Мемуриалки
Мемуриалки. Часть третья
Профессор Журавлев
Это был самородок.
Из всех, с кем сводила меня медицина, он один остался неразрешенной загадкой.
Я познакомился с профессором Журавлевым в первый год моей дохтурской деятельности. Он числился аллергологом и заведовал аллергологией, но было ясно, что должность его номинальная. С тем же успехом он мог заведовать любой другой терапией. Он вел себя вовсе не по-профессорски, не признавал никаких дистанций, составлял нам, зеленым, компанию в набегах на голодный буфет. В результате мы как бы и не считали его профессором, принимая сей титул условно.
При всей моей склонности к разной мистике, я не поверю, пока не пошшупаю. Треба персты вложить, тогда и поговорим. Заслугами профессора Журавлева я точно знаю, что биополе, например, существует не только в галлюцинациях. Я как-то вошел к нему в кабинет и развязно плюхнулся в кресло - мы достаточно распустились и обнаглели, чтобы вести себя непринужденно. Журавлев вошел следом и, по дороге к своему месту, не глядя, махнул в мою сторону ладонью: как бы погладил в полуметре от моего лица. И я, будучи не под гипнозом и ни о чем не предупрежденный заранее, моментально ощутил давление, что-то вроде ударной волны - не жаркое, не холодное, не бившее током. Удачнее всего будет, наверно, сравнение с отталкиванием одноименных магнитных полюсов. Вот такой штукой меня и окатило.
Если бы не этот случай, да не способность профессора Журавлева вогнать в ремиссию системную красную волчанку на 12 лет - дело невероятное - то я и не стал бы о нем вспоминать. Мало ли шизофреников! Уж я-то знаю, что много. Но против фактов не попрешь, и мне приходилось мириться с профессорскими причудами, которые шокировали всю больницу.
Поймает тебя профессор без всякого "здрасьте" на лестнице, подержит за халат, посмотрит в глаза и кивнет: "Спасибо. Ты мне очень помог". И полетит дальше, уже забыв про тебя.
Или придет в ординаторскую к нам, в гости. Приплясывает, на заведующую позыркивает (не на ту, про которую я книжку писал, эта была помоложе, да на голову ничего, не такая больная). Наговорит бессвязной чепухи на десять душевнобольных ртов, а потом выскочит в коридор и давится там от смеха, потирает ладони: "Поёб! Поёб! Как она мне помогла! "
И убегает куда-то.
В собеседнике ему все было важно, начиная с имени. Именами он бредил, анализировал их экстрасенсорным анализом, пробовал на зуб, разбирал по фонетическим составляющим, подыскивал смысл для каждой буквы. По нему выходило, что я, например, являюсь Дамским Защитником, но защитником очень свирепым, с вострым мечом, которым, если я угадываю в собеседнице суку, немедленно отсекаю ее астральную сучью часть. Но в целом я женский угодник, покровитель якобы слабого пола. Он попытался и фамилию мою проанализировать, но я ему рассказал, что в девятнадцатом веке деды мои носили другую фамилию: Егоров. И эту фамилию заменили на нынешнюю распоряжением школьного учителя - была, оказывается, в те времена у педагогов такая власть. Мой далекий предок казался очень усидчивым и смирным, вот и стал Смирнов. А так я Егоров. Но профессора Журавлева это не смутило, он сразу нашелся: "Ага! Так ты, получается, присмиренный Егорий! "
Невозможно было предугадать, где нарвешься на его гнев, а где - на похвалу. Привычную логику Журавлев презирал.
Я проработал с ним год, потом меня сослали в Петродворец, знакомиться со спецификой человеческой души напрямую, без посредников - в поликлинику.
Через восемь лет я навестил свою старую больницу: зашел в гости.
Профессор Журавлев, как и в старые добрые времена, катился куда-то с лестницы. Он поймал меня, не особенно интересуясь, где я был все эти годы. Заглянул в глаза, сказал, что я являюсь Отцом Ста Миллионов Детей, и побежал по своим делам.
Я очень благодарен профессору Журавлеву. Не махни он тогда рукой, еще неизвестно, как бы оно все обернулось.
Город Солнца
На большом пустыре, что раскинулся между улицей Композиторов и Выборгским шоссе, строят утопический Город Солнца.
Этот пустырь давно напрашивался.
Там и стояло-то всего несколько слабоумных избушек, да тесть мой, бывало, выгуливал девственного пса Мишу, которому при общем невиданном либерализме строго-настрого запрещалось совокупляться с себе и другим подобными. Поэтому Миша кончил плохо, прямо себе в череп; перебродившее семя ударило ему в мозг и обернулось опухолью, от чего его бедная голова страшно раздулась, глаза выкатились - в общем, ужасное зрелище.
Выгуливать стало некого.
После длительной астральной и закулисной возни избушки тоже пропали все - кроме одной. Там жила упрямая бабка, с которой все шло наперекосяк: то ли предложенные хоромы не нравились, то ли с печи не удавалось согнать.
Бабуле узнать бы сначала, что тут построят, а потом уже гоношиться.
Просто так же название никто не даст! Город Солнца - он и есть Город Солнца. Горячее место. Упал от Солнца солнечный зайчик, прямо на бабушкину избушку, и та занялась.
Потому что жить в Городе Солнца можно только при наличии задокументированной солнцеподобности.
Солнечный зайчик, преображаясь в лазерный луч, разил бабулю раза четыре. Или пять, не хуже меча Дарта Вейдера. Короче говоря, избушка горела часто.
И вот все уладилось. Бог Ра уже прикидывает, в какие квартиры ему поселить свою песьеголовую команду.
Детские игры
С детьми надо держаться аккуратно.
Не вернуть тех времен, когда дети, получив на то соизволение гувернера, раскланивались с папa; папa же, не снявши халат, выползал из многозначительного кабинета и благодушно требовал обращаться к себе на "вы".
С детьми бывает просто опасно.
На днях моя жена вернулась домой и повела обычный супружеский разговор. Мол, ехала в маршрутке, а там - реклама чего-то под именем "Гениальная простота". И ей стало мерещиться страшное: добавила, говорит, букву "т".
Семилетний ребенок тут же, безо всякого "вы", утвердительным тоном подсказывает: "генитальная".
Теперь мы ждем, где это выплывет. С ними не знаешь, откуда будет беда. Я сам, когда мне было года два, чуть не подвел мою маменьку под монастырь. Тогда Хруща еще совсем недавно турнули, все его хорошо помнили. И я запомнил, потому что он Архетип; у нас дома полным-полно было старых "Огоньков" с его огородным черепом. А стоило мне увидеть в троллейбусе лысого человека, как я закричал, разумеется, во всю глотку: "Никита! Никита настоящий! "
И в шумные игры с ними опасно играть. Я, помнится, согласился изображать карусель под "рокабилли" в исполнении Stray Cats. И страху же натерпелся! Чуть руки не отвалились. Кружился до всепредметного скакания и все-то думал об одном человеке, который ко мне на прием явился, очень давно.
"Я, - говорит, - запахов не чувствую".
Черт его знает, почему он их не чувствует. Человек же не собака! Я отправил его просвечивать череп. Оказалось, что не зря! Трещина височной кости! Даже уже перелом!
Я взялся за мужика всерьез и начал пытать, что да как. Тот таращил глаза и пожимал плечами: не знаю, не участвовал, не привлекался, голова не болит и вообще все нормально.
Пока не вспомнил, что возился с лапочкой-дочкой, и та его приложила виском об стенку, ковром смягченную.
Матрица
Сложилось так, что меня отрубили от Интернета.
И вышла Матрица.
На следующий день эта Матрица повернулась ко мне новым недружественным боком.
Утром, не разлепивши глаз, я отправился чистить зубы. И отшатнулся от выплюнутого: оно было кроваво-ржавым. Я сразу подумал о кариесе, цинге, легочной форме туберкулеза, раке гортани и общем загнивании, которому давно пора быть.
Но если кто и загнил, так это кран. Из него сочилась коричневая струйка. Потом перестала.
Телефон, однако, пока работал. Он ответил мне, что в подвале прорвало трубу, и кто-то уже отсасывает воду. Следующая фраза убила всякую надежду: "ПОТОМ БУДЕМ ДЕЛАТЬ".
Я взял коромысло и пошел за большой банкой "Росинки". Обошел вокруг дома. В подвале ровно журчали ручьи. Я принюхался: пахло весной; прислушался: никто не чавкал там, и никто не хлюпал, а значит - не сосал и не будет делать потом.
Никаких признаков водопроводной жизни я не заметил. Белый двор был пуст и мертв. И я стоял один, беспомощный.
Сосуны
Ночью отключили воду.
И обещали сосать.
В десять утра не сосали.
И в час не сосали.
В смысле, не сосали водопроводчики, а все остальные сосали все, до чего удавалось дотянуться.
Я снова взял коромысло и отправился за очередной дозой "Росинки". По дороге заглянул в подвал, где уже получилось скромное - под стать жильцам - миссисипи. И даже навигация открылась: плавало много чего - папиросы, слюни, тела.
Озаботившись близким паводком, я вошел в ЖАКТ.
- Ну, и что дальше? - сказали мне бесцветным голосом.
Выяснилось, что сосать сегодня никак невозможно, потому что не приедет же машина прямо сегодня сосать, это же понимать надо, а приедет она только завтра, рано утром, и будет сосать усердно и досыта.
Разлив миссисипи явился для водопроводных супервизоров новостью. Родилась идея перекрыть стояк.
Оказалось, что воду-то хоть и отключили, но не ту, хотя и правильно, а течет, образуя миссисипи, совсем другая, не страшная, которую можно не отключать, но раз мне так хочется, то и ее отключат.
Тут как раз явились отключатели, отливавшие зеленым. Выяснилось, что они слыхом не слыхивали ни о какой аварии.
Я пригрозил инопланетянам газетой "Час Пик".
- Быстро на объект! - зашипела супервизорша.
- Ну, - кивнули инопланетяне. Они не возражали.
И мы пошли на объект. Оказалось, что он у нас общий: магазин. Я купил "Росинку", а они - кое-что другое.
- Большую! Большую мне! - сказал я продавщице. - У нас воды нет.
- У кого воды нет? - заволновалась та. - У вас дома?
- Ни у кого нет, - объяснил я. - Есть только в подвале.
- Го, го, го! - захохотали водопроводчики, прихватывая с прилавка покупку. - Го, го, го!
Аквариум
Абстрактная идея Аквариума занимала меня с детства.
Я рассматривал дореволюционную энциклопедию с херами-ятями, где стояла восхитительная цветная вклейка. На ней были собраны все до единого обитатели морского дня, которые, приведись им встретиться вместе на самом деле, сожрали бы друг дружку моментально, не давая случайному водолазу полюбоваться своими подводными наворотами. Мне больше всего нравились Асцидия и Голотурия, и я спрашивал у маменьки, кем из двоих ей больше хочется быть.
Асцидию я не помню, а Голотурия была похожа на шипастую дубину, зловеще застывшую в придонном песке.
Все это было крайне занимательно, чего нельзя сказать о реальном Аквариуме. Он у меня был, и я не слишком о нем заботился. На гуппи, скалярий и меченосцев я поглядывал косо и подозрительно. Они исправно дохли, пожирали товарищей и немножко живородили. Потом подрос кот, и рыбам приехал край. Кот становился на задние лапы, запускал в воду лапу по самый плечевой сустав и начинал шуровать. Я ему не очень мешал, потому что уже тогда проникался идеями кармы и фатума.
Потом я подарил Аквариум кабинету биологии. Думаю, что судьба его оказалась незавидной. У меня был в школе приятель, который пил чернила, ел мел и жрал живых аквариумных рыбок. Зарабатывал себе очки, стало быть, пиарился. Прошлых рыбок он всех сожрал. И новых, наверное, сожрал.
Праздничный Мемуар
Если я ничего не путаю, в 1984 году я решил отпраздновать 23 февраля.
Тут, собственно говоря, и вспоминать-то нечего - дебош он дебош и есть, один из бесчисленных. Но тогда был единственный случай, когда мы натешились в ресторане, да нам еще за это заплатили денег, и не кто-нибудь, а халдей.
Мы, без одиннадцати минут офицеры, выпили бутылку водки и пошли в ресторан "Балтика". Там была длинная очередь, но мы, повторяю, уже выпили бутылку водки, и потому в очереди стоять не стали, а сразу сели за столик. И стали диктовать оттуда, веля принести новую водку и, черт с вами, салат. Угостившись из графина до дна его и оставив салат на потом, мы отправились танцевать под песню за тех, кто в море. Мы учились на военно-морской кафедре, и нам казалось, что эта песня про нас. Там же мы познакомились с женщинами, которые явились поздравить героических мужчин со светлым праздником через то, что готовы были вместить их подправленную алкоголем генетическую информацию. Мы решили приберечь этих простых русских женщин с крынками на десерт и пошли назад к столику. Там, оказалось, уже произошла драка. Наш столик повалили, растоптали беззащитный салат и теперь пинали графин, уже давно пустой нашими стараниями.
Тут же подсуетился халдей, который стал требовать с нас денег за разбитое и растоптанное.
Мы ответили ему, что даже не успели попробовать его деликатесов. Мы показали ему двадцать пять рублей и сказали, что он их получит, если принесет нам еще. А сдачу пусть даст прямо сейчас.
Одурманенный собственным хлебосольством лакей вытаращился на гипнотическую бумажку, отсчитал нам заранее сдачу и удалился в салатную.
Мы решили, что сдачу делить лучше не здесь, а на улице, спустились в гардероб, и, после крайне тревожной заминки с номерком, ушли.
Кружка
У меня дома есть увесистая пивная кружка с откушенным краем. Она мне досталась от деда жены. Судя по прежнему владельцу, это заслуженная, повидавшая виды Вещь. Вероятно, ее вынесли за щекой из зеленогорской пивной под неофициальным названием "Черный Кот", которую, как и все прочие интересные места, покойный дед именовал "буфетом".
"Постоял у буфета" - так он любил выражаться. И еще на многое говорил "О как". Сдержанно. Например, когда кому-нибудь давали в глаз.
Из этой кружки я теперь регулярно пью гепатитную воду из-под крана и только здоровее делаюсь.
Она меня выручала в лихое время, когда из всех пивных ларьков и шалманов куда-то пропали кружки, сменившись полулитровыми баночками. Эти баночки я недолюбливал из-за резьбы. В бороздках скапливалось то же пиво, которое круговращалось и практически неизмененным выделялось из высосавших его гурманов. Оно подсыхало, мешаясь с рыбными чешуйками, и смачивалось слюной для пущей легкости заглатывания.
Все это я не любил. Поэтому клал кружку в мешочек и отправлялся освежиться.
Однажды это чуть не стоило мне жизни.
Я пришел в один зал, где висел здоровый плакат с от руки нарисованным котом Леопольдом, который предупреждал: Ребята! Давайте правильно наливать пиво.
Чуть пониже шла огромная надпись: Граждане посетители! От вашего поведения зависит СУЩЕСТВОВАНИЕ пивного зала!
Я вынул кружку и торжествующе выпил из нее, победно взирая на повальную баночную безвкусицу. Потом, допив, уложил кружку в мешок. Тут-то на меня и накинулся кот Леопольд, которого озвучивала румяная горилла промежуточного пола:
- Кружку! Кружку ложи на место! Верни кружку! Держите его, он ворует кружку!
Она прекратила наполнять баночки и высунулась из окошка, заполнив его всё.
Я, пятясь, отступал к выходу и лепетал про дедушкино наследство. Наконец, побежал.
"Нас не догонят! " - вот какой был у меня девиз в те далекие времена. Теперь народ измельчал. Теперь его подхватили какие-то мокрощелки, которых я в том зале никогда и не видел, цена им три рубля.
Григорьевич
Меня всегда пугают именные питейные заведения.
Вот, например, на Садовой есть рюмочная "У Григорьевича".
Раньше бы этому Григорьевичу дали по ушам. Все было анонимно: Котлетная, Пельменная, Стаканная. И чувствовалась за всеми этими оплотами и приютами сонная Сила - аморфная, безымянная и бесконечная. Она была как море: ныряешь - и выныриваешь, хапаешь воздух, и снова ныряешь, в нее же. И серый горизонт.
А теперь появился Григорьевич.
Нет, между прочим, никаких сомнений в его реальном существовании. Скорее всего, это подлинное отчество хозяина. Реальный Григорьевич не спит, не ест и не пьет, он видеть не может оскаленных посетителей, которых ему удается осчастливить. Он озабочен налогами да бандитами.
Зато умозрительный Григорьевич становится фигурой собирательной. Он нечто намного большее, он слово с Большой Буквы. Хлебосольный Григорьевич образует отдельную метафизическую категорию. Он, не к ночи будь помянут, терзает покинутых жен, им пугают детей. Он караулит их кормильцев, притаившись, невидимый, под неоновой рюмкой. И после, угостившись на брудершафт с этими кормильцами, потирает свои волосатые лапы и медленно превращается в абстракцию.
Сад приутюженных тропок
Символом нынешних перемен для меня выступает ближайший парк - скромный оазис в промышленном окружении, носящий имечко не из святцев: "Памяти Жертв 9 Января".
Хороший был парк.
Я смутно припоминаю, что в нем была даже каруселя, на которой я ездил, а пруд был сравнительно чистый, с проволочной оградой, о которую я в пятилетнем возрасте разодрал себе горло, пытаясь прорваться за какой-то дубиной.
Ну, каруселю Советская Власть, измученная гонкой вооружений, не потянула. Это была роскошь.
Еще она не потянула сортир и летнюю эстраду. Но на качели, если их не красить и не чинить, хватало.
А потом все развалилось, и парк в том числе. Правда, даже в условиях начального капиталистического безобразия он сохранял известную прелесть. Эстрада заросла буйной зеленью и сделалась вполне живописной. Спортивных лесенок и колец нам с дочкой было достаточно, чтобы силой воображения преобразовать их в метро и путешествовать в разные волшебные места. В пруду, глубиною полметра, купались собаки вместе с порядком уже мутировавшими хозяевами. Укромные алкогольные уголки превращались в мужские клубы с допуском избранных дам.
Но вот начались изменения. В парк приехали многочисленные строительные вагончики, тракторы, бульдозеры и прочая рабочая сила. Пруд почистили, устроили лесенки, чтобы удобнее было пакостить, и его, разумеется, загадили моментально.
Полувековые деревья перепилили на дрова за нескромность. Вернули убогий бюстик Васи Алексеева, которого свергли в запале, и недовольные начертали, помнится, на осиротевшем постаменте: "дермократы, будьте вы прокляты". Бюстик революционной шпаны вернулся, отлитый заново, с особенно гадкими, сглаженными чертами. Надпись еще видна: ее не слишком затирали, соблюдая плюрализм и всенародное примирение.
Снесли кольца с лесенками, убрали качели. Посулили построить много хорошего для детей - ну, не помню уже, что им нужно: казино там, бар, и вообще сказочный мир. Не построили.
Раскатали дорожки, понаделали низких оградок, проехались катком по алкогольному гайд-парку, долбанули железной грушей по зданию администрации, проделавши там дыру в три человеческих роста, и уехали.
Теперь в нашем парке все гладко, ровно. Воет ветер. Пустынно и очень прилично, всюду вежливые газоны. Входишь и идешь, не задерживаясь. Быстро проходишь по вылизанным дорожкам. Выходишь на три буквы, повинуясь незримому указателю.
Тянитолкай
Было дело, мне попалась милая карикатура. Сидят на скамейке бабушки, а мимо идут детки. Бабушки показывают на деток, а детки - на бабушек. И все говорят: "Это наше будущее".
Как это верно.
Смещаются акценты, развивается мышление.
Я рос общительным ребенком (поначалу).
Любил бабулек всяких.
Однажды, когда я учился в первом классе, мне дали задание придумать десять задач на вычитание. Было десять яблок, взяли одно, осталось девять. Было девять груш, взяли одну, осталось восемь. На цифре семь я сломался.
Сидел и тоскливо глядел в окно, на скамейку, где грелись бабушки. Потом написал: во дворе сидело семь старушек. Одну старушку увезли. Осталось шесть.
Если во дворе никого подходящего не было, а я гулял, то приходилось прибиваться к этим старушкам. Я это делал охотно, у меня была похожая на них прабабушка, которая часами выслушивала мои разглагольствования. Я ей сказки рассказывал - свои и про Айболита.
Так что, понятно, я стал рассказывать про Айболита и тем, на скамейке. Стою в коротких штанишках, размахиваю руками - захлебываюсь! Дошел до Тянитолкая. Они смеются! Одна подается ко мне и шепчет в ухо поганым беззубым ртом: "Ну, а говняшки-то, говняшки откуда у него выкатываются? "
Зачистка и утечка мозгов
Вот какой был однажды скандал.
В одном конструкторском бюро любили зачищать электроды.
Для этого, как всем известно, существует очень вкусная жидкость.
Настало утро, когда начальник КБ не выдержал и всех предупредил: он якобы плеснул туда бесцветной отравой, чтобы положить зачистке конец. Так что если чего случится, то его хата с краю.
Нашелся смельчак, которому с отравой жидкость показалась даже вкуснее. Ничего особенного не произошло, но с работы пришлось уйти, да еще, представьте, лечиться. Несколько лет.
И вот он в очередной раз поступил в мою незабываемою больницу. Правда, не ко мне, а к моему товарищу - доктору С., если кто знает по основной хронике.
И доктор С. послал его к физиотерапевтихе, чтобы та ему выписала грязи и сон. И еще горный воздух, который не знаю, откуда на тамошних болотах брали.
Так вот инженер пропал минут на сорок. Доктор С. пошел узнать, в чем дело. Заходит в кабинет и видит: докторша втиснулась в спинку стула и сидит, белее белого. Пальцы сведены писчим спазмом, лицо расползается. Пациент же стоит, небрежно прислонившись к косяку, и с некоторой надменностью разглагольствует. Доктор С. сгреб его за шиворот и выволок, едва тот успел докончить фразу:
-... и вообще, я должен вам признаться, что являюсь участником всемирного комитета "Сексуальное Лицо Инквизиции".
Милиционер
Однажды я познакомился с Добрым Милиционером. Во всяком случае, он относился к породе людей - ну, не совсем современных, конечно, водились же некогда какие-то неандертальцы, синантропы, так вот он из них был. Не из числа, короче, горилл и гиббонов.
Мне было семнадцать лет, мы с приятелем выпили пива в скверике. Вышли под арку, на улицу, и тут меня цап! Поймал Милиционер. Он был молод и строг. Помимо пива, я не знал за собой никакой вины и пошел с ним, сильно подавленный. Приятель мой убежал. Он бежал по-особенному: медленно, но очень длинными прыжками, и поминутно оглядывался, потому что ему и убежать хотелось, и узнать, что со мной делают.
Милиционер завел меня в опорный пункт, надеясь, что там-то я, под впечатлением от увиденного, сознаюсь во всем. События, царившие внутри, я наблюдал впервые в жизни и стоял с разинутым ртом. Милиционер потоптался и, не дождавшись явки с повинной, вывел меня на воздух. Там он добродушно сказал мне:
- Знаешь, мне тут скучно ходить одному, так вот чтобы тебя не забирать, давай ты со мной немножко погуляешь!
Я сдержанно согласился. И мы с ним гуляли четыре часа - по Тверской, по Суворовскому проспекту, по улице Бонч-Бруевича, возле Смольного в одноименном саду. Милиционер не умолкал. Он рассказывал мне историю за историей про какого-то Колю-Колокольчика, которого, пьяного, провожали в армию. Иногда он прерывал рассказ, внимательно смотрел на меня и грозил пальцем со словами:
- А все-таки я чувствую, что за тобой что-то водится!
Часов в одиннадцать вечера он меня отпустил. Мы прямо-таки подружились. Пригласил зайти в милицейское общежитие, но я поостерегся. Надо мной висел зачет по анатомии, а поведение животных - большей частью, глистов - я уже сдал.
Все последующие милиционеры, с которыми меня пересекало, были болотными гадами.
Помню, они приняли меня в свои объятия, едва я вывалился из троллейбуса возле метро. Я еще и сделать-то ничего не успел, чтоб арестовывать. Завели в свою комнатку, велели поприседать с растопыренными пальцами. Но тут ввалилась целая куча вооруженных и возбужденных горилл, которые волокли леньку пантелеева; тот, получивший четыре пули в голову, сулил милиционерам нечеловеческие мучения в самом ближайшем будущем. "Иди на хер отсюда! " - сказали мне.
Палас
Иногда у нас в больнице образовывалось производственное собрание.
В маленькую комнату набивались сестры, отягощались сестрой-хозяйкой, да еще прихватывали меня, если успевали изловить.
Казначейша - оборотистая сестрица с товарно-денежными интересами - отчитывалась, сколько куплено мыла и наволочек.
Специально выбранный Секретарь все это записывал. Секретарями бывали сестры помоложе, еще не разучившиеся красиво писать. Они сразу становились немного серьезнее, чем обычно.
На вкусное оставляли вопросы, касавшиеся обустройства кабинета Заведующей.
Бывало, что в отделении заводились лишние деньги (карманные, халатные, неучтенные). Казначейша вечно вынимала их из разных мест. И вот решали, что купить: Штору или Палас.
- Палас! Давайте купим Палас! - глаза казначейши горели. - Я тут видела Палас! ...
Я сидел, закрыв лицо ладонью. Наконец, не выдерживал и спрашивал:
- Ну зачем нам Палас? Ведь мы же на работе, мы не дома... На кой черт нам сдался Палас?
Казначейша чуть поперхивалась и набирала воздух в мясомолочную областную грудь. Сестра-хозяйка округляла глаза и шептала, нажимая на букву "о", испуганные слова про Заведующую, от каких сразу веяло чем-то отлично знакомым, из пьес Александра Островского:
- А она бОгатство любит! ...
Люкс
Начитанный и грамотный человек нигде не пропадет.
Если какой грамотей закономерно угодит под нары, то и там ему светит завидная карьера. Глядь - а он уже лежит у кого-то под татуированным боком, романы тискает, развлекает. Потом еще бумагу какую напишет адвокату, или письмо Тосе Жоховой на деревню, чтобы не слишком там без коханого блядовала. Выстраивается очередь, все его уважают, зовут Профессором. А там уж и срок весь вышел, назначенный за спекуляцию марками.
Вот и я не пропадал, в больнице-то.
Мне тоже поручали составлять разные бумаги, потому что сами слогом не владели, а за мной, когда надо было, признавали умеренные литературные способности.
Как-то раз затеяли тяжбу с бытовым магазином. В магазине на какие-то шальные деньги был куплен маленький телевизор, чтобы поставить его в палату Люкс. Люкса в палате было столько, что дыхание перехватывало. А с телевизором сделалось вообще ни в сказке сказать. Это ж еще и психотерапия! Лежит себе больной со сломанной шеей, ниже которой у него ничего не работает, и смотрит на телевизор. И кажется ему, что они, если напрячься фантазией, товарищи по несчастью: у него говорящая голова без ничего, и у того, между прочим, тоже говорящая голова, только квадратная, но этим-то фантазию не смутишь, эка невидаль.
Но телевизор сломался, не затруднившись даже новости показать.
В него заполз таракан.
Казначейша нашего отделения взяла телевизор под мышку и понесла к продавателям. С претензией: вы, дескать, нам продали телевизор с готовым тараканом в жизненно важном узле. Но там, не будь дураки, ответили, что знать ничего не знают, а таракан в телевизоре, наш, с отделения, поэтому отвечать за него никто в их образцовом магазине не будет. Напрасно казначейша доказывала, что только вчера приходили с фукалкой и все полили, какие могут быть тараканы! Про фукалку в магазине слушали так, словно им рассказывали про тарелку, летающую на голом энтузиазме.
Поэтому пробил мой час. Мне сказали написать бумагу с грамотным обоснованием таракана. Для справки выдали черновик, который сочинили в бельевой комнате: это был страшный документ, уместившийся в пять с половиной строк. Ничего подобного мне больше не приходилось держать в руках.
И я старался! Ведь я был лагерный романист. Зачеркнул "а", написал "о"; рассказал ошарашенной публике про запятую, нашвырял угроз, выкинул обороты вроде "она мне сказала что не буду" и дал всем расписаться по очереди.
Колеса правосудия медленно провернулись, и тяжба поехала. Я успел уволиться, а с тараканом еще было неясно.
Олл Райт
Из монолога моей бывшей Заведующей (ныне лежит в сумасшедшем доме), который не попал в основную хронику "Под крестом и полумесяцем".
- Вы что же думаете - у нас иностранцы никогда не лечились?
(Я ничего не думаю. )
- У нас был один иностранец, американец. У него была травма шейного отдела позвоночника. Том его звали. Сначала он все нос воротил, все ему не нравилось. Ему отдельную палату выделили, все... преклонялись перед ним. Но ничего! И что же вы думаете? Я-то английский язык хорошо знаю. Войду к нему в палату и спрошу: ну, как себя чувствуешь? Он хмурится, но уже, гляжу, не такой, как сначала. А я ему: Олл Райт! И все в порядке.
Выход из тупика
Как подумаешь, сколького мы лишились за эволюцию, так начинает душить жаба. Хорошо бы генетикам вмешаться. Не нужно создавать никаких роботов, и никакой сверхчеловек тоже не нужен. Все уже есть! Наши зародыши стремительно проносятся мимо живописных станций под названиями "Червяк", "Рыба" и "Прочие Гады". И негде преклонить голову. А вот бы сойти, да поднабраться полезного - глядишь, и получится абсолютная неуязвимость, помноженная на долгожительство.
Новые гены вживлять не придется, достаточно избирательно реанимировать старые. И взять все самое хорошее.
От вирусов - непостоянство фигуры.
От амебы - пластичность.
От губок - губы.
От рыбы - жабры.
От таракана - мозги.
От ящерицы - регенерацию.
От птицы - клюв. И, черт с ними, крылья.
От слона - яйца.
От медведя - анабиоз.
Чудо, что получится. Самое классное надо взять, конечно, от лягушек. В медицинском институте этому не учили, но я вроде читал, что самец у них здорово как размножается: залез в купальню и прыснул там под себя, а все вокруг уже беременные. Ни тебе цветов, ни стихов на ушко.
Войдет такой субъект, всем вышеназванным оснащенный, в метро и, допустим, покашляет. И пожалуйста: весь вагон ждет головастиков.
Если он еще и маньяк, то хрен такого поймаешь.
Резонанс
Любому ребенку с яслей известно, что между патологоанатомом и трупом устанавливается особая связь. Они общаются. Я не думаю, что доктор (? не уверен) общается с душой, потому что душа уже улетела. И также не думаю, что он общается с мертвым телом, потому что бессмысленно. Скорее всего, он обращается к остаточной жизни, которая сохраняется в ногтях и волосах, покидая их в последнюю очередь. Он как бы слизывает эту жизнь, словно капельку героина с кончика иглы.
Это общение происходит без слов. Оно заметно по особому взгляду и размеренной мимике.
Однажды я видел, как в судебно-медицинский морг привезли двухнедельный труп цвета малевического квадрата и такой же загадочный. Он был лысый. Глаза были выпучены, рот свернут в приоткрытую удивленную дудочку.
Доктор взял циркулярную пилу для черепа и на секунду завис над ним. Он перешел к нему без паузы, на вдохе, а выдыхал еще у предыдущего стола, где только что закончил работу. Доктор чуть сдвинул брови и тоже вытянул губы в трубочку. "Ну, ты какой, - говорило его лицо. - Ну, что же... " Следя за ним, я понял, что он копирует выражение лица клиента, настраивается с ним в резонанс.
"И даже тобой, таким хорошим, я сейчас займусь, - читалось в лице доктора. - Я оценю твою особенность синхронизацией наших ротовых трубочек".
Все, несмотря на маски, отшатнулись, когда состоялся разрез. Из черепа вылилось нажитое: даты, люди, среднее образование, первый поцелуй.
Начинка сменилась. В череп засунули нижнее белье усопшего. Натянули обратно лицо, которое содрали, словно колбасную шкурку. Поиграли ножом. Пошли дальше.
Наложение щипцов
Больница, в которой я служил Отечеству, была горазда на разные штуки. Эта ее особенность обеспечивалась продвинутым кадровым составом.
Кадры, как известно, решают все - кому жить, кому помереть.
В феодальную больничную вотчину попал, по несчастному стечению градостроительных обстоятельств, родильный дом. Он стоял на отшибе, вечно пустовал, и о нем вспоминали редко.
Но пришлось вспомнить.
В одну прекрасную, но холодную зиму туда привезли мою знакомую, о чем я узнал только после того, как ничего нельзя было поправить. Знакомая-то хорошая, жалко, такая немного тургеневская барышня.
Ну, родить-то она как-то ухитрилась, несмотря на оказанные услуги.
Зато потом новорожденного окружили заботой.
В палате новорожденных было сильно холодно, и дежурная акушерка встревожилась. Ее огромное сердце было так велико, что для мозга, не считая нижних отделов спинного, места уже не осталось. Она решила согреть малышей. Это благородное намерение она реализовала при помощи щипцов для завивки. Подложила поближе, чтобы теплее было. О дальнейшем ожоге шеи и головы, которым и было-то два часа от роду, она сообщила только утром, на конференции.
В городскую реанимацию за 40 километров малютку доставили только к обеду.
На следующий день в больнице срочно собрался Совет Безопасности. Издали приказ 227: ни шагу назад. Было решено молчать и стоять на смерть. А роддом вообще закрыть на хер. Одно расстройство с ним.
Малютка выжила, заработав колоссальный рубец.
Больнице выставили иск на двести тыщ, но руководство нарядилось в белые и рваные одежды. Оно завело нечто вроде "люди добри, поможите пожалуста, сами-то мы местные". Короче, денег в больнице не нашлось, что, между прочим, было правдой, потому что потом, как я узнал, кассиршу и бухгалтершу обвинили в хищении именно той суммы, которую прочили малютке.
Правда, больница клялась обеспечить бесплатное лечение на всю оставшуюся жизнь, но это не проканало, потому что все умные и всё понимают. Всем было ясно, что лечение, как и сама жизнь, при таком подходе не затянется.
Недавно мне рассказали, что суд завершился. Безжалостное правосудие выкусило из больницы тридцать тыщ рублей.
Плюс бесплатное лечение.
Малютке благополучно сделали вторую косметическую операцию. Обошлось в шесть тыщ карманных без чека, за "очень дорогой шовный материал".
Пособие по руководству для неимущих
Однажды меня позвали на мероприятие под названием "Как по-легкому срубить деньги в Сети". Это неинтересно. Я и слушать не стал.
Я могу рассказать про очень модный нынче способ срубить деньги в Реале. Все, что вам потребуется - желание и время.
Вы приходите в больницу и говорите, что ударились головой. Вы смотрите сущим бараном и не понимаете, чего от вас хотят, как будто не сами явились, а были доставлены, и вас раздражают идиотские вопросы. Вас спрашивают:
- Вам очень больно?
Вы смеетесь, как петросян: это ж кость!
- Вас тошнило?
- Две недели назад, утром в понедельник.
- Вы потеряли сознание?
- Вы, доктор, сами с ума сошли такое говорить.
Короче говоря, вас отпускают с миром и дают бумажку: ушиб головы. Вечером вы принимаете несвежий вид и отправляетесь в другую больницу. Вы обеспокоены и напуганы. Вы рассказываете, разумеется, что ударились головой.
- Вам очень больно?
- Не то слово.
- Вас тошнило?
- Восемь раз и еще вытошнит, пока я на вас гляжу.
- Вы потеряли сознание?
- Я в него и не приходил, как Веничка Ерофеев.
Вам выписывают сотрясение мозга и кладут в палату, под наблюдение. Через три дня вы покидаете эту больницу с железным документом и замечательным настроением. Идете и подаете в суд на первую. Просите 10 тысяч долларов и моральную компенсацию в форме орального секса с участием главврача.
За то, что там не поняли вашего Сотрясения.
Дело в том, что этот удобный диагноз ставится на основании жалоб. Молоточком ничего не видно. И рентгеном не видно. И анализом мочи из пальца (где-то был такой бланк) не видно. Кое-какие признаки, конечно, есть, но все это чушь.
В больничке, где я трудился, таких дел стало много, и главный врач уже натер себе рот.
Сам-то я всегда действовал осторожно. Я никогда не писал про ушиб головы. Я всегда писал: Сотрясение. И отпускал под подписку о невыезде. Однажды мне даже угрожали по телефону, как в кино: требовали отменить Сотрясение, а то кого-то там хотели посадить. Стреляли в спину, сыпали в водку мышьяк, пускали в форточку ракету-стингер. Ну, меня не согнешь.
Альтернатива
Вспоминаю лето. Давнее.
Пошли мы однажды с дочкой, два годика ей было, погулять. И увидели коз, а ребенок козу тогда еще не знал. Мы и поспешили за ними, а тут гроза. Мы еле успели спрятаться под навес магазина и долго там торчали. Дочка пила лимонад, я пиво, и все было хорошо.
Оказалось, однако, что дома страшно переволновались. Куда они, дескать, запропастились - не напился ли этот гад пьяным, не потерял ли ребенка. Подходим к даче, а там уже отчим мой мечется, собирается в спасательную экспедицию, да жена стоит заплаканная.
Дальше у меня с отчимом состоялся пояснительный разговор:
- Где вы были?
- Там козы были, мы и пошли!
- А если бы там бляди были, вы бы тоже пошли?
Чужой среди своих
Иногда люди сходят с ума так, что почти здоровы. Видно, что они хотят чем-то поделиться с миром, на что-то пожаловаться, о чем-то рассказать, но им либо не хватает выразительных средств, либо они этими средствами неправильно пользуются.
Постоянно кажется, что вот еще самую малость - и такому человеку помогут, исполнят его невыносимые желания. И он сразу поправится, и пойдет созидать.
Однажды я завернул в харчевню с подачей хазани-чанахи. Возможен был и легкий ланч с портвейном.
В этой чанашной бесчинствовал какой-то человек в расстегнутом пальто и сбившейся шапке. Лицо у него было такое, как если бы ему только что показали передачу "В мире животных", которой он поразился и возмутился на всю жизнь. Человек перемещался порывистыми, очень широкими шагами.
- Дайте мне есть! - кричал он, шурша денежной бумажкой.
- Пожалуйста, - испуганно отвечали повара. Они торопливо показывали ему разложенный товар. - Вот возьмите мясо, вот салат...
- Дайте мне хлеба! - изумленно орал человек, расхаживая вдоль окошка.
- Вот хлеб, берите! - просили его добрые женщины.
- Я хочу есть! Дайте мне есть!
Человек отошел от хлеба и заметался по залу. Помелькав какое-то время, он решительно взялся за стул и подсел к какому-то мужчине, который кушал суп.
- Ну, всё, - сказал человек и грубо придвинул к себе чужое второе.
Мужчина продолжал есть, не глядя на соседа. Но, едва тот вонзил вилку в это второе чужое, аккуратно отложил ложку и с видимым облегчением встал. Он молча схватил несостоявшегося едока за пальто, поволок к двери и вышвырнул в мир, наружу, где тот заблудился навсегда.
Но что-то же в нем кипело! Он что-то знал. И не сумел объяснить.
Тетя Ася приехала
Незадача. Никак не могу вспомнить, идет ли дело об одном случае помешательства или о двух разных.
Так или иначе, события разворачивались в родильном доме. Вообще, странное дело: санитарную книжку вынь да положь, или что там у них, санитарок- буфетчиц - осмотр стоматолога? венеролога? мазок на дизентерию влагалища? понятия не имею. А главного специалиста не приглашают.
Короче, была в том роддоме сотрудница, которая вынула пинцетом резиновый катетер, замоченный в ядовитом тазике, и, бегая шалыми глазами, задала вопрос:
- Скажите, это ПЛАГИАТ?
Нет - скорее всего, там были разные случаи. Потому что история с Плагиатом не знаю, чем закончилась. А все остальное произошло с санитаркой, которая вряд ли умела бредить словом Плагиат. Да. Точно разные случаи.
Вот прибежали в избу дети и говорят замогильными голосами:
- Ася варит замки.
Действительно: санитарка Ася - тезка и праматерь рекламной чистюли - наполнила таз замками, которые поснимала со всех подсобок, залила водой, посыпала порошком и поставила кипятиться.
Главное, однако, не в этом. Главное в том, что ей простили эту процедуру. Наверное, решили: кто без греха, пусть первый бросит... ну, дальше понятно. Пусть, в общем, работает дальше.
И она стала работать дальше.
Она была арестована психиатрами в тот момент, когда шла в палату новорожденных с кипящим чайником в руках, чтобы всех там ошпарить. После долгого размышления она пришла к выводу, что это дети с немецкой подводной лодки.
Осуществление диагностической мысли
У меня иногда бывали очень сложные больные.
В начале 90-х я лакировал свое докторское искусство при кафедре нервных болезней 1-го мединститута, в ординатуре.
Кураторша у меня была, доцент. Над доцентом - три профессора. И больных тоже три - ну, четыре. Не жизнь, а сказка.
И лечилась у меня одна бабушка. Ослепительная и добрая, как масленичный блин, да еще постоянно ходила в вязаной шапке, которую никогда не снимала, даже на ночь.
Я этой бабушке выставил длинный диагноз, который, если подсократить, означал старческое слабоумие.
Прихожу, бывало, в палату, а больные подмигивают:
- Алексей Константинович! Марья Ивановна хочет вам песню спеть.
Марью Ивановну дважды просить не надо. Сияет и поет:
- Молодой человек, пригласите танцевать! ...
Однажды пришли к ним с обходом: необъезженные доктора, тертая профессура. Я сложил кисти в замок и завел за спину, по привычке. И вдруг чувствую, как меня сзади пальчиком по пальчику: трень! трень! Оборачиваюсь, а там Марья Ивановна сидит. Улыбается.
Потом, недели через две, кураторша меня призвала и спрашивает:
- Слушай, а ты голову у нее видел? Я подумала: а что это она все в шапке ходит? И велела снять. А та смеется! У меня там рог, говорит, растет.
Оказалось, что под шапкой у бабушки была опухоль с гусиное яйцо. Росла себе изнутри, продавила макушку и поперла дальше. Доброкачественная.
В поликлинике так и ходила бы в шапке.
А тут все-таки наука. На то и кафедра, чтобы в таких вещах разбираться.
Первое
Слушать моего московского дядю - сплошное удовольствие.
Однажды ему не хватило водки, а взять было уже негде. В те времена права человека постоянно нарушались.
Нечего делать! - дядя устроился на диване и стал вместе с нами смотреть музыкальную передачу. И комментировать ее, обязательно. Взахлеб.
На песню Наташи Королевой или, может быть, какой-то другой любимицы прядильно-ниточных и банно-прачечных комбинатов, которая пела "Первое "хочу", первое "нельзя"... ", дядя отреагировал так: загулил и рассказал:
- Я тоже пришел в столовую один раз и говорю им: Первое хочу! А мне отвечают: Первое нельзя! Но я-то дурак, их не слушаю, что нельзя, и купил это Первое. Утром не пошел на работу, вызвал врача. Она приходит и спрашивает: "Стул был?" Я говорю: "Да". Она мне новый вопрос: "Сколько?" Я отвечаю: "Один". Она: "И только-то?" Объясняю: "Да. Но зато с двенадцати ночи и до шести утра".
Книгопродавцы
Я не очень понимаю, с какой-такой радости вдруг накинулись на Маринину и Донцову, которых за 15-миллионные тиражи увековечили прямо на тротуаре золотыми прокладками. Это всего лишь мелкий фрагмент общегосударственной ситуации.
Книготорговые отношения вообще показательны. По ним о многом догадываешься.
Вот, на выбор, три эпизода, которые я непосредственно наблюдал.
Первый состоялся году в 93-м и поразил меня накалом покупательского негодования. Собственно говоря, это был не совсем покупатель, он просто подрулил к лотку и протянул халявную лапищу пошшупать силиконовую сисищу на обложке Плэйбоя. Плэйбой тогда только возник, и сисища была всем в диковину. Лоточница лопнула:
- Пятьдесят! Пятьдесят за просмотр!
Сластолюбец отпрыгнул и зашипел:
- За просмотр - пятьдесят! Совсем ополоумели, твари! Скоро за подход будут брать! Суки проклятые!
И быстро ушел, распираемый яростью, придерживая через карман взбесившийся генетический материал.
Вторая сцена тоже была ничего. Там тоже был лоток, в котором работала молодежь. Подошел кто-то знакомый, завел разговор, который по ритму и сиплым междометиям напоминал рэп.
Потом попросил:
- Дай говна какого почитать!
- Гы, гы! Дай ему "Сварога"! (Бушков)
- Точно! Дай ему, пусть читает!
А третья сцена разыгралась в подземном переходе. За тамошним лотком прижились и орудовали субъекты, к которым я давно уже присматривался. С такими лицами куму стучать, а не прекрасное доносить до наивного люда. И вдруг у них кто-то что-то украл - и взял-то всего пустяк, не больше той же марининой. Меня поразила отлаженность подземного судопроизводства: приговор еще не успели вынести, а уже привели в исполнение.
С продавцов слетела сонливость:
- В угол его! В угол! - крикнул первый, перелетая через лоток.
Преступник уже и так был в углу, где его жамкал второй.
Трендюля загремели на весь вестибюль. Три по уху и один в глаз, плюс поджопник. Вор, приволакивая ногу - очень интеллигентный мужчина, между прочим - побежал в метро. А я прикидывал: вот в лавке Смирдина, например, куда Пушкин захаживал, что бы случилось в такой ситуации? Куда бы двинул этого мерзавца господин Смирдин?
Да и глупость совершенная было думать, что народ понесет с рынка Гоголя и Белинского. Он их несет НА рынок.
Как тот достоевский герой, который, внимательно дыша и глядя "Льдинкой", показал моему родственнику полную сеточку и осведомился:
- Братья карамазины не нужны?
Тарасик
В Колтушах, в институте Павлова, работал мой отец. Он был нейрофизиологом и занимался, среди прочего, обезьянами из лаборатории Фирсова. Если кто помнит, был такой документальный фильм, "Обезьяний остров". Его-то герои и жили в Колтушах, и даже Фирсову откусили пальцы за науку и процедуры классического обусловливания.
Я этих обезьян хорошо помню, любовался на них в огромной клетке, специально воздвигнутой в тех же Колтушах, на свежем воздухе (это они были в клетке, а не я, я был снаружи).
Обезьян было четыре. Главным считался Бой, который сидел паханом в углу и молчал. Но видно было, что при надобности он всем устроит ослепительный "Ащ". Чита и Гамма вели себя сдержанно, они смахивали на студенток-отличниц, уже хлебнувших горя. Ходили сдержанно, в глупостях не участвовали. И, наконец, был Тарасик, записной весельчак, который без устали трудился на публику. Мочился из-под потолка водопроводной струей, насиловал автомобильную шину, прыгал, ухал, кривлялся.
Замечательный был.
Сейчас не вспомню - может быть, это и не обязьяны были вовсе, а местные какие-нибудь, столько лет прошло.
Масленица-2003
Пошел я на Масленицу. Взял дочку и отправился в Парк имени 30-летия ВЛКСМ, чучело жечь.
Я вынужден был признать, что в эфире нечто разливается. Что-то я не припомню таких гуляний. Такой, можно сказать, массовой народной потехи. Раньше бывало потише.
Там и радостей-то было немного: горка, карусели, ларек с блинами, какой-то опасный мед из бочонка, лошадка, блаженный концерт, санки. Нет, вру: получилось много, но только никуда не пробиться. За блинами стоять надо час. За каруселями - два. За лошадкой - полчаса. Вот мы за ней и постояли. Покатались.
Но дело не в этом: все вокруг было пропитано какой-то угрюмой и вместе с тем ожесточенно-праздничной атмосферой.
Жутковатые массовики затеяли кулачные бои. Образовались стихийные ринги, не протолкнуться. Для самых маленьких - отдельный аттракцион: кто первым сорвет с другого шапку. Пообещали в мегафон, что будет стенка на стенку, но мы уж не пошли, потому что крики раздавались слишком страшные.
Рядом торговали славянской литературой про языческих богов и рецепты, как печь блины, плюс сказки онежских жителей, лесных и речных.
Ходили какие-то всё, непонятно, кто.
Не поймешь, что такое вышагивает - то ли матрешка, то ли блин переодетый, то ли наложница бога Перуна. Круговорот пива. Повсюду колышется странное раздражение, непонятная недоделанность - вроде как все замечательно: и горка есть, и карусели хорошие, и опять же лошадка, но как-то оно зыбко, хочется большего, тучи над городом стали, в воздухе пахнет грозой. Да и погода неплохая: солнышко там, завтра выходной, а все-таки пробирает ветром.
Короче говоря, сильно сложный конгломерат: Прощеное Воскресенье, Жертвенное Чучело, 8 марта, милиции много, шашлычок горит, все черно-белое. И чувствуется, что черным на белом эти события по нраву, разве что маловато будет, тоскливый азарт в глазах, ненатуральный хохот с прогибом кзади, руки чешутся. В башке - сплошное укрепление вертикали, готовность номер один.
Караоке
Само по себе Караоке - дело, находящееся за гранью добра и зла. Владимир Ильич ошибался, когда называл кино самым важным искусством. Конечно, Караоке тогда еще не было, но гений на то и гений, чтобы все предусмотреть.
Я, например, считаю, что глупо и расточительно ограничивать Караоке музыкально-песенными опытами. Надо это занятие как-то присобачить к тому же кино. Пусть народ кроит сериалы "Остановка по требованию" и "Вечный зов" по своему вкусу. Глаша и Коля пусть поженятся, а Прохор с Демидом пусть исправятся. Или к книгам: специальные выпускать, с пробелами. Берешь Дашкову-Бушкову и пишешь главными героями всех знакомых. Автором - себя. Я бы и конституции такие шлепал, и думские законы, пускай продаются в ларьке. Куда интереснее и полезнее сканворда.
Когда перед Парком Победы устроили аттракцион с Караоке для всех желающих, за Караоке выстроилась огромная очередь. За правом самовыразиться, хотя в магазинных очередях это удается гораздо лучше. Дальше нужно напрячься и представить: в очереди царила животная ненависть к тому, в чьих руках оказывался, наконец, микрофон. Дорвавшийся до раздачи счастливец самозабвенно пел. Но никто его не слушал, каждый его проклинал и желал ему подавиться и умереть. Каждому не терпелось спеть свою песню.
Прораб Перестройки
Околпачить меня - проще простого.
В 1989 году в кабинет, где я томился, влетел запыхавшийся человек. Дело было в поликлинике. Лицо у этого человека было такое, будто он ежесекундно изумлялся.
Меня спасло то, что больничный, по сотрясению мозга "со слов", ему открыл мой смежник неделей раньше. Товарищ явился с твердым намерением продолжить лечение.
Это был гений. Я не думаю, что он жив. Иначе он бы стал Президентом если не страны, то хотя бы государства. Может быть, он ими и стал, сразу обоими, благодаря удачной пластической операции, которая ему, разумеется, ни стоила ни гроша.
Мы подружились через пять минут.
Как, вскорости, и вся поликлиника.
Он всем и каждому раздавал Чейза, тогда еще недоступного и желанного, для радостного прочтения.
Нащупав во мне либеральную струну, он назвался журналистом, который пострадал за инакомыслие. Вот почему у него нет паспорта. У него есть только справка с химии, потому что перестройка буксует.
Сотрясение мозга - штука настолько тонкая, что, заработав себе такую запись, можно изображать все, что угодно, были бы способности. У моего нового друга такие способности были. Кроме того, у него, благо свободного времени образовалось (моими стараниями) много, появились и возможности.
Не зная в городе никого и ничего, придумав себе местную прописку, он, лежа в больнице под моим чутким наблюдением, успел усугубить себе диагноз, условно жениться, демографически взорваться и основать малое предприятие "Нептун".
Он взял к себе в штат всех своих друзей, моих друзей, и меня самого. По его замыслу, предприятие должно было выпускать садовые домики для застройки Клондайка. Все хотели ему верить. Все развивалось по фильму "Подвиг Разведчика". Окружающие надеялись заготавливать щетину, но нашему шефу и генеральному директору был нужен славянский шкаф, о чем он скромно помалкивал.
Мои сомнения в гармонии, которую якобы образуют мое дохтурское образование и садовые домики, генеральный директор отмел сразу. Он пообещал сделать меня главой садово-парковой санитарной службы и дал поручение посетить горздрав и выяснить, можно ли выпускать ядовитые доски в десяти метрах от родильного дома.
Я был не то чтобы так уж глуп, но мне хотелось, чтобы следователи, роясь в документах "Нептуна", нашли там среди прочего мой честный отчет о невозможности такого строительства. А то получалось, что я зря получал зарплату. Генеральный директор, сутками носившийся по городу с разными бумагами и печатями, сумел обосновать домики технически и получил кредит в 200000 рублей, по тем временам весьма солидный, который мгновенно пустил на зарплату сотрудникам и себе.
После чего, сунув мой доклад в папочку, исчез.
Одному из моих приятелей, которого он взял к себе на должность главного инженера, повезло напороться на копию приговора, которую тот таскал с собой, в одной пачке с бумагами на садовые домики.
Генерального директора судили не за диссидентство. Его законопатили на химию за мошенничество и восточное многоженство, не подкрепленное алиментами.
Ни в одном из подписанных договоров сей субъект, мозг и сердце могучего "Нептуна", не фигурировал лично.
Фигурировала его условная жена, ее сестра, которую, как я подозреваю, и посадили, ибо это она значилась генеральным директором, а не он, фигурировали многие другие люди.
Сам же Перводвигатель просто не мог ни в чем фигурировать.
Ведь у него, напоминаю, не было паспорта.
О мистике
Петербург стоит на болоте, а под болотом - черепахи до самой Мистики. Замученные царем Петром.
Получается зыбкость в квадрате, и опереться не на что.
Понадобилось мне послать документы на Украину, авиапочтой. С документами вышла путаница, и я посылал дважды. Тут-то и выяснилось, что дважды в одну реку не ступишь. А если бы сразу все получилось, то я бы так и ходил, прекраснодушный.
В пятницу я пришел на почту и мне сказали, что конвертов на Украину нет.
Я пошел в соседнее отделение. Там мне сказали, что с авиапочтой я погорячился, потому что из этого отделения самолеты на Украину не летают. Я не стал спорить и заплатил 88 рублей.
Через два дня меня понесло в свое, родное отделение, с новыми документами. Конверты на Украину были. И самолеты на Украину летали. И взяли с меня 42 рубля.
Пу-цу
Однажды ко мне приехал в гости хороший человек из Германии. И вспоминал, как я ему когда-то иголки ставил.
А я и не помню!
Кому я их только не ставил.
До сих пор в башке сидит: 9 полуоборотов по часовой стрелке - это бу, а шесть полуоборотов против - это се.
Бу - подается энергия, се - изымается. Нас даже учили, что половой акт - это очень мощное бу.
Смотря для кого.
Я больше всего любил пень-бу, пень-се. Это когда не знаешь, как лучше, и просто втыкаешь, да пощелкиваешь пальцем. Переводится как "ни то, ни се".
Вот что я хорошо помню, так это как воткнул пень-бу, пень-се отчаянному и рисковому Жене Горному, одному из отцов Рунета. Куда-то в область холки-загривка. И забыл! Я вообще часто забывал снять, да. Сидим мы так, выпиваем по чуть-чуть. Уже часа полтора прошло. И вдруг у Жени глаза округляются, как у какого-то зверька из мультфильма; губы вытягиваются в дудочку, а брови сдвигаются: у-у-у! что это там у меня такое?
Я полез к нему за шиворот - и точно, пень-бу, пень-се там! Уже волдырь образовался.
Я скорее выдернул занозу, потому что будет плохо: вытечет ян, а за ним следом - инь. И получится состояние "ни яна, ни иня", инь-ян пу-цу.
У меня ин-ян пу-цу часто бывает.
Коржик
Это было очень давно. Я прогуливал школу и пошел в кино посмотреть южно-азиатский фильм про тамошнюю черную жизнь.
В фойе было пусто, я пришел первым.
Потом туда явились еще двое: Он и Она, молодые, хорошие. Подобным людям надо ходить на фильм "С любимыми не расставайтесь" или "Не могу сказать прощай". Он в этом случае волнуется, понимая, что фильмом таким подготавливает Ее к созерцанию звезд и восприятию Светлого. Или наоборот: все Светлое Она уже восприняла и теперь хочет посмотреть фильм.
Девушка ела коржик.
Молодые присели на банкеточку, не касаясь друг дружки и глядя в разные стороны. На их лицах читалась наивная робость, приправленная нарождающейся независимостью.
Аленушка укусила коржик, и юноша зарычал. Не поворачивая головы, он гаркнул:
- Ну хватит жрать!
Та не отреагировала. Сыпались крошки; с совершенной индифферентностью она глядела перед собой и жевала дальше. Молодой человек не менее бесстрастно рассматривал выставку детских рисунков.
К одному спору
Публика спорит о предпочтительности инетной и бумажной литературы. А вот скажу-ка и я что-нибудь.
По-моему, смешиваются две вещи: качество Произведения и характер Носителя.
О первом говорить не будем. Ясно, что в Инете всякой дряни больше, чем на бумаге, но это только потому, что самого Инета больше, чем бумаги. А Вещь - она везде Вещь.
С Носителем сложнее.
Всякое сознание желает воплотиться. Оно ищет бессмертия и думает найти его в материи, что естественно, ибо другого оно и не знает.
Конечно, это не относится к Духовному сознанию. Ангелы в материю не хотят. Духовное сознание стремится как раз к развоплощению, но мы все большей частью люди бездуховные, нищие духом, и это хорошо, потому что наше Царствие Небесное.
Поэтому мы хотим воплотиться и остаться навсегда.
Бесы воплощаются в Президентов и кинематографических Чужих.
А творческое сознание - в бумагу, холсты и памятники. Это как-то надежнее, чем сомнительный Инет, это нечто материальное. С Инетом сравнительно просто: вырубили свет, отрезали телефон - и нет Инета. С бумажной книжкой посложнее, тут нужен пожар.
Спросите любого писателя, что он предпочитает: ПСС на 10 сайтах или книжку тиражом в 5000? Я думаю, он выберет второе.
Книжку можно, как говорят продавцы в электричках, "подержать в руках, полистать и даже приобрести". В конце концов, эти книжки можно продырявить железным прутом и держать на стеллаже, как затеял один умник. О нем еще в старой Литературке писали. Не поленился, просверлил все собрания сочинений, нанизал на штырь и вогнал в стеллаж. И никому, стало быть, не дает почитать: никак.
С широко залитыми глазами
Ну никак не получается про литературу.
Я посмотрел фильм Кубрика "С широко закрытыми глазами". Там все, как в жизни, очень правдиво.
Сидит, например, доктор Том Круз в кабинете и говорит:
- Мне нужно уйти. Попросите доктора Миллера принять больных. И позвоните в гараж, вызовите мне машину.
Я тоже так делал! Все в точности так и было!
Часа в три я спускался в приемный покой и говорил, что пусть моих больных дальше принимает кто угодно. Потому что мне нужно уйти отсюда, немедленно. Дела у меня никакого, правда, нет, а уйти нужно.
Потом я звонил в гараж.
В гараже жил автобус, который возил нас всех в город, домой, и из города, на работу. Но не всегда. Он был хронически болен либо своей автобусной, либо шоферской частью. Поэтому я звонил в гараж узнать, не идти ли мне прямо на электричку.
- Будет автобус?
- Брр-хрр... Будет, будет!
Проходит час, автобуса нет. Кинематографический фон меняется. "С широко закрытыми глазами" превращается в "Волгу-Волгу". Я плюю на телефон и иду в гараж сам.
Там стоит автобус, завалившийся безнадежно.
Рядом шаркает какой-то.
- Мне же сказали, что будет автобус!
- Хрррр... хххойй его знает, хто те сказал... сюда смотри - видишь? !
Дело №
Купил я книжку Шендеровича "Здесь было НТВ". И читаю ее.
Книжка правильная. И никто меня не переубедит.
Тут я сделаю довольно неуклюжий ход и расскажу одну историю. Мне не хотелось ее рассказывать, но придется. Навеяно не только книжкой, но и ЖЖ, и прессой, и всеми прочими стихиями, в которых часто бушует - простите, дамы, - Яростная Пиздёжь.
История моя про то, Как Всё Бывает, Когда Дойдет До Дела.
Несколько лет назад я ехал в метро. Было поздно, двенадцатый час ночи. В вагоне со мной соседствовало человек двадцать. Напротив, чуть левее, расположилась довольно спокойная компания молодых людей: три штуки. Я бы не взялся сказать, кто они и откуда. Лет по двадцать пять - тридцать, одеты солидно - в пальто и шапки, без наворотов, не слишком дорого, но и не бедно. Один был с палочкой, сидел в середке. Я решил, что он инвалид какой-нибудь южной кампании, а двое других - его бывшие однополчане.
Тут в вагон вошел сильно датый дядя.
Он, продвигаясь к дальнему, угловому сиденью, имел несчастье задеть среднего молодого человека, с палочкой, и сбить с него шапку. И не заметить этого. А борзо так сесть, куда хотелось, и захрапеть.
Шапку медленно подняли, с интересом осмотрели и небрежно отряхнули. Надели обратно. Посидели в молчании, выдерживая паузу. Потом товарищ потерпевшего встал. Сунув руки в карманы, он прошел к дремавшему дяде и, ни слова ни говоря, провернувшись на одной ноге, взмахнул другой. До уровня собственного плеча. И врезал каблуком в нетрезвое ухо. Оно встрепенулось, да и глаза раскрылись, и весь тот дядя мигом проснулся, что-то бормоча, но следующий удар пришелся ему прямо в рот. Уже вторым каблуком. Молодой человек вращался, как балерина. Действие разворачивалось в полуметре от меня. Из дяди потекла кровь. Молодой человек вел себя, словно его завели ключиком или вставили в задний проход самый-пресамый хороший энергайзер. Ноги так и мелькали. Дядя мычал, плохо понимая, что происходит. Пьяная анестезия немного его выручала. Молодой человек наносил по его черепу все новые и новые удары. Ботинки у него были, как мне показалось, особо утяжеленные, с железом.
Пальто дяди окрасилось красными соплями и слюнями.
Вагон молчал. Там ехали разные люди, различного физического достоинства. На них никто не обращал ни малейшего внимания. И они сидели тихо. И я сидел тихо.
Наверное, я не должен был сидеть тихо. Верно? Ведь нас же со всех сторон учат не проходить мимо, когда кого-то бьют. Правда, мое заступничество привело бы к единственному возможному результату. Это было очевидно. Но что за недостойные соображения, правда?
Меня ничуть не парализовало, я совершенно трезво оценивал свои возможности.
Молодой человек, утомившись, сел к товарищам.
Моего присутствия эта троица, конечно, вообще не принимала в расчет и даже не осознавала его. Смею надеяться, что напрасно.
Поезд подъехал к моей станции. Я встал. Встал и дядя. Шатаясь, он подошел к дверям. Троица переглянулась. Мастер ближнего боя улыбнулся и сделал руками приглашающий жест. Все трое встали. Средний, опираясь на палочку, старался не отставать.
Я понял: мужику не жить.
В следующую секунду я уже мчался по эскалатору. Мужик только заходил на него, не подозревая, что ему наступают на пятки.
Очутившись наверху, я подскочил к дежурной и, задыхаясь и оглядываясь в страхе, что меня вычислят, велел ей срочно звать ментов, потому что дядьку, что едет за мной, уже убивали, а сейчас убьют совсем. Лента эскалатора ползла пустая, но я отлично знал, кого она везет, пока невидимого. Дежурная нажала на кнопку, загудел зуммер. Я не видел дальнейшего: выкатился на улицу и быстро на чем-то уехал домой.
В общем, похвалиться нечем.
К чему я это все развожу? Получилось довольно путано. Возможно, мне не стоило проецировать единичный эпизод на общегосударственную ситуацию.
Я хочу сказать, что когда дойдет до Дела, вся Яростная околополитическая Пиздёжь моментально умолкнет и сделает на караул, который устал.
Вот и весь Шендерович.
Обувь
Какие у меня классные ботинки! Расскажу о них. Им сносу нет. Я помню себя, четыре годя назад семенящим мелкими шажками по раскисшему загородному льду, в этих самых ботинках и с чекушкой в кармане. Семеню себе с работы и думаю озабоченно: вот ведь беда, жалко ботинки, зато у меня есть чекушка.
И ничего этим ботинкам не сделалось!
Где они только не побывали, на что они только не наступали. Внутренность ботиночья вся стерлась и сгладилась вместе с гвоздями, которые я тоже сточил носками. Вместо меха-стельки-подкладки образовался роговой эпителий вроде той кожи, что выстилает пищеварительный тракт при хроническом алкоголизме.
Недавно я провел пальцем, искал дырки и трещины - как бы не так. Все чисто, ни единая ниточка не порвалась. Бывший каблук на месте и подметка приросла намертво.
Правда, они все равно промокают - как например, вчера, когда я провалился по колено в безобидную с виду лужу.
Но так и положено отечественному изделию, чтоб носитель не забывался. Жизнь - она не мед какой-нибудь.
Здравствуй, племя младое
Я вообще побаиваюсь маленьких детей.
То есть я их очень люблю, но совершенно не знаю, как с ними обращаться. Со своей умел, у нас с ней всегда был изумительный контакт, а вот с чужими трудно бывает.
Однажды, помню, родилось дитё у моей одноклассницы. Прошло какое-то время, и меня позвали посмотреть.
Жена уехала первой, а я уж собрался следом. По дороге зашел кое-куда, подготовился, осмелел.
В торжественном, но приподнятом настроении прибыл. Приятельница мне дверь-то отворила и шасть на кухню, где с моею женой разговоры разговаривала.
А я, как полагается, к коляске. Завис над нею и козу делаю: ути, стало быть, ути. Хорошо выходит! Все идет гладко, ситуация под контролем, владею.
И я так довольно долго развлекал младенца, покачивался, губы вытягивал, щеки надувал.
Тут молодая мама выходит, и дитё у нее на руках.
В коляске-то не было никого. Одеяльце только постелено.
Грибы и лоси
От народа отрываться нельзя. Говорю это с убежденностью вампира, которому для комфортного болезненного существования время от времени нужно припадать к здоровым источникам. Прокусывать хрупкие народные шейки, чтобы насиропиться пьянящей невинностью. Правда, те шейки, к которым случалось присасываться мне самому, хрупкими не были. Не очень-то их прокусишь. Если подобраться сзади, там дыбились задубевшие загривки, слабо вымытые. Если спереди - рискуешь подавиться окаменелым адамовым хрящом или застрять клыками в кожаных черепашьих складках.
Короче, это были шофера. Или шоферы? В общем, водители.
Один водитель был дядей Лешей, для меня - Алексеем Ивановичем. Увы! пристрастие к отчествам и выканью выдавало во мне вампира. Я, как всякий вампир, слушал и поддакивал. Алексей Иванович развозил меня по зачумленным квартирам, когда я работал в поликлинике. От него я узнал много интересных вещей. Например, про деревню под Кингисеппом, в которой не знают грибов.
- Представляешь, - рассказывал Алексей Иванович, - остановились мы там, жрать на хуй блять нечего, пошли в лесочек - порядок! Насобирали во по такой корзине! ладно, думаем, сейчас мы их, - Алексей Иванович бросает руль и упоенно потирает ладошками, - сейчас мы ихЁ! на сковородочку, с лучкомЁ, под водочку! Приходим в избу: на, хозяйка, принимай! А она воротит нос: мы, говорит, их не знаем. Чего вы блять не знаете, говорю, это же грибы. Не знаем мы никаких таких грибов, - пожимают плечами хозяева. - Мы их и не берем никогда, ногами давим, да плюем на них. Ну, мы сковородочку попросили, картошечку настригли...
И Алексей Иванович подробно описывает, как он принес в это темное село Благодать.
Вроде бы и ничего особенного в этой истории нет. Не знали же у нас когда-то картошки, табака, виагры.
Но ведь и я не догадывался, что бывает деревня, где не имеют представления о грибах. Безвестный и скромный Алексей Иванович выступил Колумбом, Миклухо-Маклаем и даже кем-то еще, не очень хорошим, потому что грибы вокруг Кингисеппа, говорят, радиоактивные после знаменитого облака. Там, откуда оно приплыло, про грибы слышали, но ничего не знали о цепной реакции.
Был еще один шофер, уже при больнице. Этого я не помню, как звали. Отвозил он меня раз в город, на каком-то грузовике. Сначала ругал наш больничный автобус за то, что тот ломается. А у него, дескать, ничего не сломается, никогда.
- Так и попросились бы на автобус, - подсказал ему я.
- Я бы взял автобус! - серьезно ответил он так, словно говорил о невесте из высшего света. - Только на хуй мне это нужно? Пусть сами ебутся!
Потом завел речь про лосиную охоту.
- Этот чудик с нами еще ходил!
Я, понятно, не представляю, о ком речь, но обходимся без уточнений.
- Мы блять помирали! Рожает же пизда дураков! Спрятался в яму, прикрылся ветками. Ждет лосЯ. Как же, придет он к такому! Потом блять ка-ак вмандячил из двух стволов и бежит! Кричит: я убил два лосЯ! Мы ему говорим: ни хуя ты не убил! ...
Вихрь-Антитеррор
Однажды у нас на даче сбежал бык.
Это происшествие разбудило одну местную бабушку. Бабушка уже давно жила без коры и мало чем себя проявляла. Уйдет, бывало, в лес на три дня, травки покушать, так никто и не беспокоится.
Но тут известие о быке всколыхнуло в бабушке некий архЕтипический - а может быть, архИтипический - страх. В ее гаснущем уме бык связался со стихийным бедствием вообще, и бабушку очень расстраивало, что никто не относится к событию с той серьезностью, которой оно заслуживает.
Она суетилась, ковыляла по двору кругами, сводила брови и таращила глаза. Еще она бормотала и грозила пальцем.
Бабушка приняла меры.
Она отломала прутик и заперла на него тяжелые ворота: просунула его в железные дырочки, замок от которых давно потерялся.
Я потому вспомнил эту историю, что до меня долетели очередные больничные новости.
В нашей больнице решили приготовиться к терроризму.
Там в заборе была дверца. Через нее обитатели общежития - то есть основной медицинский состав - проникали на служебную территорию.
Эту дверцу заварили.
Благославляется сия колесница
Видел однажды очень хороший автомобиль.
У него над приборной доской - три иконки, выложены в ряд: Николай Чудотворец, Спаситель и Николай Угодник. Так похожи на клавиши, такие компактные и ладные, что я посчитал их действительно клавишами. С соответствующими опциями.
Угодник - от ментов, Чудотворец - от братков, а Спаситель - по воде ездить. Если юзер продвинутый, то есть с хорошим размахом пальцев, то можно жать на все три сразу.
Правда, настоящему конкретному человеку на такой тачке ездить в падлу, потому что в порядочных тачках есть еще четвертая кнопка, для шансона.
А это так, дешевка.
Размножение Волкодава
У меня сейчас получится сразу про книжку и еще Мемуар.
Однажды некое издательство, называть которое ни к чему, пригласило меня к участию в сложном Проекте. Я, человек издателями не избалованный, прогнулся в разные стороны и побежал разбираться, в чем дело.
Оказалось, что дело - в Марии Семеновой и ее романе "Волкодав". Я этого романа, разумеется, читать не стал ни в коем случае, потому что в метро, накануне прыжка Волкодава в толпу просвещенной публики, ознакомился с рекламным отрывком, из которого все стало ясно о таланте авторши, ее стиле, направленности ума, а также о содержании всего произведения в целом.
Когда появляется Волкодав, он, конечно, повертевши срамными частями тела на восхищенном подиуме, начинает размножаться. Возникают новые произведения: "Друзья Волкодава", "Дети Волкодава", "Отцы Волкодава", "Конец Волкодава", "Возвращение Волкодава", "Умерщвление Волкодава" и "Воскрешение Волкодава". Конечно, размножение Волкодава - функция, как минимум, парная, и госпоже Семеновой никак не справиться с таким делом в одиночку. Поэтому госпожа Семенова привлекла к увеличению поголовья нескольких голодных самцов-специалистов. И отвлеклась, занявшись дальнейшим планированием семьи, а рабочая сила тем временем трудилась, не покладая детородных орудий. В результате на свет появились недоноски, точных имен которых я не помню. По-моему, их звали "Слуги Волкодава" и "Мир Волкодава". Третий еще барахтался в утробе, находясь в состоянии отксеренного плода, но уже подавал признаки первого шевеления: бил ножкой и распространял вокруг себя нестерпимый токсикоз.
Госпожа Семенова, когда увидела потомство, осталась им недовольна.
Она принесла в издательство сорок листов бумаги с убористым двусторонним текстом. Это были претензии. Они касались деталей славянского быта - ну, в частности, госпожа Семенова утверждала, будто в десятом веке никто слыхом не слыхивал об уране и каких-то ракетах. Лично я не вижу в этом ничего особенного, ибо в Мире Волкодава возможно всякое.
Так вот: от меня требовалось вступить с госпожой Семеновой в теснейший контакт и, с учетом сорока листов претензий, переделать дефектных деток.
На мое осторожное напоминание о том, что двое близнецов-бастардов уже солидно растиражировались, мне пожали плечами.
- Так и будут продаваться два варианта, первый и второй?
- Так и будут.
Волкодав был настолько актуален и срочен, что меня пообещали даже взять в штат на время работы. Месяца на четыре.
Я с трудом поборол этот соблазн. Живородящий контакт с госпожой Семеновой с целью облагородить породу Волкодава требовал от меня полового гигантизма, которым я не страдаю.
Боря
Обрывки минувшего.
Боря, наш дачный домохозяин, - приличный человек, потомственный горожанин. Ездит на работу с портфелем, раскрашивает не то рюмки, не то матрешек.
Утро начинает с фужера водки.
Размягчение мозга у Бори давно завершилось. В желудке и черепной коробке мягко плещет одинаковая жидкость.
Его покойная теща очень ценила зятя. Хвалила его перед нами, постояльцами: "И Боря то, и Боря сё, и такой-то он хороший, и можете не верить, но он за всю жизнь ни разу меня на три буквы не послал".
И кричит: "Боря! Боря! Куда ты дел ножик?"
"Да пошла ты на хер", - отзывается Боря.
И теща идет. Она с достоинством поворачивается к нам исполинским задом и молча уходит.
А так - так Боря вообще сидит с самого утра на веранде.
В кресле. И в трусах.
Рядом - фужер.
На лице - абсолютное прекраснодушие, остолбенелая безмятежность.
Сверху спускается мой отчим. Боря, умиротворенно и уверенно:
- Всё у нас с тобой, Игорёк, будет.
- Что, Боря? Что у нас будет? ? ?
- А всё.
... Теперь это в прошлом. Пару лет назад Боря спалил дачу дотла.
Звонок другу
Когда моему ребенку надоел Тетрис, из Тетриса вынули батарейки и вставили в игрушечный сотовый телефон, который я купил еще летом, подвергаясь жесточайшему прессингу.
По силе действия этот телефон немногим уступает железному барабану, который мне опрометчиво купил в детстве дядя и который (барабан, а не дядя, дядя жив) просуществовал ровно до моего тихого часа, а потом пропал.
Сотовый телефон испускает ликующие звуки, последовательно имитируя свинью, петуха, собаку и прочих абонентов. Очень, между прочим, ловко схвачена самая суть этого устройства.
На этот телефон наступил кот, когда я не ждал.
- Алё! Как дела? - заорал телефон.
Кот шёл соблазнять новую толстую кисточку, очень пушистую. Он рассчитывал вступить с нею в противоестественную связь. Поэтому он мрачно оглянулся на приветливый телефон и пошел дальше.
Телефон разразился ему вслед восторженным кудахтаньем.
Ненужные вещи
Переводная детская энциклопедия "Про Все На Свете".
Толстая.
Уровень обсуждения плохо соответствует терминологии. Такое впечатление, будто даунов обучили основам ядерной физики и теперь рассуждают. Я знаю, откуда ветер дует, со всеми этими картиночками. Это все протестантская ересь под девизом "делай с нами, делай как мы".
Особенно отличился, конечно, раздел раннего сексуального воспитания. По-моему, это не просвещение. Это обзор технических моментов. Где непосредственная детская пытливость? Где наивная радость узнавания?
Я вот знаю про мальчика, который, вытаращив глаза, взахлеб говорил маме: "Ты знаешь, а у девочек там вовсе не писи! А знаешь, что? У них там не писи, а просто маленькие жопы!"
Не надо никаких энциклопедий, дети сами разберутся.
Я же разобрался в конце концов. Поначалу, конечно, решил, что всю эту канитель придумал мой приятель, известный пакостник. Но потом, методом болезненных проб и ошибок, убедился в его правоте.
В крайнем случае, помогут старики.
У моей знакомой - трое детей, девочка - меньшая. Вот купают ее как-то раз, а средний сзади топчется. И спрашивает у деда: а где же у нее пиписька?
Старец задумался.
И, наконец, застенчиво объяснил:
"Не выросла еще".
А энциклопедия очень скучная, после нее и размножаться неохота. И вообще детям сейчас про другое надо.
Пришел за дитём в школу; дитё мне говорит: "А нас сегодня авакуировали. Бомбу искали. "
Молодые львы
Я соскучился по высоким молодым людям в черных пальто.
Мне их не хватает. Они оживляли город.
Правильно говорят: что имеешь, того не ценишь. Я их, правда, не имел - скорее, возникали контрпоползновения, но я всегда очень ловко уворачивался.
Эти люди появились осенью 94 года. Они наводнили улицы, и мне казалось, что это вечно один и тот же человек, который начал дробиться и отражаться в капельках питерского тумана. Он излучал уважительный восторг и назойливо заражал прохожих разными идеями. Одет он был в расстегнутое черное пальто, волосы торчали продвинутыми стрелочками в соответствии с модной тогда моделью. На плечи падал мокрый снег. Непогода не производила на молодого человека никакого впечатления. Он поймал меня и попытался продать игрушечное канадское пианино.
Я сморозил глупость:
- У меня нет детей.
- Прекрасно! - уверенно улыбнулся молодой человек. - Но у ваших-то знакомых есть!
Он вынул из-за пазухи разноцветное пианино и заиграл гадость.
Я бросился бежать. Молодой человек прощально взмахивал руками, как ворон крылами.
Распродав все пианино, молодые люди сколотили маленький капитал и сделались мормонами. Теперь они перемещались парами, в черных же парах, с опознавательными табличками и в темных очках. Закалившись в процессе торговли музыкальными инструментами, они перестали улыбаться и переходили к делу с механическим бесстрастием.
- Вы читали Библию?
- Да.
- Но вы, конечно, хотите еще лучше знать Библию?
Меня не покидало ощущение, что они гомосеки. Шагают, бывало, на свою явку - сосредоточенные, сдержанно улыбаются, рукой отмахивают шаг, рукава закатаны, пиджаки на плечах. Совершенные гомосеки!
Вообще, очень опасная Церковь.
Мне рассказывали про одного гинеколога. К сожалению, профессия этого доктора ничему не научила. Он познакомился сразу с двумя девушками из племени мормонов, после чего проникся, преисполнился и вознамерился присоединиться.
Он соблазнился многоженством. Но вскоре выяснилось, что многоженство гинекологам не положено.
Так что он еле вырвался.
Напрасно ему обещали, что в случае мормонства в специальной секретной скале высекут его имя, место работы и год окончания медицинского института.
Кричали об этом вслед.
Городу 300 лет: 300ЛЕТ - 200300
Странной цифрой 200300, которая начертана на щите, дело не ограничивается.
К сожалению, есть и картинка.
На этой картинке Петропавловская крепость и прилегающие строения представлены в виде электрокардиограммы. И, если кто не понимает, написано: Пульс города. Или "Пульс твоего города", не важно.
Я, как врач, предупреждаю, что от подобной кардиограммы даже такому водопроводчику, как губернатор Яковлев, должно стать не по себе. Это очень плохая кардиограмма.
Лучше бы им сделать энцефалограмму, а контурами взять Смольный, Мариинский дворец или Морскую Резиденцию. То, что получится патология, никто все равно не поймет. Во-первых, на энцефалограмме черт-те что бывает. Во-вторых, патологию еще отразить надо, своими мозгами. А как ее отразишь, когда все болеют.
Нормально будет, дело говорю.
Покаяние
У меня была такая учительница литературы, что держись.
Такую называют конь с яйцами.
"От мужчины должно пахнуть табаком и вином!" - говорила она.
Стрелец по гороскопу, штурм унд дранг; запасайтесь, дьяволы, гробами.
Обожательница Вознесенского, Рождественского и - тут, мне кажется, она слегка кривила душой - Маяковского.
Тайная, но почти явная диссидентиха; сторонница Литературы Больших Идей, столь нелюбимой Набоковым. Яростная противница всякого декаданса. Поклонница полукрамольных, но немного обиженных талантом почвенников - Абрамова, Распутина, Белова и прочая, прочая. Умевшая из Горького-Шолохова и даже Некрасова сделать если уж не конфетку, то хотя бы отбить привкус навоза.
Про нее можно сказать много всякого скверного.
Она, однако, приучила нас читать.
Даже периодику. Даже критику. Читать в 9-10 классе критику, знать имена Лурье с Фоняковым - это, скажу я вам, не в каждой десятилетке бывает.
Амбиций ей было не занимать. Устраивала литературные вечера, приглашала маститых ученых из Пушкинского Дома, печатала в типографии программки. И писала про эти вечера диссертацию. И написала. А я был этого литературного клуба председатель. Она меня очень любила, потому что я держался покладисто, писал сочинения на пять и никогда не спорил с ней о литературных вкусах.
Увы! Теперь ей, похоже, не нравится, что я пишу. Об этом можно судить по гробовому молчанию после знакомства с моей книжкой, да еще и с распечатками. Зачем я их принес?
Не давал бы, и все получилось бы хорошо.
А теперь себя виноватым чувствую.
Наверно, жалеет уже, что я стихи на сцене читал. Уж лучше бы, думает, нюхал он клей или голову разбил кому.
Убийца Кирова
В 90-м году мне впервые случилось пообщаться с зарубежными русскими. Не с какими-нибудь свеженькими, а с махровыми, так сказать, нашего славного Отечества ни разу не нюхавшими.
С первым я начал общаться прямо в поезде, на пути в Берлин. Этот уже понюхал и спешил обратно. Мы с приятелем, задыхаясь от невысказанного диссидентства, смотрели тому господину в рот и ловили каждое слово. Господин, самого заурядного вида, беседовал с нами снисходительно и добродушно. Он называл себя потомком какого-то есаула. И ехал, как и мы, в Париж.
Мы, правда, с приятелем сильно выпили, пока общались.
Я не помню, но приятель утром рассказывал, что в тамбуре всякое подобострастие с меня постепенно сползло, как шкурка со звериного детородного органа, и миру явилась оголенная Истина. Я, мол, когда потомок есаула мне надоел, отбросил его руку и буркнул: "Ну ладно, мужик, хорош".
Короче говоря, грядущий хам проявился.
А в самом Париже нашу компанию затормозила какая-то пыльная старушка с навсегда озабоченным и скорбным лицом.
- Русские, - пропела она без интонации, - откуда вы...
То есть даже вопроса не было слышно.
Мы сказали, и услышали, что Горбачев - еврей. Вообще, мы чувствовали себя, как чувствуют, наверное, новички в камере, куда попали, не зная понятий, но Люди-то вокруг понятия знают и видят насквозь, чего человек стоит.
То, что мы из Союза, мгновенно угадал Убийца Кирова.
Он так представился. Он объяснил, что все его так зовут из-за фамилии "Николаев".
- Чего такие смурные, пошли пиво пить, - бросил он нам весело, едва увидел на каком-то парижском углу. Мы не были знакомы, но сообразили, что так здесь, наверное, принято.
- Сразу видно, что советские, - улыбнулся Убийца Кирова при переходе улицы. - Стоите и ждете, пока машина проедет. Это у вас в Союзе машина важнее человека!
Мы пришли в кафе. Убийца Кирова развалился на стуле.
- Вот здесь умирал Алданов, - сказал он загадочно, показывая на чистенькую новенькую банкеточку в углу. Я вежливо кивнул. Банкеточка внушала подозрения, Алданов умер, если мне не изменяет память, в 1957 году.
Мы ощущали скованность и глупо улыбались. Убийца Кирова решился и вытащил из-за пазухи разноцветный и грязный денежный ком.
- Челаэк! ! - вдруг запрокинулся и страшно заорал Николаев.
- Тут с ними только так, - пояснил он.
- Это дьявольский город, - признался он через минуту.
- Ну что, поехали или разбежались? - спросил он чуть позже.
Мне очень хотелось поехать. Я чувствовал, что вот-вот познакомлюсь с дьявольской стороной города. Но мы жили в очень приличной католической семье. И мы побоялись, что общение с дьяволом оставит на лицах безошибочный отпечаток.
Поэтому мы расстались, пусть Киров еще поживет.
Он и так стоит загаженный голубями невдалеке от моего дома. Беспомощно простирает руку, чего-то просит, а всем плевать.
Проходной двор
Я был знаком с гитаристом Юрой Наумовым, который соорудил группу "Проходной двор".
Да и я, если разобраться, явился в жизни Юры одним из многих проходных дворов, по которым он скитался в поисках лучшей доли.
В 1984 году Юру выудил откуда-то мой покойный приятель, который вечно откапывал на помойках всякую сволочь, но тут ему повезло найти настоящую жемчужину.
Юру только что выгнали из новосибирского университета за нахальную песню про свиней и непочтительное рисование негров. Он забросил за спину двенадцатиструнную гитару и явился в Питер. Играл он так, что мы забывали про все на свете.
Кроме гитары, Юру ничто не интересовался. Знакомясь с женщинами, он сразу назывался импотентом; не пил, не курил и не ширялся. Гитара была ему сразу и куревом, и харевом, и бухаловым.
Юра появлялся в компании барабанщика, которого не помню, как звали, и Кэт - знаменитой питерской бляди и наркоманки. Ей в свое время, я слышал, удалось заразить триппером не только Рим, но и Сайгон. Барабанщик был безнадежно влюблен в Кэт, которая вероломно играла с ним и называла "Маськой". За это Юра сказал ей, что если еще раз услышит, как она называет барабанщика Маськой, то он, Юра, лично свернет ей шею.
Юра пел песни, читал восхитительные колхозные и криминальные поэмы, которые вряд ли где есть - по-моему, он так и не положил их на музыку. Охотно и с готовностью рисовал злополучных негров, от которых и вправду несло зоологией за версту. Еще он рисовал онанистов, заставляя их заниматься простенькой мультипликацией.
А не менее злополучную песню про свиней спел, когда пришел ко мне в гости. Юра забросил на магнитофон катушку с фоновой записью барабана и баса, и начал петь.
Незабываемо.
Настроен был сугубо антисоветски.
В те годы я глючил: разгуливал в шляпе и длинном сером пальто.
- Не знаю, не знаю, Лёха, - приговаривал Юра. - Любовь к таким польтам - она... - и качал головой. - Счастливого Пленума!
Теперь и не узнает, наверное. Мимо пройдет.
Серёня
Серёня был у нас в студенческой группе.
Огромный, низколобый, угрюмый и мудрый земляным нутром. И еще звериным. Так что у него, получается, было два нутра.
Идеальной эпохой для Серёни была бы, я думаю, Гражданская война. Ничего лучше лагеря Махно человечество для Серёни не придумало. Пограбить, да запить самогонкой - вот и вся красота.
К четвертому курсу наши доценты не так, чтобы очень его воспринимали. В смысле, воспринимали не всерьез. Спрашивали мало. На ответах не настаивали.
Стряслась у нас однажды терапия. Мы уже доковыляли до четвертого курса и расхаживали в халатах по праву, а не так, для порядку.
Завели нас, помнится, в кабинет, рассадили и стали зачитывать толстую историю болезни. Монотонно. Жалобы при поступлении. Жалобы по жизни. Жизнь, как она есть. Свинка в положенном возрасте, навсегда. Осмотр при поступлении. Осмотр в отделении. Кардиограммы с первой по двадцать первую. Рентген. Анализы.
Молчание было кладбищенское. Даже мухи молчали.
Серёня сидел в оцепенении, уставясь на свои бесполезные руки. Ему было так себе, он еще не пил пива.
Мертвая тишина.
Наставник наш между тем дошел до места:
- В крови больного был обнаружен антистрептолизин...
И тишина нарушилась.
Серёня, которого никто бы не посмел заподозрить в малейшем интересе к предмету рассказа, вдруг хищно и азартно выдохнул себе в пах:
- О.
... Серёня славился простотой подхода к любому делу.
Дочка у него была, двух лет. Мы его спрашивали:
- Серёня, как же ты? Тебе, наверно, тяжело. Ведь с ней гулять надо!
Серёня мутно смотрел и пожимал плечами:
- А чё с ней гулять: в лужу посадил - и домой.
Вообще, он был покладистым и добрым, готовым поддержать здоровую мысль. Как-то раз я засиделся у него до позднего вечера. Наконец, засобирался домой; Серёне захотелось меня проводить. Мы не шибко соображали, вышли довольные. На улице я увидел приближающуюся женскую фигурку и сразу предложил Серёне познакомиться "с этой прошмонденью" (увы и ах, я так и сказал) и пригласить ее в гости.
Мое предложение встретило полное понимание Серёни. Он изготовился очаровывать.
Правда, с этой фигуркой домой пришлось идти ему одному. Через десять шагов оказалось, что это была его жена Верка, возвращавшаяся домой после вечерней смены. Она молча взяла Серёню и увела его от меня.
Славные годы
Наше студенчество хорошо излагало:
"Муж здоров, умер".
"Половая щель - по средней линии. Правая губа небрежно заброшена на левую"
"Ампула прямой кишки зияет. Вдалеке виднеется стул".
Срочные клады
Проспект Стачек, место для меня родное и привычное, начал занимать мое воображение года с 93-го.
Тогда его начали ремонтировать: впервые на моей памяти.
Приехали фантастические заграничные машины, и работа закипела.
Об этом событии сообщили в CNN, тем же сообщением зарядили очередной "Вояджер", предполагая поразить инопланетное воображение.
С тех пор проспект ремонтируют постоянно.
Причем не так, чтобы капитально, а роют какие-то ямы.
Сначала мне казалось, что дорожные работники просто доросли до восприятия "Острова сокровищ" и теперь ищут Клад.
Но потом усомнился.
Чтобы найти Клад, вернее было бы разрыть сразу все и спокойно найти.
25 марта 2003 года меня осенило. Я стоял и щурился на новую яму. И вдруг догадался, что они не ищут Клад, а прячут его.
Прятать приходится часто, потому что Клад постоянно пополняется из федерального бюджета.
Благо проспект Стачек - правительственная магистраль. А скоро - юбилей города, и Верховный Главнокомандующий уже пригласил на него притихших и напуганных инопланетян, чтобы сдержанно принять у них подобострастный парад.
Красная Книга Мертвых
Я знал человека, который убил стаканом утку.
Человек с товарищем культурно сидели на берегу пруда. Утка выползла из воды и стала на них крякать.
Серой Шейке велели уйти по-хорошему, но она, видно, галлюцинировала и записалась в народную дружину, так что крякала дальше.
Тогда один из отдыхавших бросил в нее стакан и убил.
Я потом пробовал повторить этот опыт с крысой, но та только рада была.
Мы не один, а три стакана в нее бросили, и все без толку.
Международный Мемуар
Я, собственно, вообще ничего такого сказать не хочу.
Просто вспоминаю, как всегда.
В 1981 году я жил напротив общежития прядильно-ниточного комбината. Нас даже водили на этот комбинат, чтобы мы там восторженно и профессионально сориентировались. В нас видели будущих мотальщиков. Но мы не слишком пропитались этим соблазном, и комбинату пришлось прибегнуть к дешевой зарубежной силе.
В одно прекрасное утро я выглянул из окна и увидел шеренгу понурых и тощих гномов, одетых в серое и грязное. Казалось, что это мыши, а то и вши. Ничего личного, как принято выражаться. Какое создалось впечатление, про такое и говорю.
Выяснилось, что это вьетнамки, которые приехали выполнить свой прядильно-ниточный интернациональный долг.
Они смотрелись совершенными зэками.
Ходили строем, глядели в землю.
Потом освоились и стали в неимоверных количествах закупать кастрюли, тазы и холодильники. Почта стонала под грузом чудовищных отправлений.
Принарядились в брючки-блузочки, обнаглели. Держались особняком и русских не подпускали, потому что русские, конечно, очень большие, и дружба народов получится сильно болезненной.
Однажды мы с приятелем попытались завязать лирическое знакомство. И выкрикнули, изображая многообещающее гусарство, единственное, что знали по-вьетнамски: название ихней газеты, "Куан Дой Нян Зан". Кукольного вида красавица оглянулась и на чистейшем русском языке ответила:
- Мы не понимаем по-русски!
С тех пор они, по-моему, изрядно размножились.
Я не против. Но только вот что: во дворе дома, где я живу теперь, восточного вида девочки презрительно удивляются тому, что моя дочка не разговаривает по-азербайджански.
Это уже новая тема, которая, конечно, никакого отношения не имеет к вьетнамцам. И к их приезду. И к размножению. Абсолютно никакого.
Удивляются, смеются, и мальчик Рустамчик ходит такой, маленький, но очень упитанный, как колобок. А точнее, как его дядя, с которым он гуляет, потому что мамы у Рустамчика нет, недавно задушили, после папы, которого я даже слышал, как убивали в 1999 году, я проснулся от выстрела: его застрелили из пистолета на углу проспекта Стачек. Говорят, что он держал все местные магазины и продавал в них наркотики после семи часов. На дерево, возле которого его бизнесу был положен конец, приколотили кладбищенскую дощечку, и она провисела целый год, в цветочном окружении.
А потом пропала.
Горе, короче говоря.
Символы Бедности
У нас во дворе гуляют Символы Бедности.
Во всем мире Символам Бедности положено рыться в помойном баке.
Они и роются. Товарный знак отрабатывают.
Я не хочу сказать, что все это ерунда. Какая-нибудь бабушка, очень возможно, и вправду ищет хлебушек.
Но только сдается мне, что подавляющее большинство роется в баке, потому что нравится.
Я часто вижу, какие сложные вещи они оттуда тащат. Какие-то радиодетали, схемы с болтающимися проводами, дощечки.
Такое с голодухи-то и не придумаешь взять.
Потом конструируют безумные машины для воздействия на соседей космическими лучами.
В доме напротив как раз живет один человек, который давно жалуется. Он ученый, ночами не спит, книжки читает. Во всем доме, бывает, огни погашены, а у него лампочка горит.
Я с ним однажды познакомился, и он сразу сказал, что КГБ обрабатывает его психическими лучами.
Но это, конечно, не КГБ. КГБ обрабатывает целую страну единым чохом, на черта ему этот ученый.
Это помоечный пенсионер-радиолюбитель что-то изобрел, а в патентном бюро его, как и полагается, послали на хер.
Так что все гораздо сложнее, чем кажется. Речь идет о философии, образе жизни, внутренней склонности. Парижские клошары, например - это ж отдельная категория существ, гордых и независимых. Один к моей жене, помнится, подошел на Северном вокзале. Очень галантный, настоящий француз. Ногти черненькие, в глазах чертики. Сеточку держит в руке, а в ней - бутылка красного вина и длинная булка торчит. "Мадам не откажется со мною позавтракать?"
Это не Символы Бедности.
Символ Бедности - это я. Полез сегодня в карман, пересчитал мелочь и ужаснулся.
Хумма
Возможно, что судьба улыбнется, и мне поручат переводить Всемирную Историю.
Это очень хорошо. Я очень люблю Всемирную Историю - в основном, по причине смутной неудовлетворенности, корни которой уходят в отрочество. Мои исторические познания, видимо, неполны. Я могу судить об этом по учебнику для 7 класса, который хорошо помню.
Он начинался с описания жизни первобытных людей. Поскольку история была не всего мира, а только шестой его сухопутной части, то эти славные племена водились, вероятно, где-то на Волге или в Подмосковье.
Основной фигурой в том поразительном повествовании был Хумма.
Дословно я, конечно, не вспомню, но там было написано примерно так: "Горит костер. Его окружили древние люди в звериных шкурах. Они греются и вспоминают удачную охоту. Но чу! Трещат сучья, скрипят деревья! "Хумма идет, Хумма! Идет огромный Хумма!" - слышатся крики. Люди вскакивают... "
Вскоре выяснялось, что под Хуммой разумеется мамонт.
Меня еще тогда завораживала документальная лихость, с какой пересказывалась эта давняя история. Я никак не мог сообразить, какие мозговые цепи включились в сознании авторов, чтобы произвести умозрительное фонетико-лингвистическое подобие тогдашних речевых оборотов. Я восхищался их уверенностью в звучании и самом существовании Хуммы.
Дальше Хумме, как и следовало ожидать, приходил заслуженный конец, из чего делался дальнобойный исторический вывод: "Кто с мечом (с бивнями, с хоботом) к нам придет, от меча (бивней, хобота) и погибнет". И разворачивалась собственно история государства, которая после такого начала не могла не оказаться победоносной и поучительной.
А преподавала нам эту историю одна молодая учительница. Уже тогда нам было видно, что к умственной деятельности она совершенно не приучена. Сейчас, оглядываясь, я думаю, что это еще снисходительно сказано. У нее было лицо деревенской Барби, скрытое под толстенным слоем белил, румян, помады и туши.
Входя в класс, она застывала на пороге, молча созерцала происходящее и надрывно, с сентиментальным пафосом изрекала:
- Наглые...
Потом она переходила к уроку, который состоял в чтении глав про Хумму и его вочеловечившихся продолжателей, недружественных нашему народу.
Однажды она шла по проходу между партами, и мой сосед, вдруг возбудившись, взял и харкнул ей прямо на юбку. Попал в эрогенный пояснично-крестцовый отдел.
Который, чувствительный к прикосновениям, ощутил передаточную пульсацию плевка и мгновенно сомлел.
Томно и мечтательно улыбаясь, она завела наманикюренную руку за спину, стала медленно поворачиваться.
Я уткнулся в книгу и стал зачем-то подчеркивать Хумму в качестве сразу подлежащего, сказуемого и определения.
Канарис
Если я правильно понял, в наших школах постепенно возвращаются к самому главному: военно-патриотическому воспитанию.
Это очень хорошо, потому что иначе образование будет неполным, и школьные годы не будут вспоминаться как нечто прекрасное и неповторимое. Я, например, каждый день вспоминаю своего военрука. Это был маленький морской колобок в чине полковника, которого за его подводный образ службы дали прозвище Канарис.
Я уже знаю, что стоит заговорить про военруков, как сразу со всех сторон полетит: "А у меня! ... А у нас! ... " Потому что тема неисчерпаемая. Но, смею заметить, такого Канариса, какой был у нас, не было ни у кого. Никто же не станет отрицать возможность уникальных явлений - рогатого поросенка, скажем, или беременности в доме престарелых. Вот и Канарис рулил, как принято выражаться.
Во-первых, он плохо разбирался в падежах, родах и прочих мудреных штуках. Например, он говорил: "метание ручного граната", "отравляющие газы особенно опасны в лесной момент оттаивания снега", "главная корабельная старшина" и "марш перед боевой знамя части" (это разновидность поощрения). У меня была целая тетрадочка, куда я все писал, но она потерялась.
Если ему говорили про "скрещивающийся огонь", то он, обладатель двух собак, поправлял нас: "Скрещиваются только животные". А если ему называли "подглядывание" в качестве одного из методов разведки, то он возражал: "Подглядывают только в туалете!"
И строгий был. "Баранов! Сейчас я тебя вызову, сниму штаны…" А тот ему, неблагодарный, в ответ: "Вы мне не симпатичны!"
Во-вторых, он по собственному почину выпускал стенгазету "Патриот Родины", куда писал белые стихи:
"Получат отпор любые агрессоры,
Откуда бы они не исходили".
"Мы шли сквозь дым и пожарищ".
"Над мирным небом стран социализма
Царят мир и счастье на земле".
Кульминацией военно-патриотического образования была поездка на стрельбище в Дибуны.
Она так и врезалась мне в память: маленький автобус; Колобок-Канарис, затянутый в кожаное пальто, сидит к нам лицом. Толстые ножки расставлены, ширинка расстегнута, в ширинку вложены перчатки.
А мы хором поем: "Наши жены - пушки заряжёны!"
Хорошо!
Пора все это вернуть.
Глупости
Есть одно распространенное заблуждение. Оно гласит, что всякие глупые вещи мы совершаем по молодой дури.
Когда я учился во втором классе, я запихнул себе в нос пуговицу.
В пятом классе я сделал из зонтика парашют и прыгнул с крыши помойки.
В седьмом классе я изготовил огнемет из парфюмерного баллончика.
На втором курсе медицинского института я разогрел на водяной бане закупоренную банку голубцов и ударил в нее консервным ножом.
А потом глупости вдруг кончились.
Стало ли их меньше? Не думаю. Они заматерели, напитались солидностью. Называются - Жизнь.
Семейный Мемуар
Мой дядя не кто-нибудь, а двухметрового роста приборостроительный инженер в очках, немного похожий на Шостаковича.
Образ его жизни вынуждает меня подводить некоторые итоги. Что поделаешь, за все приходится платить.
В восьмидесятые годы и в начале девяностых дядя, как только случался август, исправно расставался с ненавистной Москвой и приезжал к нам на дачу, попить в карельских лесах. Отчим мой старательно угадывал дядины нехитрые желания и всячески им потакал.
Угодивши в лес, дядя скучал и томился.
Особенно моя матушка, то бишь егойная сестра, наказывала его за вчерашние подвиги. Подвергала, как он выражался, остракизму. Так, например, они с отчимом не слишком запомнили путч 1991 года и вообще плохо поняли, что произошло. Зато потом, гуляя по лесу, дядя муторно сокрушался:
- Пугу жалко. Жалко Пугу! Нечем Пугу-то помянуть, да. Помянуть бы Пугу! Да нечем.
Потом срывался на хвойно-лиственный промискуитет:
- Погулять так... подрочить на березку...
Вообще, он часто грезил о заблудшей овечке, которую, подобную Аленушке, найдет нечаянно в какой-нибудь в дремучей чаще и примется утеш
