. И куда соизволит живность перевесть?
               - Какую живность? Опять свиней развели!
               - Не гневись, государь, нету свиней, - на Масленицу доели. Изо всей живности один двуногий скот имеется. В блинную начинку не сгодился, так может, козлом отпущения поскачет?
               - А! - догадался Иван, - Курлята! Жив еще!
               Грозный воспрял. Раньше его так заводило предчувствие гражданской войны, публичного истязания, казни. Теперь и кровь не волновала царя. Ни своя, ни чужая. Тут было что-то другое.
               "Вот ведь, человек! - думал Иван, - сколь мудрено устроен, как живуч, что может претерпеть. Ничто ему не смертельно: ни раны, ни гибель близких, ни многолетняя мука!". Постепенно, рассуждая о Курляте, Иван потерял грань между калекой-колодником и самим собой. А ведь и правда, где была эта призрачная грань, чем отличался бывший князь от него, великого государя? Несчастным детством? Смертью семьи? Телесным увечьем? Надеждой на будущее? Нет. Все это было одинаковым у великого царя и ничтожного раба.
               Получалось, что по жизненной ценности, по количеству боли на фунт живого веса, по недостатку любви окружающих эти два человека были одно и то же!
               - Скажи ослабить, - пробормотал Иван, и Федя сначала потоптался недоуменно, потом выскочил в сени и заорал грозным голосом на стрелецкий караул, чтоб князя Ларион Митрича Курлятьева немедля извлекли из "ямы", поселили в дворцовый низ с кормлением, омовением, одеянием и лекарством.
               У Грозного редкостно просветлело на душе, он вышел вслед за Федором и, улыбаясь, прибавил, чтоб кормежку Курляте давали нескоромную, в церковь водили "за караулом", да и тут присматривали "недремотно".
               И что значит добрый почин! Стоило Ивану выйти на любимое свое Красное крыльцо, как тут же к подножию лестницы подскочил верховой чернец из Троицы, стек с коня на колени, и подал весть от игумена о "сибирском поезде". Монах не зря торопился, потому что и сам поезд въехал через Покровские ворота незамедлительно. Человечек воеводы Болховского выглядел не вполне живым, отмороженное в санных просторах лицо отливало могильной синевой, седая шерсть на голове спуталась с волчьим мехом шубы, глаза белели по-рыбьи и оттаяли лишь при виде царя. "Живой усопший, - мощи тленные", - подумал Иван...
               Вечером Малая дума разбирала сибирские гостинцы. Монахиня Марфа тоже была здесь. Она вполне вжилась в иноческое обличье, и теперь чувствовала себя неловко с непокрытой головой и голой шеей. Но так уж вышло, что при входе кто-то дернул ее за ворот, сорвал платок и шепнул, всовывая в ладонь деревянный поклонный крест: "Спрячь подальше, дева, эту гадость!". Теперь Марья, ошеломленная "девой", смотрела на плоскость стола, на руки царя Ивана, на деревянную, меднокованую шкатулку.
               В палате стояла гробовая, звенящая тишина. Иван осторожно приоткрыл крышку, поворошил внутри шкатулки артритным пальцем и отдернул руку.
               - Кутийка порожня! - пискнул из ларца цыплячий голос.
               - Вот же черт! - удивленно заметил кто-то невидимый с московским, знакомым выговором.
               Царь отпрянул от стола, уронил крышку шкатулки, и Марфа-Мария перекрестилась чистосердечно.                Сбоку зашипело, заплевалось, и "москвич" проворчал:
               - Все! Сидеть смирно! Сам достану.
               Крышка поднялась снова и откинулась сама собой. Из глубины коробочки выплеснулись уголки красного сафьяна или бархата, повисли наружу. И тут же прикопченый потолок над столом вспыхнул световым пятном, и из шкатулки поднялся на воздух желтоватый шарик.
               - Пожалуйте бриться! - тявкнул Мелкий с нарочитым московским акцентом. Даже тут он не удержался, испортил мистическое благоговение. Шарик шлепнулся обратно.
               - Что это? - страшно промычал Иван. Зубы его стучали.
               - Как это "что"?! Заказывал яичницу? Изволь! Кушать подано.
               Царь по-прежнему не понимал происходящего, безумные глаза его блуждали, теряли оптическую ось; один глаз пялился на голую шею ведьмы, другой нашаривал, но никак не мог ухватить Мелкого.
               - Э-то, Ва-ня, - начал по слогам диктовать МБ, - я-ич-ко Пти-цы Си-рин!
               Тут Бес перешел на подьяческую скороговорку и затараторил:
               - Это-яйцо-птицы-сирин-ты-за-ним-посылал. Вот, изволь видеть, оно самое. Маня, подтверди.
               Ведьма смиренно кивнула головой. Яйцо поднялось снова, на этот раз вместе с подстилкой.                Пролетело ковром-самолетиком с пол-аршина и приземлилось на свободном пространстве стола.
               Оно не было золотым в нашем понимании. Его пестроватая, грязноватая поверхность казалась просто желтой. Но свет вокруг расточался самый натуральный - не отраженный, не печной и не свечной.
               - Ну, и что с ним делать? - робко спросил Иван детским голосом. Он выглядел ребенком, которому подарили желанную заводную игрушку, а он не знает, куда ей ключик вставлять.
               Это было так забавно, что даже Марья улыбнулась, а МБ гвардейски заржал:
               - Хоть жарь, хоть в нафте вари! Только не чеши!
               Спросили вина. "Ренского" не оказалось, принесли Астраханское. Пока выпивали, наступила полночь, ударило малое било на митрополичьем подворье. Стали допрашивать Марью. На этот раз - без грубостей и шалостей. Собственно, слушал только МБ, он задавал уточняющие вопросы, поднимал яйцо к свече - пытался рассмотреть начинку на просвет. А Иван оцепенело сидел в кресле у кровати, грел закоченевшие кисти рук под мышками, дрожал коленями. Вскоре он стал зевать, впал в обморочную дрему и перестал понимать беседу двух остальных членов Малой думы.
               - Ну, где же, Маша, тут игла? На свет не видно.
               - Какой тебе свет, - Марья больше не удивлялась голосу Мелкого, - оно само свет пускает, как раз от иглы.
               - Так давай его кокнем!
               - Успеешь кокнуть, ты думай, что дальше делать. Царь у нас не шибко здоровый, куда ему еще иголку?
               - Как раз пора кольнуть для оживления. Ты сама его молодостью смущала, вот и протокольчик имеется. - Мелкий увлекся чтением "пытошного листа" трехлетней давности и забыл соблюдать невидимость. Марья смотрела на Беса без страха, скорее с сочувствием, с материнской симпатией - такой он был маленький, годика на четыре - лет на шесть. Мелкий щурился на кирилло-мефодиевские каракули, забавно сопел пятачком, почесывался, как шимпанзе.
               "И это - черт? Враг рода человеческого? Козленок неумытый! Ему бы колокольчик, чтоб в Москве не потерялся, чтоб не заели наши серые волки".
               Марья протянула руку и погладила Мелкого по шерстяному затылку и между рогами.
               "Куда ты попал, поросенок? Чего ты ищешь здесь? Тут и не таких ломали. Скакать бы тебе отсюда, куда глаза глядят...".
               - Скоро поскачем, Маша. - Мелкий поднял на ведьму черные, серьезные, глубокие глаза, - давай только нашего Ванечку уложим на бочок.
               Ивана раздели, завалили в постель, и Мелкий стянул с него сапоги. Испачкал белоснежную простыню.
               - Вот и смотри, кто из нас свинья, - ворчал МБ, - при красных сапогах и такую державу развалить!
               Прошло еще не известно, сколько бессмысленного времени, и золотое яйцо было разбито. По столу рассыпался мелкий песок, никакого гоголь-моголя не обнаружилось. Не было и иглы. Марья застыла грустно, но Мелкий ковырнул песок когтем и подцепил сантиметровый штырек, похожий на рыбью кость с булавочной головкой.
               - Это? - МБ подозрительно скосился на ведьму.
               - Это, - не очень уверенно ответила Марья.
               - Ну, давай по протоколу. Вали его, коли, люби. Или люби, потом коли.
               - А как без Птицы быть? Мне калики перехожие сказывали, что нужно под пенье Сирин вкалывать...
               - Пенье я тебе и сам изображу, хоть на три голоса, ты только оживи его чуть-чуть, разогрей для начала, а то некрофилия получится, - смертный грех по-вашему!
               От скорлупы уже не шло света, а тут с началом прикроватной возни и свечи погасли. В темноте, при незначительной лунной подсветке, Марьин грех и чертова работа производили нечаянный шум. Осовевшая охрана в преддверии царской спальни вздрагивала от скрипучих выкриков, падения тяжких предметов, неожиданных соловьиных трелей, каверзного козлиного голоса, как бы рассказывающего анекдоты, и сдавленного женского смеха. Потом все стихло на минуту, и вдруг страшный крик пронзил дворцовую тишину. Крик был резким, но не протяжным и захлебнулся на высокой ноте.
               - Вошла. Все! Теперь пусть спит. Одевайся, пойдем отсюда. - Это выкрикнул козлиный голос, и все стихло совершенно.
               Тут в сторожах присяга перевесила суеверный ужас, они выбили дверь и замерли на пороге.
               На кровати лежал государь. Он свернулся калачиком, руки держал под головой, подоткнутое одеяло окутывало длинные ноги. Иван Грозный счастливо улыбался, губы его шевелились во сне, и исходивший из них женский голос тихо напевал колыбельную.
               Стрельцы вывалились из спальни с божбой об отставке.
               Наутро только слепой не заметил бы перемены, приключившейся с царем. Федя Смирной, как зашел к одеванию, так и обомлел. Иоанн сидел на кровати, бодро потягивался, вдыхал полной грудью холодный воздух из открытого окна. И это - полбеды! Царь улыбнулся Феде во весь рот! О, ужас! - рот этот был заполнен неновыми, но очень приличными зубами! Уж Федор-то знал содержимое царской пасти. Ничего там хорошего не оставалось. Если бы при дворе имелось понятие о зубной щетке, то при первой же чистке половина шатких, цинготных зубов Грозного просто вымелась бы изо рта!
               Хотелось перекреститься, но руки были заняты царскими штанами. Федор опустил глаза в пол, не в силах наблюдать дьявольскую зевоту. А на полу-то, на полу! Как раз вчерашние, знакомые зубы и валяются!
               В глазах спальника потемнело, он едва отстоял одевание и побежал к переходу в Благовещенскую церковь защититься от нечистого. И правильно сделал. Дальнейшее ротозейство привело бы его к наблюдению царской лысины, стремительно зарастающей детским пушком, молодецкими кучеряшками, взрослым, седоватым волосом. Что получилось бы с Федором? Понятно, что. Инфаркт безвременный.
               Федя упал у алтаря, заголосил сдавленно. Но домолиться не дали. Вбежал дежурный отрок, сказал царскую волю - скакать на Сретенку, тащить сюда немедля давешнюю Марфу.
               Поскакал.
               В монастыре сказали, что Марфа сильно занята, отбывает строгий епитимий за ночную отлучку. Федор закричал государево дело. Игуменья побледнела, но развела руками. Марфа отдана в промысел Божий - чистит келью святой схимницы Феклы, новопреставленной. Сама-то схимница пока нетленной пребывает, но вокруг по углам навалено такого... го-о-споди! - короче, работы часов на шесть. И оторваться нельзя, Божье око недреманно пребывает в келье.
               Поскакал Федор обратно, пролепетал, что Марфа будет скоро.
               Царь озабоченно бегал по палате, как молодой, спаси Христос! Что-то бормотал, выкрикивал: "Марья! Марья!". Прислуга подумала, что царицу кличет. Побежали к Марии Нагой, сказали, что царь не в себе, и жаждет ее алчно. Нагая схватила в охапку приболевшего царевича Дмитрия, вылетела переходами через церковь Ризоположения на площадь и бочком-бочком, по стеночке добралась до двора митрополита. Скрылась от греха.
               Но Грозному не Нагая нужна была.
               То есть, нагая, но не Мария.
               Как не Мария? Мария!
               Грозный одуревшим быком сшибал столы и кресла, поставцы, ларцы, иконостасы, всякую мебельную ерунду. Захламили тут все! Не продохнешь! Царь сокрушил посохом горку с посудой, бюро с Библией, стойку с бутылками, подкосил шахматный столик. Потом бык вырвался из загона, прогрохотал на нижний этаж. Девки с визгом брызнули врассыпную. Ивану удавалось схватывать то одну, то другую, но что-то его останавливало, и жертва ускользала. Беспорядки продолжались до обеда. Кое-как удалось влить Ивану сок дербентских виноградников. Помогло. А тут и Марья подоспела.
               Иван утащил ее в опочивальню, потребовал еще вина, фруктов и прочего, звякнул засовом.
               Вчерашняя охрана подсуетилась поспорить на серебряный гривенник с новым нарядом из молодых, что в спальне нечисто. Теперь телохранители из трех смен слушали под дверью бесовские звуки.
               - Пой Сирином! - орал Иван.
               - Щяс! - отвечал козлиный фальцет, - только горло прохрюкаю! Канарейку заведи!
               Слушатели уже развернулись бежать, но запел женский голос. В колыбельной говорилось о каких-то детских играх и приметах. Другая женщина закричала не в тон и очень по-взрослому, и стрельцы остались слушать. Они выдержали еще минут десять и бежали при очередной козлиной реплике.
               - Что ты орешь, Маша? Ты ему дело говори!
               Стоны стали перемежаться заклинанием, что надо тебе, царь, молодости для, бросить суетную службу и предаться вечной любви в "горнем Ерусалиме" - на рубеже Востока и Запада - Руси и "неметчины". Уходить надо скоро, не допуская Пасхи.
               - А постеля пристойная там найдется? - сомневался царь.
               - Постеля найдется. Но непристойная, - отвечал козел.